Annotation

Авантюрный роман воспитания пятнадцати человек (18+)

- Альфина и Корнел

- Пролог

- Том I

- Глава 1. Птицы разного полёта

- Глава 2. Невиданные удовольствия

- Глава 3. La pratique rend parfait

- Глава 4. Должные меры

- Глава 5. Как выпускают пар

- Глава 6. Чужие разговоры

- Глава 7. «Какой я тебе Гныщевич?»

- Глава 8. Январские ветры

- Глава 9. Бесчестие

- Глава 10. Граф в белом

- Глава 11. Курочка по зёрнышку

- Глава 12. Социальная психология

- Глава 13. Люди столь юного возраста

- Глава 14. Пробка

- Глава 15. Дела сердечные

- Глава 16. О теле, душе и даже перемещении по небу

- Глава 17. Ни капли стыда

- Глава 18. Игрушки

- Глава 19. Павлины и навоз

- Глава 20. Аферисты

- Глава 21. Шаги войны

- Том II

- Глава 22. Электричество и первоматерия

- Глава 23. Жизнь за витражами

- Глава 24. И полетело кувырком

- Глава 25. Жужжание

- Глава 26. Плеть промолчал

- Глава 27. Без sentiments

- Глава 28. Высказывание

- Глава 29. Кораблик

- Глава 30. Худшая ситуация, в которой только может оказаться джентльмен

- Глава 31. Безымянное чувство под названием «гордость»

- Глава 32. Алмазы

- Глава 33. Человек может всё

- Глава 34. Барон Копчевиг был довольно неплохим дядькой

- Глава 35. Злодеев не существует

- Глава 36. Опека

- Глава 37. Мышление перспективами

- Глава 38. Способ отвлечься

- Глава 39. Генриетта

- Глава 40. Но как

- Глава 41. Парадоксы Приблева

- Глава 42. Что считать предметом мечтаний

- Глава 43. Красоты не отыщешь

- Глава 44. Par force brute

- Глава 45. Правила игры в нарды

- Глава 46. Отражение небес

- Глава 47. «Революция. Шампанского!»

- Глава 48. Этот снег никогда не растает

- Том III

- Глава 49. Хоронить

- Глава 50. Гад

- Глава 51. Симптомы болезни

- Глава 52. Телеграмма

- Глава 53. Анатомический театр

- Глава 54. Учение о прогрессе

- Глава 55. Кошмар хэра Ройша

- Глава 56. Патриархи, древние и летописные

- Глава 57. Супруга господина Туралеева

- Глава 58. Повинуясь камертону

- Глава 59. Быть может, пора остановиться

- Глава 60. Потребность цепляться

- Глава 61. Души нет

- Глава 62. «Я вернулся в свой город»

- Глава 63. Накануне

- Глава 64. Как по нотам, часть первая

- Глава 65. Как по нотам, часть вторая

- Глава 66. Как по нотам, часть третья

- Глава 67. Как по нотам, часть четвёртая

- Глава 68. Уборка со стола

- Глава 69. Пока цел «Пёсий двор»

- Глава 70. Только совесть, только укор

- Глава 71. Старый друг лучше

- Глава 72. Справедливость

- Глава 73. Изящество и сложность мышления

- Глава 74. Не давать человеку умереть в одиночестве

- Глава 75. Новая жизнь

- Глава 76. Посреди руин

- Глава 77. Элизабета переплела волосы

- Глава 78. Та ещё картинка

- Том IV

- Глава 79. Как чахнет половина зимних деревьев

- Глава 80. Перед отъездом в неизвестность

- Глава 81. Сорок тысяч девятьсот девяносто две

- Глава 82. Естественная очерёдность

- Глава 83. «Что?»

- Глава 84. Незадавшийся день

- Глава 85. Меня зовут Гныщевич

- Глава 86. Велико отечество

- Глава 87. Старая память

- Глава 88. Юношеский реализм

- Глава 89. Призраки

- Глава 90. Никакие не чудовища

- Глава 91. Зрачки у лихорадочного

- Глава 92. Сила слова

- Глава 93. Кружок отличников

- Эпилог

Альфина и Корнел

«ПЁСИЙ ДВОР», СОБАЧИЙ ХОЛОД

Здравствуйте, уважаемый читатель. Перед вами роман в четырёх томах «„Пёсий двор“, собачий холод». Разъяснения, что к чему, ищут по адресу http://pesiydvor.org/

«Пёсий двор» — развлекательное чтиво, но и к выбору развлекательного чтива следует подходить со всей ответственностью, всецело сознавая возможные последствия встречи с развлечением. Сие же развлечение предназначено лишь для тех, кто достиг совершеннолетия, будьте внимательны.

Лиц совершеннолетних, но подмечавших за собой склонность оскорбляться, возмущаться и нравственно страдать из-за несоответствия художественного вымысла своим ценностным установкам, мы тоже попросили бы воздержаться от чтения «Пёсьего двора». В книге не содержится брани, графических изображений насилия и прочего макабра, однако содержатся спорные мнения (ибо мнения всегда спорны) и поступки. Никто из героев не задуман как пример для подражания. Если вы всё равно опасаетесь, что чтение может смутить ваш ум и сбить вам ориентиры, пожалуйста, воздержитесь от оного.

Спасибо за понимание.

Пролог

— Брось ты это, Саша.

— В смысле?

— Брось, говорю, такое паскудство. Зачем тебе? Думаешь, человека убьёшь, и дела его сразу перечеркнутся? Тви́рин первый же с тобой и согласится, да не так это. Хоть режь меня — не так.

Для убедительности Хикерáкли взмахнул насаженным на вилку грибочком, но его сиятельство граф Александр Метелин остался непреклонно пьян. Вот ведь человек, ничем его не возьмёшь!

Но зато похорошел-то как нынче, разрумянился, что пресловутый грибочек. Вот уж кому время прошедшее на пользу угодило — это ежели не считать, значится, прилёгшего подле его руки револьвера.

— Не сразу, а ведь именно что перечеркнутся, — упрямился Метелин. — Не отменятся, дырами зиять продолжат — это я как раз хорошо понимаю. Но, Хикерáкли, леший тебя дери! Убить человека — единственный верный способ его дела остановить. Чтобы больше ни разу, никогда, нипочему. Что-то, быть может, ещё доживёт на инерции, но инерция угасает — а когда она угаснет, появится шанс, что дальше всё у нас будет как-то иначе. Без всей этой дряни.

— А тебя кому потом останавливать? А? И того, который тебя остановит, кому? — попытался втолковать ему Хикерáкли. — Или не соображает твоя башка, что Революционный Комитет с того и начался — с желания остановить? Глупости остановить, жадность, кумовство да дурь… Саша-Саша. Али думаешь, что в людских грехах Тви́рин виноват?

Цокая каблуками по брусчатке, за окном протрусили куда-то солдаты. Задержали плешивого типчика при тележке, на коего не имелось, по разумению Хикеракли, никакого приказа. Хотя он разве каждый приказ изучил? Так ему и рассказали, держи карман, складывай серебро столовое.

Задержали, допрашивать начали — оп-оп, вот и укатилась с уклона тележка, а потом и вовсе перевернулась. Хохма!

Владелец «Пёсьего двора» на солдат, однако же, покосился с неприязнью — видать, всё не избавится от памяти о деньках, когда коренная его клиентура, то бишь студенты, в Петерберге первыми виновниками всех бед да хворей почитались, по какому поводу солдатики в кабак захаживали с намерениями сплошь строгими. Да только зря косится! Вон, послушал бы его сиятельство: виновник — Твирин, а с «Пёсьим двором» всё как было ладно, так и осталось. Лавки — деревянные, кружки — пивные, завсегдатаи — при поясах студенческих, болтовня — за самое горячее да живо, как говорится, трепещущее.

Что перевернётся Петерберг, что на лапках задних грифоний вальс пропляшет, «Пёсьему двору» всё одно.

И в этом для нашего брата, конечно, наблюдается спасение-с.

— Твирин виноват в том, в чём виноват, — Метелин переложил папиросу из одной руки в другую, потому как первую в пылу спора обжёг. — Каждый человек виноват в том и только в том, что сделал сам — с городом ли, со всем миром, с самим собой. Мне и в голову бы не пришло на кого-то одного вешать всех псов разом. Но и без этого остаётся действительная, своя собственная и потому неотменяемая вина. Быть может, я спешу с выводами, я готов признать. И всё же выводы — нужны. Задумываться о — наказании? искуплении? — задумываться о последствиях ведь кто-то должен. Хорошо, пусть не я. Но вы-то сами задумываетесь?

Ишь какой, искупать тут выдумал. Купальщик сыскался. Будто это Хикеракли всё учинил! Да вовсе он простой студент — сам, глядите, при поясе, чин по чину. А что кабатчик на него всё пялится да водку бесплатно подносит — то не Хикеракли устроил, а людская лизоблюдская натура.

Только больно уж прямо Метелин смотрел. Так смотрел, как ежели решился уже; не спрашивать явился, а так, духу разве набраться. Есть в мире подобная порода, и не Петерберг ли первейший её рассадник? Хикеракли-то — человек простой, маленький, даром что с дармовой водкой, а и он из такой же породы выходит, если по делам посмотреть.

— Да нет в этом мире ни наказаний, ни искуплений, — тихо заметил он.

— Когда ты о них не думаешь, они не…

— Я не думаю?! — закричал Хикеракли. — Саша, да я один тут думаю! Будь моя воля, по-твоему, вышло бы так и с Городским советом, и с наместником, и с… — не стал договаривать, плюнул на это дело. — Эх, да по моей воле мы б знаешь в каком городе жили? Мы б вообще в городе не жили, вывез бы всех в степь Вилонскую — кра-со-ти-ща! И трава до горизонта… А ты наливай, чего сидишь.

— В Вилони я б тебе водку не наливал, — примирительно заметил Метелин. — Там вообще водка-то есть? Там хоть что-нибудь есть? Сравнил тоже — город-то с концом мира! Город — он же мир человеческий, а в человеческом мире, в отличие от твоей глухой Вилони, без наказаний и искуплений никуда.

— Да что ты о Вилони знаешь, — пробурчал Хикеракли и выпил, — что ты вообще знаешь. Твирина он убивать собрался, держите меня четверо! Знаешь ты, кто такой Твирин?

— Я тебе своё мнение по вопросу сегодня уже высказывал. Наглец зарвавшийся, выскочивший невесть откуда на беду Охране Петерберга.

— Мальчишка он. Как и все мы.

Метелин нахмурился. А то как же! Револьвер мы навострить готовы, мнение мы имеем, а в делах городских разобраться — это уж не по нашему уму работа.

Ну, помотав головой с досады, Хикеракли и выложил графу Метелину, кто есть Твирин такой. Метелин в лице переменился не слишком, но залепетал про «да ведь это же» и «насмехаешься надо мной, да?».

Хикеракли бы и рад насмехаться, ибо вот где хохма почище тележки под окнами. Почище и арестов добрых людей, и расстрелов ихних, и комитетов этих окаянных, и прочей дури, которую надо было остановить. Всем хохмам хохма!

Она же быль.

— Не расхотел крови? — всмотрелся он в метелинское смущённое лицо.

— Вздор какой, чепуха, — затряс головой тот. — Не бывает так, Хикеракли. Вчера мальчишка мальчишкой, а теперь, так скоро…

— Посмотри на себя, Саша, — перебил его Хикеракли и сам поразился тому, как твёрдо звучит голос. — Посмотри на меня. Да не криви морду, лучше посмотри. Видишь? Ведь можно же вместо Твирина любого… Да если ты пойдёшь стрелять, то и тебя можно! У тебя ж есть жизнь, как говорится, новая, другая, вот её и живи. А на нас не гляди.

— На вас не захочешь, а всё равно смотреть будешь — столько шуму.

Метелин глаз не отводил, но Хикеракли того и не желал. Желал он Метелину собственную голову на плечи перецепить, чтобы тот сам на красоты петербержские полюбовался и понял, чего не понимает.

За окном солдаты завершали конфискацию тележки. Хозяин «Пёсьего двора» шёпотом отправил мальчишку в погреб за новой бутылкой холодной водки. Его сиятельство граф Александр Метелин был крепок телом, здоров душой и полон решимости использовать револьвер по делу.

Порядок вещей, устав колебаться, застыл накануне самого страшного события в истории Петерберга под странным, но уютным, как «Пёсий двор», углом.

— Э, пустое это, — постановил Хикеракли. — Ты налил? Мо-ло-дец… Дай-ка я тебе лучше сказку расскажу, я сказки шибко полюбил нынче. Ну чего пялишься? Послушаешь — сразу всё и поймёшь. — Он опрокинул в себя стопку, прокряхтелся в рукав и начал: — Вот-с, значит. Жил на свете мальчик, и были у него… ну, пусть папаша, сват и брат. И всё хорошо, а то как же, и по бабам, как говорится, и пожрать имелось чего. А потом как-то раз приходит к ним из лесу волк… да в деревне они жили, неважно! Приходит, значит, волк. Почему приходит? А потому что такая вот она, волчья суть. И говорит… Ну я тебе диалоги пересказывать не стану, да и не было диалогов, мальчик умный был, сам всё понял, без слов. Волка кормят ноги и такие вот мальчики. Ну поплакал он да и отдал ему папашу. А что? Остальным ведь жить надо. Только волк папашу съел, а сам как был, так и стоит, пуще прежнего зенками сверкает. Не наелся, значит. Дальше всё ясно — сказка ведь, в сказке так и причитается, отдал мальчик свата. У волка слюна течёт, а сам он… даже и не рычит, зачем ему? Мальчик-то умный. В общем, тоже не спасло. Мальчик уже думать начал: может, мол, я что не так делаю? Что это такая за биология, что не нажрётся всё тварь? Ну а с другой стороны — ты двоих человек уже ему скормил, умник, давай теперь ещё, как говорится, по-реф-лек-си-руй! Ясен пень, не рефлексировал. Поплакал-погоревал да и скормил волку брата. Тот облизнулся — только косточки хрустнули.

Только и хрустнули, да-с.

Метелин заморгал в недоумении.

— И каков же финал?

— Финал? — Хикеракли почти рассмеялся, только вот не тянуло его что-то на веселье. — Не знаю. Хотел бы, да не знаю.

— Ну и сказки у тебя нынче! Лучше б к прежнему шутовству вернулся. Впрочем, леший даже с этим. Сказке, Хикеракли, полагается внятный финал с изменением одного состояния на другое. Итак, отдал ему мальчик брата… А что волк?

Вот ведь человек! Ни шиша ж не понял, а вопрос как-то сыскал самый правильный, самый, как говорится, благородный. Вечно все про мальчика да про мальчика, а что волк?

Почему никто никогда не интересуется волком?

Хикеракли хотел бы Метелину голову свою перецепить, да не перецепляется; хотел бы хоть словами объяснить, да пьяный язык ворочался без охоты. И потому он раскинул руки как можно шире, чтоб указать разом на все соседние лавки, на весь «Пёсий двор», на весь Петерберг, и, как уж смог внятно, ответил:

— А волк — вот он, Саша.

Том I

Глава 1. Птицы разного полёта

Пятьдесят минут, то есть почти час, в сутки — это шесть часов в неделю, недовольно говорил ему Юр. Шесть часов в неделю — половина рабочего дня. Если бы Сáндрий тратил то время, что занимает дорога от Института имени Штейгеля до исторической Академии, на чтение профильной литературы, сложностей с квалификацией бы не возникало. Начинать всегда тяжело; терпение и труд — лучшие союзники молодого врача. Не следует забивать себе голову всякой чепухой. Тем более — той, одна дорога до которой занимает лишний час в сутки.

Сáндрий мог бы парировать, что широкое образование ни в коей мере не следует называть чепухой, но Юр был в своём праве. Сам он пять лет не разгибал спины и сумел закончить Штейгеля с почётной грамотой и рекомендацией, открывавшей ему самые солидные двери Петерберга. Пожалуй, даже чопорные Ройши не осмелились бы выгнать юного доктора с подобной бумагой. Впрочем, спешить Юр не стал, а вместо этого предпочёл задержаться в аспирантуре, благо отцовской практики семье хватало на безбедную жизнь.

Пять лет Юр находил время и на то, чтобы давать брату весьма серьёзное образование. Уже на второй день учёбы, пробежав глазами перечень литературы, Сандрий понял, что обгоняет своих однокашников почти на полтора курса. Он мог бы заметить, что это несколько развязывает его руки и даёт определённое право посещать не все лекции.

Терпение, труд и практика, строго говорил Юр. Особенно в отсутствие природной склонности к медицине. Вводные лекции с эффектным препарированием лягушки, должные очаровать молодых студентов, пожалуй, и в самом деле можно не посещать, но освободившееся время следует потратить на чтение профильной литературы. У Юра в кабинете её хватает, он дал брату копию ключа.

Октябрьское солнце пекло Петерберг в уютной печи, и Сандрий в который раз почувствовал, что воротничок мучительно пилит его успевшую уже вспотеть шею. Как страницы учебника по общей морфологии человеческого тела, улочки и лесенки Людского района норовили увести в сторону и закончиться чем-нибудь неожиданным — не то тупиком, не то светлым сном про жизнь, которая не пилит шею воротничком.

Сандрий до сих пор не пропустил ни одной значимой лекции. Но в прошлый четверг препарирование очередного лягушонка демонстрировал молодым студентам сам Юр, и это оказалось немного слишком. Сандрию было неловко. В большой аудитории нетрудно затеряться, и Сандрий не был единственным, кто не поднял руки, услышав очередной несложный вопрос, призванный скорее наладить связь со слушателями, чем всерьёз проверить их знания. Пожалуй, подними он руку, вышло бы только хуже: полагалось ли Юру спросить именно его? Полагалось ли предпочесть кого угодно другого?

И всё же Сандрию было неловко.

В прошлый четверг он не поднял руки. В четверг нынешний Юр за завтраком окинул его очень прямым взглядом и сухо сообщил, что дворами можно дойти за двадцать пять.

Всегда предусмотрительный, всегда точный, он даже успел набросать простенькую схему.

Теперь же, отражаясь в неожиданных стёклах доселе невиданного им кабака, что спрятался на цокольном этаже одного из домов, и созерцая, как из-за угла выплывают желтоватые стены Йихинской исторической Академии, Сандрий думал, что от этого негласного позволения ему вовсе не стало легче. Пожалуй, даже сложнее. Пока посещения дополнительного учебного заведения были его юношеской забавой, эдаким бунтом против жизненного уклада, тем они и оставались: забавой. Развлечением и отдыхом от перечня костей человеческого черепа. Но теперь — теперь ничего не изменилось, но в то же время Юр будто признал, что способно.

Дед Сандрия был врачом. Отец Сандрия — врач. Старший брат — врач.

Что может выйти из самого Сандрия?

Академия давала передышку. Там не было в числе лекторов молодого аспиранта Юра Придлева. Там не было скелетов из пластической глины, странных устройств для электрического воздействия на некоторые зоны мозга и тяжёлых, исписанных имперскими терминами конспектов. Туда приходили послушать интересные истории о жизнях людей, не обременённых воротничками. Туда — в отличие от Штейгеля — пускали всех желающих получить образование.

Сандрию казалось, что даже будь его дед историком, будь его отец историком, будь Юр историком, Академия всё равно не сумела бы обернуться скучной.

На широких гранитных ступенях, щедрым жестом выкатившихся из арки между колоннами, было почти пусто. Странно; впрочем, Сандрий быстро сообразил, что, сократив дворами путь на целых двадцать минут, он всё равно явился в середине лекции — да в такое время, когда пробираться на неё уже не имело никакого смысла.

Воротничок злорадно вцепился в шею.

В дальнем конце лестницы, между колоннами у самого входа, в совсем не уличном кресле сидел с книгой некий мужчина средних лет, высокий и недовольный — наверное, один из преподавателей. В ближнем лениво грелась на солнцепёке кучка студентов. Сандрий приходил в Академию далеко не каждый день, да и уходил быстро, сразу после лекции; ему почти не довелось завязать здесь знакомств.

Он растерянно повертел головой.

Попытаться позубрить перечень несчастных черепных костей? Глупо без наглядного пособия, да и не задержится ничего в голове, которую так приятно продувает тёплый октябрьский ветер.

Конечно, Юр прав. Разумнее было отправиться домой и там, без искушений, попытаться превратить лучших союзников молодого врача в настоящих друзей. Природа не наделила Сандрия талантом, но трудолюбие и прилежность от таланта не зависят. Ему ведь повезло родиться Придлевым — повезло родиться в приличной, уважаемой семье с хорошим именем. Повезло к совершеннолетию получить крепкое домашнее образование, тогда как далеко не все его сверстники умеют даже читать. Повезло родиться мальчиком и потому иметь шанс на образование институтское. Если он подружится с трудом и терпением, то будет вхож в аристократические дома как личный врач.

Если же он вместо этого продолжит бродить по ступеням Йихинской Академии, то только подведёт семью.

— Эй, Сашка, чего нос повесил? — разнеслось по двору. — Иди сюда, Сашка!

Сандрий не сразу и понял, что обращаются к нему. Кричал один из студентов; всего их было четверо, но трое просто стояли на ступенях, в то время как четвёртый вольготно разлёгся на парапете.

— Или тебя не Сашкой звать? — снова воззвал лежащий.

Пока Сандрий шёл в их сторону, он сообразил, откуда его могут знать по имени: одним из четвёрки был Коля Вáлов. Вáлов, как и сам Сандрий, в Академии не учился, а лишь посещал её время от времени; спеша как-то раз после окончания лекции по другим делам, они и заговорили. Коля по примеру собственного отца учился в Инженерно-кораблестроительном училище; в Академию же иногда заходил «с друзьями».

Видимо, пресловутые друзья Сандрия сейчас и подозвали.

Смотрелись они, надо заметить, весьма странно — пожалуй, даже экзотично. С Валовым Сандрий решился заговорить, потому что это показалось ему вполне уместным: он и сейчас был при хорошо выглаженном пиджаке и узком галстуке, в тоненьком, почти щегольском пенсне; разночинец и есть. Лица его не покидало выражение некоторой чрезмерной и почти комичной серьёзности; однако просидевший всё детство над книгами брата Сандрий подозревал, что дело тут попросту в плохом зрении: щегольское пенсне вынуждало Валова постоянно чуть запрокидывать голову, что придавало ему выражение не вполне естественного высокомерия. Не отталкивающего, впрочем.

К друзьям Валова Сандрий приглядывался теперь с изрядной долей любопытства, будто хотел обсчитать и взвесить сходства. Вот только дельных, говорящих сходств с наскоку обнаружить не удалось, в голову лезли сплошь глупости. К примеру, все здесь — кроме лежащего, коего рассмотреть не выходило, — были как на подбор светловолосы. Пепельная шевелюра самого Валова бросалась в глаза ещё при первом знакомстве; но и два друга его, пожалуй, могли бы называться блондинами — вот и вся общность. Один был коренастый, стоял в развалку и по рукам казался рабочим; простецкая его манера держаться могла бы смутить Сандрия, но впечатление сглаживал взор — наимягчайший и дружелюбнейший. Второй же — наоборот, весь какой-то узенький, бледный, с прозрачными травянистыми глазами; с учётом того, что безрукавый его сюртук был тем глазам в тон и словно бы шился аккурат под студенческий пояс, в нём угадывался человек состоятельный и благовоспитанный.

Третьего друга Валова — того, что разлёгся на парапете, — блондины пока загораживали.

На подошедшее новое лицо они смотрели, пожалуй, выжидательно.

— Сандрий, с вашего позволения, Придлев, студент Института имени Штейгеля, — отрекомендовался Сандрий с полупоклоном, после чего несколько нерешительно протянул руку Валову: — Приветствую.

Валов улыбнулся и руку пожал.

— Ну что ты, Сашка, как неродной? Или всё-таки не Сашка? Сандрий… — задумчиво протянул лежащий, не предпринимая попытки сесть или хотя бы посмотреть на собеседника. — Ну пусть бы и Сандрий. Хикерáкли.

— Будьте здоровы, — рефлекторно кивнул Сандрий и немедленно ощутил, как от привычной несмешной шутки челюсть свело оскоминой. Впрочем, он действительно только задним умом сообразил, что лежащий студент так, видимо, представился.

Хикеракли в ответ на это мгновенно прервал своё вольготное лежание, вскочил с парапета, в полсекунды оказался прямо перед носом у Сандрия и схватил того за галстук. Глаза его сверкали.

— Вы, сударь, сейчас оскорбили национальную пихтскую гордость! — бешено рявкнул он, посверлил немного Сандрия взглядом, после чего вдруг задумчиво поджал губы. — Бы. Оскорбили бы, если бы она существовала. Хикеракли — это моё имя. А «будьте здоровы» — это в Штейгеле такой юмор? Как-то, по-моему, не особо.

— По-моему, тоже, — честно согласился Сандрий, поправляя галстук.

Когда Хикеракли встал, сделалось ясно, что он чуть ли не на полголовы Сандрия ниже. И, в отличие от своих приятелей, не блондин. А впрочем, может, и блондин: навскидку было затруднительно подобрать верное слово; пожалуй, хотелось отметить, что волосы Хикеракли не зелёные. С другой стороны, разве так про людей говорят? Ведь не приходит же в голову заявить, что солнце, пожалуй, не синее, а вода, знаете ли, нынче у нас мокровата.

Тем не менее, хоть зелёными они не были, но были сизыми, что ли, — странного цвета, точно у культуры плесени, прижившейся на человеческой голове. И глаза тоже странные — тёпло-коричневые, с кирпичной рыжиной.

В сочетании с низким ростом всё это наводило на мысли о, в самом деле, пихтах. Сандрий слышал, что где-то в Росской Конфедерации вроде бы есть такая народность, но вживую никогда с ними не сталкивался — и уж тем более не верил, что волосы действительно могут быть, гм, зеленоватыми.

— Сразу-то на всего не пялься, на завтра не останется, — хмыкнул Хикеракли и бодро запрыгнул обратно на парапет. — Смотри, у меня чего получше есть.

На сей раз перед носом Сандрия оказались подошвы сапог. «Та нога», — гласила левая, красная. «Не та нога», — спорила правая, синяя.

— Отпечаток на земле получится зеркальным. Следовательно, письмена сии нужны не для того, чтобы оставлять следы, а для того, чтобы демонстрировать их желающим прямо в лицо, — откомментировал Сандрий.

Хикеракли снова хмыкнул.

— Дык а я чем занимаюсь?

— Не представляешь нас, — спокойно заметил ему коренастый блондин.

Хикеракли с картинной медлительностью перевёл на него взгляд.

— Это потому что всё ценное Сандрий уже увидел. — Он выделанно вздохнул и ткнул пальцем правой руки в стоявшего от него слева коренастого блондина: — Дрáмин. — Левая рука указала на стоявшего справа блондина в зелёном: — Скопцóв. Они мои лакеи, и им очень приятно.

— Скопцов? — не совсем, пожалуй, вежливо переспросил Сандрий, пожимая протянутые руки. Хикеракли, видимо, полагалось пожать разве что пресловутую ногу.

— Скворцов, — всё так же спокойно поправил Драмин.

— Дмитрий Ригорьевич, — воздел Хикеракли перст. — Ригорьевич. Понимаешь?

— Сын того самого…

— Генерала Ригория Скворцова, да. Быть детищем командования Охраны Петерберга ещё обременительней, чем носить аристократический титул. Поэтому он скрывается. И потом, — заговорщически понизил голос Хикеракли, — посмотри на его лицо. Как по мне — вылитый Скопцов.

Сандрий посмотрел на лицо Скопцова и отчётливо увидел, что вся эта чепуха — что он, мол, скрывается — не имеет ничего общего с действительностью. При этом происхождение вроде бы объясняло сшитый по заказу богатый сюртук, но совершенно не объясняло, почему на нём надет студенческий пояс. Сын генерала Скворцова, выходит, не в Охране Петерберга?

Сандрию-то казалось, что военные любят передавать своё дело по наследству ещё сильнее, чем врачи.

А впрочем… А впрочем, ведь и правда Скопцов — ведь и правда до сих пор не произнёс ни единого слова и смотрел почти испуганно, робко. Такого не представишь на коне, тем более — с ружьём.

Тяжело ему, наверное, быть сыном генерала.

— Это ты, Хикеракли, наш лакей, — возразил Валов, и Сандрий с удивлением отметил, что выделанная серьёзность с него вся в одну секунду вдруг слетела. — Если уж на то пошло.

— Бывший лакей, — ничуть не смутился Хикеракли. — Хозяева меня, прознав про тягу к науке, отпустили. Плакали, конечно, умоляли остаться, но пихт в узде не ходит, пихт сам водит за узду!

Слуга, сын инженера, сын генерала и, кажется, всё-таки простой рабочий — вместе, у одного парапета. И вот ещё что характерно: представляя друзей, Хикеракли и не подумал указать на сословие; будто бы обозвать Скворцова Скопцовым важнее, чем сообщить, кто он такой и откуда родом. Сандрию стало неловко за то, как официозно он сам с ними раскланялся.

— Мы сидим тут, радуемся жизни на солнышке, смотрим — а родимые ступени Академии марает какой-то студиозус не из наших, — прочитав его мысли, былинным тоном сообщил Хикеракли. — Кто такой? А Коля говорит: такой и такой, штейгелевский. Весь почти в слезах, что со своей лекции ушёл, а наша ещё не началась.

— Так уж и в слезах, — смутился Сандрий.

— Вот я и думаю: Сашка в печали, а мы ещё вторую не почали, — полностью проигнорировал его Хикеракли. — Собственно, будешь?

Вторая немедленно вынырнула из холщовой сумки, перекинутой через плечо Драмина. Плескалось в ней нечто такое, что Юр иногда позволял себе вечерком в количестве одной стопочки, только у Юра в стопочке явно плескалась жидкость подороже.

— Вы что! — в ужасе вскричал Сандрий и тут же снова смутился своей показной как будто благочинности. — Я же на лекцию пришёл, — жалко пояснил он.

Хикеракли поскучнел, но тут же, кажется, передумал.

— Воля ваша, Сандрий Ларьевич, у меня и другие желающие найдутся. Настоящий, между прочим, твиров бальзам — не золотой, зато с градусом, что называется, дополнительным. — Он закинул ногу на ногу и лирически подпёр подбородок рукой. — Я, впрочем, не из тех, кто за слова цепляется. Передумаешь — приходи.

— Сандрий Ларьевич? — опешил Сандрий. — Так вы меня знаете?

— Чай представились, — укоризненно ткнул в него пальцем Хикеракли. — И потом, кто ж не знает доброго доктора Лария Придлева?

— Я не знаю, — незамедлительно и по-прежнему спокойно, безмятежно до чрезвычайности отозвался Драмин.

— И я, — впервые подал голос Скопцов; голос этот оказался под стать всему его облику — такой же бледный, почти шелестящий.

— Вот поэтому вы мои лакеи, а не я ваш, — хмыкнул Хикеракли. — Впрочем, оно и справедливо: птица полёта не нашего. Ну, не моего и уж точно не драминского. Да и не твоего, Коленька, — ткнул он пальцем в Валова. — Разве что Скопцова и мог бы облагодетельствовать по папенькиной линии.

Валов снова вздёрнул подбородок с некоторым раздражением, будто указание на «не тот полёт» его задело. А впрочем, Хикеракли и про генерала Скворцова ведь хватил — отец Сандрия посещал исключительно аристократов, и не виделось в этом для прочих ничего обидного.

— Дело же не в том, что кто-то лучше или хуже, это просто специализация, — счёл Сандрий нужным объяснить. — И не в том, что… прочие слои общества должны обходиться без медицинской помощи…

— …А в том, что денежки аристократические почище, да и чашечка с чаёчком пофарфоровей, — беспардонно перебил его Хикеракли, — а то как же. Думаешь, мы не понимаем? Мы с понятием…

— Шут ты, Хикеракли, гороховый, — вдруг заявил Драмин и даже отвесил приятелю нечто вроде лёгкой оплеухи по действительно, пожалуй, гороховому затылку. — Сам же знаешь, что это не про деньги. Думаешь, если такой вот доктор Придлев придёт и меня полечит, какие-нибудь потом графья его к себе пустят? Им обидно будет, не по чину. И всем получится хуже.

— Ты меня жизни не учи, — буркнул Хикеракли, но спор продолжать не стал, а переключился снова на Сандрия: — А ты мне вот что скажи, Сашка: если у тебя родственники такие богатые, что ж ты сам тут как бедный родственник?

Фамильярность его, пожалуй, раздражала — а впрочем, болтать у парапета всяко было веселее, чем скучать на ступеньках и мучиться совестью по поводу костей человеческого черепа. Сандрий почувствовал пробуждение некоторой даже зависти. Хорошо ведь ему, слуге: ни тебе Штейгеля, ни домашней библиотеки… ни, пожалуй, дома. Но всё равно: никто тебя не неволит, летай себе во все стороны!

Солидному человеку и будущему врачу для аристократов каким-нибудь «Скопцовым» именоваться не полагается. И твиров бальзам вместо лекций употреблять не полагается. Если всерьёз задуматься, то не полагается, наверное, и вовсе с такими элементами разговаривать — не его ведь полёта птицы. А впрочем, Валов, кажется, не смущается. Можно же и не пить, а просто пойти посидеть или прогуляться. Не каждый день — какое там! лекции в Штейгеля скоро всерьёз начнутся! — но разок ведь можно?

— Слушай, Сашка, а где твоя бляшка? — прервал его не вполне вежливое молчание Хикеракли.

— Бляшка?

— Бляшка! — Хикеракли непристойным жестом привлёк внимание к студенческому поясу, которым была кривовато перехвачена его льняная рубаха. — Знак отличий. Йот в кружочке. Или ты чего тут делаешь?

Он по-хозяйски поманил было к себе Валова, но тот, возведя очи горе, сам указал на приколотый к лацкану значок и пояснил:

— Полные студенты носят пояса, как Скопцов и Хикеракли, — любопытно, что в своём именовании сына генерала Скворцова он вовсе не запнулся, — а нам, вольнослушателям, выдают бляшки. Как пряжки от пояса, только полегче и приколоть можно. Штейгелевскую эмблему я у вас вижу, а йихинскую не носите?

Сандрий опешил. Металлический прямоугольник с закруглёнными краями и простой, грубоватой даже гравировкой «Й» действительно виднелся и у Драмина — тот пижонски перехватил им шейный платок. Из хорошей, кстати, ткани, вовсе не по полёту рабочему… А впрочем, тут вовсе не в полётах дело, а в том, что Валов и Драмин, выходит, в Исторической Академии официально оформленные посетители, а он, Сандрий, выходит, вовсе и нет.

— Не вешай нос, мой друг sprachlos, — неудачно зарифмовал Хикеракли. — Вольнослушательство быстро оформляют.

Сандрий встретился с ним глазами и смешался окончательно. Хикеракли смотрел прищурившись; он нисколько, кажется, не усомнился в том, что новый его знакомец бляшку не дома забыл, не снимает по каким-то своим причинам, а именно что никогда и не получал.

— Какое мне вольнослушательство, — горько вздохнул Сандрий. — Вы себе представляете, сколько медикам выпадает зубрёжки?

— Но ты ведь всё равно сюда ходишь, — вовсе без увещевания, а скорее недоумённо заметил Драмин.

А ведь Сандрий, пожалуй, предпочёл бы увещевания.

— Бросьте, Сандрий, в самом деле, — решительно мотнул головой Валов. — Ничего с вольнослушателей не требуют, зато при желании можете сдавать экзамены наравне со студентами. Не сдадите — кара вам не грозит, не выгонят и стипендии не лишат, а сдадите всё — получите бумагу о том, что слушали лекции в Академии. Неужто вам — в репутационных-то целях — такая бумага не пригодится? Сходите, оформитесь. Это ведь совсем просто, можно и до начала лекции управиться. Давайте я вас до секретариата провожу, кое-что там при заполнении объяснить, пожалуй, стоит… Документы при вас?

— При мне, — растерянно признал Сандрий.

— Что ж не при вас, благословение папенькино? — фыркнул Хикеракли, но попытку ответить перекрыл нетерпеливым взмахом ладони. — Брось свои глупости, Сашка. Брось, говорю. Каши вольное слушательство есть не просит, деньжат не стоит, а ты всё равно сюда вот уже третью неделю бегаешь. Ежели тебе врачом быть, — снова подбавил он былинности в тон, — то и тем паче: надо с ранних годов привыкать к юридической точности и выверенности! Или я неправ?

— Как ни странно, прав вполне, — согласился Валов. — Даже если откинуть шутовство. Чем-то заниматься, а официально не оформлять — это разве дело? Несерьёзно.

Сандрий только хлопал глазами. Логика их звучала вполне стройно; но недавно только посетовав на нехватку увещеваний, теперь Сандрий почти испугался. Странно как-то было видеть столько энтузиазма в совершенно незнакомых людях.

А впрочем, люди к бляшке не прилагаются. Если раздружатся они так же быстро, как и подружились — то и ладно. А ходить в Академию вольнослушателем, а не просто так, — дело толковое, тут Валов прав.

— Я тут лично вовсе и не учусь, — дружелюбно признался вдруг Драмин. — Я так, за твировым бальзамом вот к ним, — указал на друзей, — прихожу. Пока бляшка на шее, не прогонят. А иногда можно и на лекции сунуться, если уж.

— Он сейчас так говорит, а сам у меня конспекты переписывает, — пробормотал неловко Скопцов.

— Не все! Тебя послушать, я заучкой выхожу, — возмутился Драмин.

Они продолжили пикироваться, а Сандрий зачарованно глядел и думал, что, пожалуй, хорошо бы было всё-таки не раздружиться. Родители не то чтобы когда-нибудь запрещали ему водиться с соседскими мальчишками, нет; но, по правде, он никогда не слышал, чтобы разночинец и сын генерала могли вот так, на равных, болтать со слугой, а то и слушаться его фамильярных тычков.

Это было интересно, и очень хотелось ещё.

Лестница не в один момент, а постепенно стала заполняться народом; кажется, в секретариат до конца лекции они с Валовым всё ж таки опоздали. Студенты бродили по-всякому: кто-то мигом побежал прочь, кто-то тоже расселся на парапетах и ступенях, кто-то раскрыл книгу, другие громко смеялись. Чёрные пояса пестрили у Сандрия в глазах, но они и правда были не у всех, зато кое-где — на сумках, на лацканах, даже на карманах брюк — отливали октябрьским солнцем бляшки вольнослушателей.

Сандрий так увлёкся фантазиями о том, как и сам отольёт всем желающим октябрьским солнцем, что упустил момент, когда Скопцов вдруг побледнел пуще прежнего. При этом он умудрился ещё и покраснеть, смутившись своего страха, но глаза его так расширились, что и безо всякого врачебного таланта Сандрий понял: он в ужасе.

— Тут, — шепнул Скопцов.

Проследив за его взглядом, Сандрий обернулся. Судя по всему, следил Скопцов за одним из студентов — чрезвычайно богато одетым молодым человеком с чёрными, как сама ночь, волосами. Тот выщёлкивал прямо по лестнице каблуками, ни на кого не оглядываясь, и впечатление производил решительное, но не особо грозное.

— Его сиятельство граф Александр Александрович Метелин! — Хикеракли вскочил на парапет с ногами и отвесил глубочайший поклон, но Сандрий подметил, что кричит он не слишком громко — внимание то есть старается не привлекать.

— Чтоб ему пусто было, — мрачно откликнулся Валов.

Про графа Александра Метелина-старшего Сандрий слышал, хоть отец его к тому вроде бы ходил нечасто. Кажется, не самая именитая аристократия. Что у них в собственности, какие-то совсем убыточные предприятия? Если уж в Академию, несмотря на разношёрстный студенческий состав, ходит и наследник Ройшей, сыну Метелина и подавно здесь показаться логично.

Но в то, что новые знакомцы Сандрия робеют пред громким именем, не верилось категорически.

— Его сиятельство граф Александр Александрович Метелин — типаж удивительный, — пояснил Хикеракли, снова усаживаясь на парапет и провожая тему своего высказывания долгим и, пожалуй, задумчивым взглядом. — Вот скажи, Сашка: чего не хватает в жизни графу?

— Свободы, — без запинки ответил Сандрий. Хикеракли одобрительно хмыкнул.

— Ну конечно, ты ж и сам такой. А чего делают те, кому не хватает свободы?

— Бунтуют.

— И мудрость оные уста рекут! Ну и третий вопрос, на добавочку: как надо бунтовать?

Тут Сандрий замялся.

— В Академию ходить, сам будто не видишь, — добродушно хлопнул его по плечу Драмин.

— В Академию ходить, — медленно повторил за ним Хикеракли, почему-то вдруг посерьёзнев. — Да. Например. Да в Академию-то тоже по-всякому ходить можно. Можно, как ты, Сашка, в человеческую жизнь нос высовывать. Можно, как Скопцов, к знаниям тянуться. Можно, как Драмин, просто. Можно, как я… по-всякому. По-всякому можно. А всякое у всех разное. Ты, Саш, поосторожней тут.

— Поосторожней? — не понял Сандрий.

— Поосторожней. Ты птица не моего полёта, но и не ихнего. Их сиятельству для подобающего имени бунта в Академию прийти недостаточно, их сиятельству размах пошире нужен.

— Деньги вымогают, — тихо пролепетал Скопцов.

— Деньги? — совсем уж недоумённо переспросил Сандрий. Прямая спина графа Метелина как-то совсем не вязалась в его голове с идеей вымогательства. Да и зачем бы ему, аристократу, таким заниматься? И как, в конце концов? Есть ведь Пакт о неагрессии, запрещающий не то что драки, а даже простые угрозы; уж в стенах-то Академии его наверняка соблюдают!

— Когда деньги, когда ценные вещи, — бросил Хикеракли, размышлявший явно о другом, — имеется тут такая компания, к ней его сиятельство и прибились. Думаешь, неагреcсии боятся? Ничего не боятся. Тут ведь не Городской совет, юриспрудентов нету. Никто не разбирается, побили тебя или так только, пошутили. В Академию ведь любых желающих учиться пускают, из всяких социальных, что называется, слоёв да сословий, верно? Вот и портовая шваль навострилась.

— Неужели же правда бьют? — всё никак не мог поверить Сандрий, при котором никто и никогда ни на кого руки не поднимал. Скопцов спрятал глаза.

— Бьют, — подтвердил Хикеракли. — Всех, кто послабее, бьют. А в Порту и в аристократических кругах подготовочка-то ого-го, так что их послабее все и получаются. Ну, все вы, — прибавил он с ухмылкой.

— Но зачем ему? Ладно портовым, — Сандрия немного передёрнуло при мысли о том, что в стенах Исторической Академии водятся настоящие бандиты, — но графу-то, графу зачем?

— А затем, что приятно унижать слабых, — Хикеракли продолжал говорить чуть отстранённо, будто что-то обдумывал. — Затем, Сашка, что для тебя свобода — это пойти, куда пожелается, а для него — чтобы боялись. Не имени, не титула, а его самого; не графа, а просто Метелина. Понимаешь? Понимаешь. И в своём аристократически-политическом смысле он тебя правее. Ты росами вскормлен, но Европами взрощен, ртом сиську матери искал, а поили тебя Пактом о неагрессии. А у него бунт политический. Ну или он так думает.

— А деньги всё равно берёт, — буркнул Валов. — Если уж бунт политический, что ж кодекс чести себе не сочинил?

— Может, такой вот у него кодекс чести. Грязненький. Самому интересно, — Хикеракли вдруг улыбнулся, потянулся и снова прищурил глаза на Сандрия: — Ну чего, Сашка, напугался? Передумал за бляшкой-то кидаться?

Сандрий помедлил с ответом, а потому тот вышел честным, без бравады:

— Нет. Мало ли в Петерберге антисоциальных элементов? И вы правы, Хикеракли: я в Штейгеля такой человеческой жизни не видел, чтобы граф у других силой деньги вымогал. Мне это, может, ещё как пригодится, когда лечить его буду. Пойму, кто сдачи дал.

Хикеракли расхохотался, а вместе с ним заулыбались и прочие.

— Это ты, Сашка, правильно мыслишь, мне нравится. Хотя нарываться не нарывайся, я за вами всеми один разве услежу? Я удал, но и для себя ведь пожить иногда полагается! — Он спрыгнул с парапета на ступени и гордо выпрямил спину, что выглядело весьма комично. — И вот что, Саш, ты мне не выкай. В глазах у тебя, что ли, безо всякой второй двоится? Это, право, лишнее. Давай-ка лучше после лекции приходи в «Пёсий двор», тут за углом, в подвале, знаешь?

— Знаю, — не соврал видевший уже окна Сандрий, — только я не пью.

— А когда начинать, ежели не в юных годах? — укорил его Хикеракли, но махнул рукой. — Да не хочешь пить — не пей. И не приходи вовсе, ежели не хочешь. Я так, оставляю ко-ор-ди-на-ты, — последнее слово выговорил по слогам, будто нарочито учёное и не по силам, хотя наверняка просто кривлялся. — Знаешь, Сашка, у меня хозяин охоту страсть как любил, даже книги многомудрые про это дело заказывал. И вот я там вычитал, что по полёту птиц различают слабаки — ну, которые уже спугнули или повадки недостаточно хорошо изучили. А настоящий птичник их определяет по посвисту. — Он снова заглянул Сандрию в глаза. — Так что всё-таки приходи. Посвистим.

Глава 2. Невиданные удовольствия

Даже за тяжёлую дверь секретариата из коридора просочился художественный свист. Насвистывали первый хор «Кармины Бураны» — насвистывали бы какой-нибудь другой, Жорж бы вряд ли узнал, новинка ведь в репертуаре Петербержского филармонического оркестра! А первый хор — он же и завершающий, так компилятор решил. Жорж аж вздрогнул тогда на концерте, вновь заслышав грозное fortissimo о колёсах судьбы. Не потому что судьба, а потому что fortissimo.

Теперешний свист на fortissimo не претендовал, но Жорж, конечно же, сразу догадался, что ему пора. «Его ждут» — удивительное, упоительное чувство, самым безапелляционным образом доказывающее, что жизнь студенческая лучше всякой иной, известной Жоржу.

А «приближается префект курса» — чувство тревожное, застающее врасплох и учащающее пульс. Будто сейчас поймают на горячем, хоть и нет никакого «горячего», не приходит на ум ни единого греха, который был бы заботой префекта курса. Греха нет, а чувство — есть.

— Господин Солосьé, прошу уделить мне минуту внимания, — префект церемонно кивнул и вместе с тем бросил едва заметный взгляд на тяжёлую секретариатскую дверь.

Жорж в некоторой растерянности замер над списком отчётных тем, которым решил поинтересоваться прямо сейчас, когда до экзаменационной недели оставалась ещё подлинная бесконечность недель всех прочих — с концертами Петербержского филармонического оркестра, с упоительным «его ждут» и наверняка со многими другими удовольствиями, пока не виданными.

— Вы не закончили? — приготовился к извинениям префект курса, но Жорж поспешно разубедил его. Свист из коридора так или иначе вынудил пересмотреть намеренья, и смазанные чернила последних строчек свидетельствовали о том излишне красноречиво.

Замешательство Жоржа было вызвано всего-навсего отсутствием хоть кого-нибудь из уважаемых секретарей, слетевшихся четверть часа назад на зов уважаемого главы Академии, но префект курса был вхож в секретариат на особых основаниях и знал, в который шкаф вернуть выданный Жоржу документ. Пока он возился с пухлой папкой, отмеченной не поддающимися профанной расшифровке письменами, Жорж запоздало пожалел о своём тугоумии. В отсутствие уважаемых секретарей ведь можно было заглянуть в какую пожелается папку! Одним глазком, без малейшего дурного умысла — просто прикоснуться к сокрытому, вдохнуть ещё каплю новой жизни, почувствовать на кончиках пальцев весёлое покалывание, сопровождающее всякое нарушение установленных правил.

Вот тогда приближение префекта курса было бы всамделишным поводом для тревожных чувств.

— Просьба у меня к вам деликатная, — шагнул тот к двери. — Не хотелось бы оглашать её там, где нас в любой момент могут прервать.

— Я весь внимание, — удержался от вздоха Жорж и проследовал в коридор.

Его ведь ждали!

Пришлось карикатурно выкатить глаза, укрывшись от префекта за текучей кружевной манжетой.

Вслед донеслось нарочито громкое «O Fortuna! Velut luna statu variabilis», и Жорж улыбнулся.

— Господин Солосьé, вас не затруднит передать несколько слов человеку, с коим вы, по всей видимости, состоите в приятельских отношениях?

— С превеликим удовольствием, господин префект.

— Вы ведь догадываетесь, сколь удручающе положение, сложившееся в связи с пропусками занятий графом Метелиным?

Жорж опять едва не призвал на помощь кружевную манжету.

— Вы префект, господин префект, а я рядовой студент. Велика ли цена моим догадкам? — ответил он, чтобы ответить хоть что-нибудь.

— Рядовой студент, обратившийся в секретариат за списком отчётных тем теперь, а не накануне экзаменационной недели, — доверительно придвинулся префект курса. — Это ли не основание счесть вас разумным человеком?

— Благодарю, — не стал отнекиваться разумный человек Жорж.

— Позвольте выражаться без обиняков, господин Солосье. К несчастью, граф Метелин достаточно… заметная фигура, чтобы каждому было известно, что он посещает Академию, но не посещает занятия в Академии. Случись разбирательство, ему не удастся оправдать себя болезнью или отъездом.

Теперь Жорж поискал поддержки у витражных стёкол, окрашивающих просторный коридор Академии в немыслимо живописные для учебного заведения тона.

Если стёкла и поддерживали, то молча. Пришлось выкручиваться самому:

— Мне чрезвычайно льстит ваша прямота, но я не менее чрезвычайно сомневаюсь в своей возможности положительно повлиять на частоту посещения графом Метелиным занятий.

— А отрицательно? — испытующе глянул префект курса на Жоржа.

— Смотря что вы имеете в виду.

— Оправдание болезнью или отъездом. Которое, как вы понимаете, требует полного отсутствия потенциального оправдывающегося в стенах Академии. В стенах Академии и в её окрестностях.

Жорж окинул префекта курса вмиг посвежевшим взглядом. Префект курса будто бы даже испытал неловкость.

— Мне кажется, я постиг ход вашей мысли.

— В таком случае не смею более злоупотреблять вашим временем. И всецело уповаю на вашу близость к графу Метелину.

«Её-то мы и не обсудили», — пробормотал Жорж, стоило префекту отойти на приличествующее число шагов.

Строгий, подтянутый, на все пуговицы застёгнутый префект курса нашёл изящное решение некой не обозначенной вслух проблемы Академии, но упустил досадную мелочь: никакой близости к графу Метелину у Жоржа теперь не было.

Наверное, не было. Особенного желания удостовериться Жорж в себе не обнаружил, сколь ни льстила ему префектова прямота.

Они с графом Метелиным («графом», пффф!) в самом деле держались по первости вместе, но их сиятельству, видите ли, быстро наскучила учёба, и оное сиятельство изволило тогда уйти в загул — настоящий, не в стенах Академии и не на близлежащих территориях. И Жоржу не пристало казниться перед ним за заведение новых знакомств!

Ничего нет в новых знакомствах предосудительного, когда старые простучали сапогами по мостовой в противоположном направлении. Жорж не лакей, чтобы безропотно ожидать смены ветра в хозяйской голове.

Он ведь от души надеялся, что Метелин (к лешему «графа») разделит новые знакомства, когда вновь объявится в Академии. Откуда ему было знать, сколь беспочвенны эти надежды!

Витражные стёкла налились совсем уж отчаянным солнцем, и Жорж бесцельно подставил кружевную манжету под особенно изумрудную струю света. Повертел запястьем, сосредоточился на переливах — а ну как спугнёт бестолковые думы. Его ждут, а это значит, не время для терзаний.

Только как же не время, если самое время и есть?

Если аж префект курса отводит Жоржа в дальний, прохудившимися скамьями заполненный коридор и выдаёт деликатное поручение? Если аж префект курса — строгий и подтянутый, на все пуговицы застёгнутый — решился предлагать не по уставу положенные санкции, а пойти иной дорогой?

«Нашёл на свою голову дружка», — посмеивался ещё с год назад батюшка, да только с год назад Жоржу резона не было о батюшкином чутье печалиться. Он Метелина «нашёл на свою голову» потому как раз, что тот надумал к батюшке пожаловать, верно посчитал: куда ж ещё за револьвером податься? Известно, впрочем, куда: в Охрану Петерберга или в Порт, но это всё сплошь сороковые государства, сорок четвёртые хозяйства — сказочные, одним словом, земли. То ли дело юному графскому сыну к известному ювелиру завернуть, подарок благородному отцу спросить — с ручной гравировкой, с серебряной инкрустацией. Известный ювелир, глядишь, сам оружейного мастера и найдёт, а что за гравировки-инкрустации выйдет переплата, так то для графского сына не беда.

Ход ловкий, но батюшку таким не проведёшь. Батюшка о таких ходах Жоржу с колыбели рассказывал — ещё в Европах навидался. Поэтому Жорж Метелина мигом раскусил — так уж вышло, что встречал гостя он, а не батюшка. От скуки прикинулся подмастерьем (делал так время от времени, чужие-то не разберут), выслушал заказ, покивал. Со всем тщанием играя в народный говор, поинтересовался: мол, ваше сиятельство, а пыхать-то с этого револьверу научены? Метелин пустился в сбивчивые оправдания: так, мол, и не ему, такой, мол, подарок, ему-то, мол, и не полагается. Жорж только посмеивался в батюшкиной манере.

И ни с того ни с сего потянуло гостю нос утереть. Показать, как пыхают-то с этого револьверу. Батюшка Жоржу никогда не запрещал, батюшка над Пактом о неагрессии в открытую подтрунивал — вот и научил сына хоть в монетку с восьмидесяти шагов не целясь.

Только до Метелина красоваться было не перед кем.

Так и сблизились. Метелину страсть как хотелось в монетку пусть бы и с сорока, а Жоржу разве ж жалко? Разве ж были у Жоржа ещё приятели из ровесников — в батюшкином доме куда ни плюнь, попадёшь в материалы. Золото да алмазы, какие уж тут приятели. А графского сына пустить вроде как можно — ему-то до алмазов всяко дела нет. До алмазов нет, а до Жоржа, крохотного личного револьвера Жоржа и пересказов Жоржем батюшкиных историй о Европах — есть, было.

А теперь префект курса в дальний коридор отзывает.

Жорж поморщился — солнечный луч ухитрился-таки вдарить по глазам. Скоро ведь и того не будет, сменится сезон. А Жорж тут тревожит совесть, Метелина поминает — нет бы употребить последнее солнце по назначению!

Воротившись к дверям секретариата, успел почти и убедить себя, что чужие трудности не заслуживают внимания. И что трудности — чужие, а его — ждут.

— Судьба пуста и чудовищна? — поприветствовали его, и Жорж скорее догадался, чем узнал, что это вновь «Кармина Бурана».

— Совершенно пуста. Категорически, — плечи сами передёрнулись недовольно. Действительно, разве ж судьба Метелина касается Жоржа?

— А значит, пора испытать её где-нибудь за пределами Академии, — с готовностью соскочил с подоконника За’Бэй. В свете витражных стёкол его обыденные кричащие наряды обращались форменным фейерверком.

— Или вы нынче доверенное лицо префекта, а посему вынуждены были дать подписку о невыходе? — с наигранным почтением уточнил граф Набедренных, но Жорж отмахнулся. Какие ещё подписки, тьфу.

Граф Набедренных возвёл очи к потолочной лепнине и вполголоса продекламировал что-то на староимперском, чего Жорж разобрать уже не смог. Видать, не первый хор «Кармины Бураны». За’Бэй тем временем подхватил под руки их обоих и решительно поволок в направлении свободы.

Свобода была прогретым до костей октябрём, а граф Набедренных — в самом деле графом, не чета некоторым. Осведомившись, подразумеваются ли сегодняшней программой возлияния и получив несомненно утвердительный ответ, граф Набедренных озаботился поиском курьера, которого мог бы послать к одному из своих управляющих. Граф осиротел в минувшем году и так вступил в безраздельное владение полудюжиной (вероятно) верфей, не считая прочих предприятий помельче. А кто не знает, что значат для Петерберга верфи!

Жорж неласково хмыкнул: а у Метелина всего-навсего швейные мануфактуры да какой-то один захудалый заводишко, о котором никто и не слышал. И ко всему прочему, не у Метелина даже, а у его отца. Ни в какое сравнение не идёт.

Когда Жорж думал об ответственности за полудюжину (вероятно) верфей, ему дурнело. И не имеет значения, что от покойного родителя графу Набедренных достались не только сами верфи, но и проверенные люди, способные поддерживать работу оных. Так или иначе — ноша. Впрочем, сам граф Набедренных будто бы ей и не тяготился, только вчитывался время от времени в многостраничные письма и потом не являлся на лекции, но вечером всё равно звал их с За’Бэем на променад. На променаде же о верфях распространялся лишь в ключе «проклятия монополизма». Выражение «проклятие монополизма» непременно сопровождалось уморительным взмахом ресниц и предваряло поток рассуждений о нелёгкой доле отечества. Например: известно, что под требования монополиста подстраиваются все и всегда — суть монополии в том и кроется, что заданные ей рамки не представляется возможным обойти; если сыскать инженеров, которым удастся выстроить корабли, ходящие дном вверх, приспособятся ли люди, нуждающиеся в судоходстве, перемещаться головой вниз? дышать под водой? разговаривать под водой? кинутся ли передовые петербержские доктора проводить операции по открытию жабр у широких слоёв населения? приведёт ли это в конечном итоге к тому, что благодаря капризу монополиста стихийно ожабренное население начнёт-таки метать икру?

И конечно, какое вино с этой икрой будет сочетаться наилучшим образом.

Всю подобную ахинею граф Набедренных обыкновенно нёс со столь серьёзным, чопорным, преисполненным достоинства видом, что случайным зрителям грозила контузия головного мозга. Жорж до сих пор не мог уразуметь, что его сердцу милее — сама ахинея или контузия случайных зрителей. Как бы там ни было, вот это — граф. Всем графам граф, а не какая-то пародия, за судьбу которой неловко перед префектом курса.

— Пока вы уединялись с должностными лицами, мой друг, — разобрался наконец со своим курьером граф Набедренных и задумчиво извлёк портсигар, — мы беседовали о недостаточном пиетете устава Академии к актуальному политическому курсу Росской Конфедерации. Ежели над всяким Городским советом ставят наместника из Европ, как смеем мы назначать префектом курса безнадёжно росскую душу? Непростительная ведь дерзость!

— Сдюжит ли иная душа? — привычно уже подыграл Жорж. — Не надломится ли под гнётом бюрократии Академии?

— Как наместники в городах росских не переводятся, так и префекты стерпят, — не дозволяющим возражений тоном отрезал граф Набедренных. — У нас и кандидатура наличествует, есть чьим именем воздух сотрясать. Как вам, мой друг, господин За’Бэй в роли префекта?

Господин За’Бэй, усвиставший было вперёд по Топкому переулку, лихо развернулся и захохотал.

Господин За’Бэй в роли префекта Жоржу представлялся исключительно в том мире, где жители Петерберга всё же покорились неизбежному и начали метать икру. Только нужны ли икрометателям префекты, да ещё и с европейским гражданством — пусть даже и щадящего турко-греческого разлива?

Звали «господина За’Бэя» Феогнид Мимнерм Анакреонт Ксенокл Букоридза-бей (Жорж тайком записал и выучил), но кто-то из сокурсников в первые же дни разъяснил ему, что в памяти задерживаются лишь пять букв с конца и это, мол, отличная шутка. В таком уж отличном качестве шутки Жорж сомневался, но За’Бэю приглянулось быть За’Бэем, и Жорж свыкся, лишь изредка задаваясь вопросом, почему тот подписывается через апостроф, а не через дефис. «Бей» — это вроде как титул и вроде как присовокупляющийся в росской традиции дефисом. Но что им, титулованным, до традиций?

История титулования За’Бэя пришлась по нраву батюшке Жоржа, а это дорогого стоит. Жил За’Бэй (Феогнид Мимнерм Анакреонт Ксенокл Букоридза) на турко-греческой стороне, родился в семье простого лавочника, рвал без спроса фрукты в соседских садах (среди соседей было немало росов — отсюда и отсутствие страха перед чужим языком), бегал босиком по каменистым тропам, жарился под приветливым солнцем, а потом — в угоду всеевропейским преференциям — началась в Турции-Греции реставрация древних знатных родов.

«Какой оголтелый феодализм!» — прикрывал глаза, словно от непристойности, граф Набедренных.

«Такой, что и под феоды ничего не осталось», — соглашался За’Бэй, но ругать реставрацию не спешил.

Семья простого лавочника по документам числилась греческой, но однажды утром приехали на телеге бледные германские архивариусы, положили на прилавок бумаги с печатями: так, мол, и так, получаетесь турецкими аристократами, наша королевская канцелярия соврать не даст. Подписи стребовали и дальше на кривой телеге укатили привилегии по обочинам разбрасывать.

А что демократическому правительству Турции-Греции с этими привилегиями делать — не сказали. По всеевропейским правилам выходит, что к титулу земли прилагаются, но где столько земель взять, сколько родов нареставрировали? И демократическое правительство извернулось: предложило всем молодым наследникам растревоженных архивариусами фамилий отказаться от дальнейших претензий на земли в обмен на оплату учёбы и проживания за границей. С прицелом, мол, на славное возвращение прямиком в чиновничье кресло. Расточительная уловка, но лучше уж казна теперь, чем земли навеки: раздадут все земли — казне уже никогда не выправиться будет. А так хоть надежда есть на аристократический исход — какой сын лавочника откажется мир посмотреть за чужой счёт? Глядишь, там и сгинет.

За’Бэй так и говорил: что, мол, с этими землями делать, на какие средства рабочую силу нанимать? Да и хлопотно, сложно, где лавка — а где земли, на кой себе добровольно такую каменюку на шею вешать. Зато укатить куда-нибудь (на полном-то содержании!) — это да, это привалило удачи.

А с чего в Петерберг? Так соседи-росы с горящими глазами рассказывали, как две недели перед отплытием в таком городе кантовались, в таком городе! Уууу. Академия к тому же. Вот уж в жизни За’Бэй науками не заботился, куда ему, а и то про Академию, Йыхой Йихиным основанную, слышал.

«Бордель давно пал жертвой гонений, псарня с воем разбежалась», — пожимал плечами граф Набедренных.

«Зато каков колорит!» — возражал За’Бэй. Он, впрочем, и сам немедля стал частью этого колорита: поселился в общежитии, довёл до ума свой росский, перезнакомившись со всеми подряд студентами, но продолжил мести тротуары совершенно обескураживающими шароварами, покачивая в такт удивительно длинной прядью не остриженных вместе с прочими волос. Прядь оплетали цветные нитки, и Жорж поначалу решил, что это что-то национальное. За’Бэй пытался было нести какую-то ахинею в эстетике графа Набедренных (витальная, мол, сила и элемент религиозного таинства, нити намертво вплетает под хоровые песнопения дюжина престарелых девственниц), но всё-таки капитулировал и признался: «Да просто так. А все поглядывают с уважением — как на таврскую косу».

Все вообще поглядывают — сам молодой граф Набедренных и иностранец в шароварах! Болезненная элегантность и шлёпанцы на босу ногу, любо-дорого поглядывать. Жоржу было даже отчасти обидно, что в его собственном облике ничего запоминающегося не имелось. Он раздумывал сказаться больным на недельку-другую и вернуться в Академию хотя бы при бородке да фигурных усиках. И постаромодней, непременно постаромодней — как на батюшкином портрете полувековой давности. Только батюшка засмеёт.

Батюшка засмеёт, а список отчётных тем почти весь в конспекте, не зря в секретариате на префекта курса нарвался. Со списком можно и дома запереться, чтоб к следующему концерту Петербержского филармонического оркестра быть уже в усиках, но и в учёбе не отстать.

Вот, к слову, и повод сыскался манкировать деликатной просьбой префекта курса. Ежели Жорж сам в Академии показываться не будет, как ему метелинскую репутацию спасать?

Префект курса, правда, дал понять, что куда сильнее метелинской репутации его тревожит спокойствие в коридорах Академии.

— Граф, — озадачился Жорж, когда они уже свернули на Клюмскую улицу, которую За’Бэй обозначил конечным пунктом прогулки, — а наш устав всё-таки презирает сословные различия или так?

— Планируете составить на меня жалобу за срыв учебного процесса концертами симфонической музыки?

— Предположим. Вас наказывать будут как всякого студента или сообразно статусу?

— Наказывать — как всякого, — вмешался За’Бэй. — А костерить на всех углах — сообразно. Резонанс!

— А префектом становиться не желаете, — в сторону вздохнул граф Набедренных. — Срываете мне программу реформ неуместным кокетством.

— Префектом! — помотал За’Бэй кучерявой головой. — Мне про резонанс только вчера сосед по комнате разъяснил, он в лирическом настроении пришёл. И мы, между прочим, пришли, — и бросился к парадной высоченного (в шесть этажей!) доходного дома. — Одолжили с утра ключи, грех не дойти до замка.

Те, кто одолжили За’Бэю ключи, снимали жилище под самой крышей — тесные комнаты с низкими потолками в балках перекрытий, продуваемые и непригодные для зимы. Наверняка самые дешёвые во всём доме, каморка сторожа — и та презентабельней. За’Бэй уверенной походкой продвигался вперёд, ничего не объясняя и нигде не задерживаясь. Довёл их с графом Набедренных до совсем уж неприглядного, паутиной поросшего закутка и взлетел по приставной лесенке. Лесенка только и успела качнуться, а им с графом Набедренных уже рванулся в лицо пьяный вечерний воздух.

— Прошу, — свесился За’Бэй из люка на крышу.

Когда Жорж совладал-таки с непредвиденным союзом кружевных манжет и занозистой лесенки, За’Бэй уже разглядывал на свет бутылку вина. И в частности, её пробку — шарить по чужому жилью в поисках спасения явно претило размаху его натуры.

Граф Набедренных невозмутимо извлёк из нагрудного кармана изящный штопор.

— Освоение одного индокитайского духовного учения подразумевает послушание, состоящее во внимательном отношении к явлениям окружающего мира, которые упускает обыденное сознание. — И, переждав произведённый эффект, прибавил: — Но только на пару недель, дальше следует стадия отрицания существования окружающего мира.

— Мы будем готовы, — кивнул За’Бэй, залихватски хлопнув пробкой. — Напишите завещание, такой штопор не должен уйти с молотка.

— Штопор и молоток… — нездешним голосом молвил граф Набедренных. — Гуляка и плотник, вертопрах и честный труженик.

— Звучит как задел на политическую партию, — вынес вердикт Жорж. — Турко-греческую, поскольку подлинная демократия обитает только там.

— Приземлённо мыслите, мой друг! Гуляка и плотник — это одно целое, две половины действительно совершенного человеческого существа, алхимического ребиса. А штопор и молоток — тайный знак, коим следует отмечать вехи сего сокрытого пути.

— Если я начерчу штопор и молоток вот за этим дымоходом, — встрял За’Бэй, — вы догадаетесь обойти его и посмотреть наконец на город?

— …А впрочем, политическая партия с алхимической основой… — продолжил было граф Набедренных, но За’Бэй обхватил его за плечи и подтолкнул вверх по всё ещё дышащему теплом гулкому скату. Жорж управился без посторонней помощи.

А за дымоходом был город.

Весь-весь, до самого моря (всё-таки в шесть этажей дом!). И до самого моря город затопило последним октябрьским солнцем, от которого почему-то першило в горле. Жорж не глядя протянул руку за вином и с детской какой-то благодарностью всей новой студенческой жизни разом спросил себя, сколько ещё не виданных доселе удовольствий способна будет выдержать его — отнюдь не алхимическая и уж точно не совершенная — душа.

Глава 3. La pratique rend parfait

— Это сколько же у нас получается? — медовым тоном спросил Гришéвич и укоризненно покачал головой. Замерший перед ним студент был сантиметров на тридцать выше и года на два старше, но умудрился так сжаться, что разница почти не чувствовалась. Глазёнки его бегали из стороны в сторону, пытаясь за кого-нибудь зацепиться, но чёрное крыльцо Академии и широкая спина Плети надёжно закрывали экономическую операцию от всех чересчур любопытных.

— Тебе вопрос задали, — нетерпеливо гаркнул Метелин.

Гришéвич повёл плечом. Приподнял бровь.

— Д-двадцать, — пролепетал студент.

— А обещали мы сколько?

— Шестьдесят.

— Шестьдесят грифончиков. Soixante, — кивнул Гришевич и ткнул студенту в лицо купюрами. — Это шестьдесят?

— Нет, — понуро отозвался тот.

Сопротивления он не выказывал, и это было скучно. Гришевич любил скучать, поскольку именно в скуке состоит залог успеха и благоденствия.

— Как же так получается, что мы слова не держим? — пропел он, схватил студента за пояс и резко притянул к себе. — Пряжечку нацепили, а совести не прибавилось? Это разве йихинцу по званию? По званию, скажи мне?

— Мне больше не дали! — залепетал студент в панике. — Я просил! Отец и так интересуется…

— Ат-та-та, — прервал его Гришевич, легонько дернув за нос, — это что у нас такое? Разве мне твой отец обещался? À d'autres! Никак нет, обещался ты — твои слова помню, а отца твоего не видал. Как день столичный вижу, стояли мы с тобой здесь вечерком эдак позапрошлым, и клялся ты мне, что принесёшь шестьдесят. В свои-то годы мог бы уже не клянчить с папаши. Самому деньги нужно добывать с младых ногтей!

Метелин за спиной чуть заметно фыркнул. Гришевич мысленно отметил, что по этому поводу с ним следует конфиденциально побеседовать.

Студент молчал.

— Так и быть, от широкой своей души прощаю на сегодня. Только долг донеси — и сочтёмся, — подсказал Гришевич. — Сколько это ты мне, получается, должен?

— Сорок, — чуть ободрился студент. Гришевич снова покачал головой.

— Ат-та-та. Какие же сорок, когда семьдесят?

— Как семьдесят? — студент побелел.

— А как не семьдесят? Или у меня, хочешь сказать, что-то не так с арифметикой? — прошипел Гришевич через зубы, но тут же откинулся назад и обратился к аудитории: — Эй, mes amis, сколько он мне, получается, должен?

— Семьдесят, — коротко отозвался Метелин.

— Сем’десят, — поддержал Плеть.

— Видишь? Mes amis не ошибаются. Говорят, семьдесят. Толк знают, — Гришевич, так и не отпустивший пояс студента, встряхнул его для острастки и ясности. — Тебе сколько дать, денёк или два?

— Два, — прошептал студент.

— Ну если два, то ты уж меня послезавтра сам отыщи. Меня-меня, а не какого-нибудь там префекта или кого похуже. Понял? Je me suis bien fait comprendre? Или хочешь проверить, что будет, когда не по адресу завернёшь?

— Н-не хочу.

— Не хоти. И смотри, найду тебя первым — грифончиков не наберёшься. — Гришевич отпустил-таки пояс и выдохнул: — Ну чего встал? Шагай!

Студент зашагал без малейшего бунта в движениях. Двадцать грифонов в кармане шуршали неубедительно, но в целом Гришевич был доволен. Приятно, когда к делу относятся с пониманием: не тратишь силы на доказательства своей правоты. Восемь минут, деньги в руках, можно идти на все четыре.

— Зря ты ему сам подсказываешь, как нам проблемы организовать, — заметил Метелин. — Ведь и впрямь же к префекту отправится.

Гришевич развернулся всем корпусом, вздёрнул подбородок. Как и все прочие люди, Метелин смотрел на него свысока. Потому что, как и все прочие люди, имел средний рост.

Таким уж Гришевич уродился.

— Зря ты, графьё, мне в спину фыркаешь. Что-то очень смешное заметил?

Метелин фыркнул ещё раз, вложив в звук весь свой аристократизм. Его показушная гордость иногда искушала Гришевича заехать прямо промеж аристократических глаз, и он далеко не всегда боролся с искушением. Метелин нередко позволял себе ответить, что Гришевич в целом ценил. Боевой дух не уважать сложно, тем более что руками аристократия махала не слишком умело и потому безопасно.

А главное, очень уж удобно было держать при себе графа Метелина.

— Не мог не оценить чтение моралей тому, у кого ты отбираешь деньги.

— Разве я соврал? С младых ногтей надо финансы добывать, с младых. Как я.

— Если б все были как ты, много бы не добыл.

Гришевич прищурился.

— Ты дурной? Все разные, y’a des gens et des gens. Кому работать, кому сливки собирать.

— Считай, что я просто посмеялся над твоей иронией.

Гришевич сплюнул и прекратил дискуссию; Плеть смотрел, как обычно, молча и без выражения. Оно и ладно: когда выражение у него появлялось, это обычно означало, что есть повод всерьёз обеспокоиться. Общинная дрессировка.

— В общежитие? В кабак? — спросил после молчания Метелин.

— Тебе бы только по кабакам.

Метелин напросился в дела Гришевича не за деньги, конечно. Откуда графью знать, что такое деньги? Графьё их никогда не считало, считать не умело, а долю свою отдавало совершенно равнодушно. Графью требовалось что-то другое, вот только что именно, Гришевич так до сих пор и не разобрался.

Сам он деньги не то чтобы любил, просто успел привыкнуть к тому, что в них, а не в чём-нибудь эдаком возвышенном или абстрактном, и состоит человеческая свобода. И к тому привык, что свободы этой, в грифончиках отмеренной, стоит за душой иметь побольше. Добывать её можно любыми методами, тут уж у кого на что соображалки хватит, но важно иметь в этом деле успех, иначе бестолочь ты, а не Гришевич. А всего за пару месяцев обучения в Академии он с интересом обнаружил, что Пакт о неагрессии успел в этом смысле подстелить ему неплохой тюк соломы. Никто в здешних стенах толком и не знал, умеет ли Гришевич в самом деле драться. Ему просто не довелось продемонстрировать. Безропотно сдавались не все, но большинство бледнело от простейшего тычка под рёбра. Водились и те, кто не побледнел бы, но зачем их трогать, когда рядом столько бессловесной, лёгкой и вполне тучной добычи?

Но с другой стороны, нужно, comme on dit, раздвигать пределы своих возможностей. Развивать дело, проводить операции не только финансовые, но и репутационные. Потому что так через пару лет, по прикидкам Гришевича, можно будет и вовсе пальцем о палец не бить, хватит одного громкого имени.

Это его таврские толстосумы научили. Они уже много лет ничего не делают, только потрясают косами, а все их боятся. И драться тоже научили они, и ещё много чему, не чета папаше-пьянице. Хотя Гришевич и до общины многого нахватался. Своим, comme on dit, умом.

Ум этот самый и тело нужно держать в тонусе, только так чего-нибудь и добьёшься. С год назад, уяснив, что община больше ничем делиться не намерена, Гришевич переключился на простую и изящную финансовую аферу. Приходишь из обычного Порта в Пассажирский, толпишься у причала, вылавливаешь себе иностранца понаивней и предлагаешь услуги проводника, а там только успевай подбирать купюры. Зачем им выбирать малолетнего прыща? Parce qu'il parle viele verschiedene Sprachen, that’s why. Как так вышло? Да просто папаша-пьяница работал сторожем в кабаре, весьма и весьма этими же иностранцами любимом, а Гришевичу оставалось только причесаться поприличней, кухонную тряпку захватить — и вперёд, набирайся знаний о жизни. Так по-птичьи и усвоил главные слова всех основных европейских языков.

И ещё важно не забывать, что иногда новым возможностям следует открыться. Поэтому, когда Гришевич подцепил в Порту молодого турко-грека по имени «что-то-что-то-что-то-бей», он даже не расценил это сразу как руководство к действию. Турко-грек со смехом объяснял на вполне убедительном росском, что приехал учиться в Йихинской Академии. Деньгами сорил, не спрашивая о настоящих ценах, — как и все они. Но не все начинали вдруг рассказывать, что потратиться нестрашно, потому что студентам Академии предоставляют жильё и вполне пригодную для жизни стипендию.

И тогда Гришевичу отворился новый увлекательный мир.

Мир, в котором люди бледнеют и теряются от одного только лёгкого тычка. Мир, в котором тебе в самом деле платят деньги за то, что ты иногда заглядываешь послушать чей-то трёп. Мир, в котором предоставляется бесплатное жильё (комнату Гришевич трезво разделил с кого-то-беем).

Мир, в котором богатство само течёт в твои карманы.

В Порту, где малолетний мальчишка может только выживать, а никак не жить, и в общине, которая своего не упустит и своим не поделится, мир «городской» был так — байкой, слухом, почти легендой, воспоминанием совсем уж детских лет при кабаре. Мол, хорошо им, пай-мальчикам, легко, потому и глупые такие. Но уж сколько лет Академия на земле петербержской стоит, а из портовых пойти туда студентом будто один только Гришевич догадался. Или, может, ему одному таланта хватило? Брать-то всех берут, да только из тех, кто вступительное эссе осилит, тут турок-грек преувеличил. Писал Гришевич плохо и с ошибками, но зато тему себе придумал чрезвычайно умную: про европейские слова, которые на росский не перевести, потому что нет таких слов в росском. Взяли.

Нынешним своим положением Гришевич наслаждался вот уже три месяца, и с явлением Метелина оно сделалось только забавнее. Врезать аристократу было спорным решением, но больно уж тот отсвечивал брильянтовыми перстнями, да ещё косился эдак презрительно, раздражал очень. Отпора Гришевич не боялся — скорей уж опасался, что исключат. Но как иначе узнаешь, исключат или нет, кроме как попробовав? И как дальше свои дела планировать, не зная? Это была проверка того, как далеко простирается устав.

А графьё возьми да и ударь в ответ.

Конечно, косо. Конечно, явно умел только лакеев по сусалам охаживать. Но quel courage, как поётся, quelle audace! Тут уж пришло время Гришевичу опешить. Плеть взялся было собственноручно Метелина метелить, но Гришевич его немедленно пресёк. Не хватало ему ещё охраны! Сам разберётся.

Разобрался. Утирая шёлковым рукавом кровавые сопли, Метелин вдруг раскрыл рот и брякнул что-то на предмет того, что, мол, научи его так же хорошо драться.

«А зачем мне конкуренцию плодить?»

«А зачем тебе с косоглазым шляться? Заведи себе нормального партнёра. Без косы и косноязычия».

Косоглазым это он, значит, Плеть назвал. Тот, к слову, остался абсолютно спокоен — ему как с осла вода, не первый год в Петерберге. Но Гришевич по этому поводу решил сам заняться категорическим искоренением du nationalisme — сперва-то больше для куражу игрался, а теперь Метелин на собственной шкуре узнал, что драться Гришевич умеет, а то и не «драться» — бледновато словечко. В Порту в таких случаях говорили «выделывать».

Выделав Метелина по полной, Гришевич наступил ему каблуком на ладонь и лукаво спросил:

«Ну что, достаточно убедительный урок? Или повторить?»

«Всё равно не убьёшь. Побоишься».

Любой общинный учитель объяснил бы, что злиться в драке — последнее дело, но тут Гришевич заветы попрал — у него аж пеленой всё заволокло. На такую наглость он ответил каблуком по ладони, а потом шпорой по рёбрам, а потом просто по лицу, и ещё разок, и ещё. Плеть его не останавливал — ждал, пока само выкипит, — но в тот самый момент, когда Гришевич всё-таки чуть не потерял равновесие, присел над Метелиным и ласково предложил:

«Не стоит. Он не уб’ёт, а я не побоюс’».

Это было, конечно, неправдой, но Плеть умел при необходимости по-общинному выворачивать предрассудки в свою пользу. Графьё, кажется, сразу поверило, что таврам закон не писан.

Тот, что из Городского совета, может, и не писан, но есть ведь и свой закон, общинный. И когда Гришевич кое-как выцарапал Плети право ходить в Академию хотя бы вольнослушателем, ему всё прямо и просто объяснили.

Отозвать из города обратно в общину — дело несложное. И отзовут, чуть что не понравится. А убийство кого угодно, тем паче целого графа, не понравится наверняка. Да и много чего другого не понравится, так что не балуйте, детишки, раз уж мы с вами так расщедрились.

Стоило Гришевичу об этом подумать, как у него у самого заныли рёбра — тут-то он и заметил, что Метелин успел неплохо по нему проехаться. Лучше ожиданий. И глядеть, несмотря на зацветающие синяки, продолжал прямо.

«Я многое умею, — проговорил Метелин. — Стреляю хорошо, в седле держусь. С рукопашной хуже. Практики нет».

Гришевич продолжил недоумевать. Им по брусчатке возят, а он в компанию набивается? В Академии Гришевич успел обнаружить много разных форм нехватки самоуважения, но эта была новой.

У графья через всю грудь шёл глубокий след от шпоры, графьё задыхалось, но губы поджимало упорно.

Гришевич такое видел. Там, где есть Пакт о неагрессии, есть и сладость регулярного нарушения. В Порту, на подпольных боях, куда выкидывали огромные деньги местные и заезжие богачи, такое вот — как в упрямом взгляде Метелина — ценили во много грифончиков.

«Какая тебе практика? Неагрессия! — буркнул Гришевич, но потом зачем-то протянул графью руку. — А впрочем, la pratique rend parfait. Хочешь драться — дерись».

С тех пор Метелин к ним и примкнул.

Гришевич так и не сумел разобраться, зачем ему это нужно. И не потому, entre autres, что не задавался вопросом — невозможно доверять человеку, которого не понимаешь. От графья имелась определённая польза, и не одного лишь психологического свойства (в том смысле, что пред титулом многие трепетали безо всяких кулаков). Кулаками своими он махал пока без особенного толку, но была в нём отчаянность — желание буянить, как у самых пропащих портовых, а от такой отчаянности и люди посерьёзней зачастую предпочтут шарахнуться и откупиться. О своей графской жизни Метелин не распространялся, Гришевича слушался; денег не предлагал, но и себе доли не требовал. Пожалуй, по-своему Гришевич его даже уважал — как раз за отчаянность, упрямство и за то, что не носился со своей родословной, не боялся позорить фамилию и, кажется, не боялся и самого Гришевича.

Вне общины повиновение не из страха оказалось непривычным и лестным.

Собрав дневную подать, Гришевич, Плеть и Метелин вышагивали в сторону «Уголий». Сам Гришевич пьянку не переносил на дух — только мозги себе пудрить, а толку никакого. Но графьё надраться любило, да и Плеть иногда прикладывался, так что он не спорил. И потом, в кабаках задор и вечный праздник, девки красивые пиво разносят. И послушать сыщется, и поговорить. Да и можно ли вообще прожить жизнь так, чтобы ни в один кабак ни разу не заглянуть? На нежелание Гришевича заказывать себе алкоголь владельцы постоянно смотрели с иронией, но и с облегчением: из-за роста и общей мелкотравчатости выглядел он наверняка младше своих лет. Не то что двухметровый тавр или аристократ, которому не откажешь, а то ещё выкупит твоё заведение да сожжёт к лешему.

А Метелин и на промежуточный этап не станет тратиться.

Поэтому, добравшись до «Уголий» — кабака злачного, недорогого, но уже на самой границе Людского района, а потому приличного, — Гришевич уселся на лавку, купил себе газовой воды и приготовился отдыхать.

Отдыха не случилось.

Молча опрокинув в себя кружку пива и треснув ей о стол так, что тот чуть не проломился, Метелин уставился на Гришевича своим прямым — даже злобным — взглядом.

— Недостаточно, — не слишком внятно брякнул он.

— Чего? — поднял брови Гришевич.

— Недостаточно, — повторил Метелин и немедленно перешёл к уже заготовленной водке; помолчав, изрёк: — Скажи, брат, тебе студентов на деньги обирать не тесно?

Брови Гришевича от этого уползли совсем уж далеко.

— Во-первых, курочка по зёрнышку, grain à grain. Во-вторых, какой я тебе брат!

Как ни странно, Метелин таким ответом вроде как удовлетворился; напиться он ещё не успел (никто не напивается так быстро), но его уже тянуло на глубокомысленные разговоры.

— Знаешь, брат, что в жизни самое страшное? Самое страшное — это когда всё можно.

— Нет, — неожиданно подал голос Плеть. — Страшно, когда ничего нельзя.

— Да это одно и то же, — нетерпеливо мотнул головой Метелин. — Главное — что границы нет, рамок нет. Либо ты в клетке, и ничего кроме клетки, либо вообще ничего — пустота. И не на что опереться.

— По-моему, у тебя просто зажратые представления о жизни, — хмыкнул Гришевич. — Совсем одурел от безнаказанности? Префекту про тебя сообщить?

— Нет, — качнул папиросой Метелин, — недостаточно. Всё — недостаточно. Вот скажи, чего тебе от жизни надо?

— Выбиться в люди.

— В люди… А что там, в людях?

— А всё, — улыбнулся Гришевич. — Деньги. Слава. Девки. Возможность не просто сгинуть во тьму, а оставить после себя, tu entends, след.

— След… — Метелин смотрел в сторону. — Вот знаешь, аристократам полагается непременно заводить наследников — ты вслушайся в слово! Рождаемость у нас, у росов-то, нынче сам понимаешь какая, получается сплошь волокита и нервы. А сына произвести надо, потому что иначе не будет следа. И выходит, что тебя как бы и нет, потому что ты сам — так, промежуточное звено между отцом и сыном. Служение фамилии, — графьё посмотрело на Гришевича с тоской, — хотя что ты знаешь о служении.

— Уж побольше твоего, — отрезал тот.

Это у графья спрашивать надо, что он о служении знает. Не далее как пару недель тому назад Метелин в щепки разнёс всю мебель в одном кабаке — в другом, не в «Угольях». И никто ему ничего не сказал — вроде бы и рассчитаться не потребовали, а если потребовали, то папашу, а не самого Метелина. В Городской совет, по крайней мере, не жаловались. Нет, Гришевичу хватало трезвости догадаться, что не всякому аристократу жизнь сладка и что он, может, предпочёл бы крушению лавок и столов другие прелести — у кого что болит, тот о том и плачется. Но ведь надо же мыслить шире, надо же видеть, что каждому что-то даётся, а что-то и отнимается, и если тебе досталось от природы право безнаказанно крушить мебель, то и пользуйся им с умом!

— Ты своего отца любишь? — спросил вдруг Плеть. Гришевич на него обернулся, но грубое таврское лицо осталось совершенно бесстрастным. А вот Метелина аж всего перекосило, будто ему не вопрос человеческий задали, а опять шпорами по рёбрам проехались. Даже будто б хуже, чем шпорами.

— Что за хамский интерес, — огрызнулся он.

— Любишь или нет, а можешь выбират’. Это важно. И хорошо.

— Вот именно, всё можно!

— А община знаешь как живёт? — Плеть меланхолично глотнул пива, а Метелин помотал головой. — Как меня зовут?

— Зубр Плеть.

— Нет, — ответил Плеть. — Что это, по-твоему, за имя такое — «Зубр»? Это животное. А имя у меня — общинное. Грозное, для устрашения. Настоящего я и не слышал.

— А в документе посмотреть? — брякнул Метелин, но сам понял, что сморозил глупость.

— А документа своего я в руках не держал. Зубр или не Зубр? Не знаю. Зато знаю, что имя, которое тебе дали, не любит’ нельзя. Нет такой возможности. Это запрещено.

Метелин вытаращился на него, а потом зло расхохотался.

— Имя не любить нельзя? Имя?! Я ж тебе про то, коса твоя дубовая, и толкую! Ненавижу!

— С косами рот прикрой, — осадил его Гришевич, — и толкуешь ты совсем не о том. Ты общины в глаза не видел. Слышал такое выражение, коллективная собственность? Propriété collective? По сравнению с общиной жизнь твоя — не жизнь, а сахар. Папаша рано или поздно помрёт, и ты свободен.

— Да я и так свободен.

— А нарываешься, как будто наоборот, — хмыкнул Гришевич и вдруг смекнул, что попал в самое что ни на есть яблочко. Vraiment, метелинское желание поломать себе рёбра именно так бы и можно объяснить, если уж ради психологического понимания вообще о его нетрезвых тирадах задумываться.

В Порту Гришевич видел бойцовских петухов, даже хвост одному ощипал на шляпу. И изрядно петухи эти напоминали графьё: когда поединок совсем уже близко, их раззадоривают, клетку отпирают, а те знай себе лупашатся о прутья, выхода не замечая. Потому что тупоголовы и потому что накалу в них больше, чем требует ситуация.

И, конечно, жалостливым их жалко: чего хорошего по прутьям-то живым телом? А если с умом подойти, то не жалко вовсе. Зачем жалеть, если задору больше, чем соображения? Соображение, как ни крути, важнее.

— Ничего ты не понимаешь, — хмуро пробормотал Метелин, — и не поймёшь никогда.

Гришевич подумал было втолковать графью, что это он с жиру бесится, поскольку тяжёлой жизни отродясь не хлебал, но потом от этой затеи отказался. У него-то соображение имелось, и соображение это указывало, что толку не выйдет никакого. Графью, как всем любителям надраться, не прояснить суть хочется, ему хочется побуянить. Вот сейчас и надерётся, устроит разгром, разругается со всеми на свете, а через два дня вернётся нормальным. Будет фыркать в спину и якобы незаметно копировать гришевичевские движения — набираться, иными словами, опыту, чтобы parfait. И не считать деньги.

А Гришевич ему в душеспасители не нанимался. Он бы и рад графью доверять, но без понимания не доверишься; он бы и рад его понять, но тут движение deux parties нужно — нужно, чтобы обе партии радели. Может, когда Метелин набуянится, из него какой-нибудь толк и выйдет.

А набуянится ли — покажет только время.

Глава 4. Должные меры

Время потекло. Если поначалу дни в Академии воспринимались Мáльвиным как набор отдельных картинок, как череда поучительных гравюр на стене коридора, то теперь в этой череде проступили логика и смысл, а под одной гравюрой даже нацарапали некуртуазную подпись. И Мáльвин имел вполне доказательное предположение, кто именно её автор, — это ли не свидетельство, что новый порядок вошёл в приличествующую колею?

Мальвин уже не терзался вопросом, полагается ли докладывать об акте вандализма в секретариат, но прочно усвоил: мелкие нарушения дозволительны, их следует отмечать про себя и держать в уме; быть может, пригодятся, скорее всего — нет.

Потому вдоль гравюр по третьему этажу он шагал быстро, не отвлекаясь слишком на вандализм. Лекция уж двадцать минут как закончилась, но обязанности префекта курса не оставляли времени на праздное шатание, тем более что семестр перевалил за свою середину, а это значило, что дела будут только прибывать. Сдать ведомость; получить ведомость на будущую неделю; справиться об адресе захворавшего преподавателя, чтобы послать ему письмо с пожеланиями скорейшего выздоровления и парой вопросов организационного толка; записаться на приём к многоуважаемому главе Академии; ещё раз напомнить студентам, не озаботившимся списком отчётных тем, что сделать это лучше загодя. Мальвин достал из кармана часы и с досадой отметил: те, что в коридоре, всё-таки спешат. Вот об этом доложить стоило бы.

Двери на парадную лестницу уже начали закрывать, и пойманные в ловушку ноябрьские сквозняки протяжно скулили из всякой щели. Мальвину почудилось, что к сквознякам примешиваются какие-то выкрики, и он поспешил удостовериться в своей правоте.

Парадная лестница змеится по стенам с третьего этажа по первый, прижимается крепко, оставляя над тесным круглым холлом воздух до самой крыши. Перегнись через кружевное литьё перил — и увидишь под собой две скамьи, прожилки напольных плит да выход на главное крыльцо.

И студенческую толпу, против обыкновения притихшую.

Глянув вниз, Мальвин и сам услышал вдруг, как тикают часы в кармане жилета. Или это кровь застучала в ушах?

Всё-таки не обошло стороной. Сколько уж удивлялся, что до сих пор не грянуло, ждал каждый день, примеривался и заготавливал даже слова, а всё равно — застало врасплох, повернулось неожиданно, не там и не так, как думалось.

— Ваше сиятельство, кто ж вас не любил-с, что вы на людей бросаться изволите? Папенька али маменька?

— Кто тебе право дал твой поганый рот раскрывать, когда не спрашивают?

— А тебе кто право дал кулаками твоими погаными размахивать? Аль думаешь, раз граф, так и не поганые? Или заедает лезть на того, у кого свои имеются, не поганей ваших?

В ответ на эти слова кулак графа Метелина устремился к Хикеракли, но тот извернулся, смягчил удар и закончил движение подножкой, которая не уронила графа Метелина, однако заставила утерять равновесие в тот самый миг, когда он попытался изловить обидчика захватом. Против обыкновения притихшая толпа студентов оцепенело следила за происходящим. Вмешаться никто не пытался.

А каблуки Мальвина уже пересчитывали ступени. Ступеней много, этажи высоки, но окрикнуть дерущихся с самого верху — дурная затея: услышат те, кто пока не вовлечен, а зрителей и без того достаточно.

Достаточно. В холле-то перед главным входом.

Прежде граф Метелин такого себе не позволял. Одно дело — глухие закутки во время лекций, куда никто и не завернёт, кроме как по случайности, совсем иное — скопище только что освободившихся студентов перед самыми дверьми на улицу. Подобный прецедент уже не сгинет в безвестности, из стольких глаз найдётся хоть одна пара, которая откажется закрываться.

А потому Мальвин понадеялся, что вёрткому Хикеракли, столь удачно избежавшему захвата, достанет соображения метнуться наружу — чтобы как можно меньшее попрание всех мыслимых уставов и пактов успели засвидетельствовать стены и учащиеся Академии.

— Ты, Саша, думаешь, что горделив и непокорен, а на самом деле — самый что ни на есть проевропейский кадр. Конъ-юнк-тур-ный. — Но Хикеракли стены не покинул, а, напротив, продолжил смаковать эффект, производимый злым его кривлянием что на противника, что на аудиторию. — Мышление у тебя феодальное, все-то тебе рабы да слуги.

Нашёлся, леший его забери, смельчак!

— Молчал бы, л-лакей! — рявкнул граф Метелин и бросился на Хикеракли уже всерьёз.

Впрочем, любая умышленная попытка нанести физический вред — «всерьёз», если рассматривать её с позиций законодательства. Точка.

— Зато ручки-то, ручки — вот они! — потратил Хикеракли драгоценные секунды на выкаблучивание, и граф Метелин успел рвануть его за ворот. Ткань всхлипнула, расходясь.

Мальвин добежал пока только до второго этажа. Обзор с лестницы по-прежнему был хорош.

— Ты себе на груди рубаху рви, пламенный мой, — Хикеракли хмыкнул и резко пнул графа Метелина прямиком в колено. Тот сморщился и чуть качнулся, но удар в солнечное сплетение провёл, не оплошал повторно.

Хикеракли весь согнулся, и Мальвин успел испугаться локтя в затылок, но граф Метелин уже повалился с ног за противником — видимо, в падении Хикеракли как-то ловко утянул его за пальто (тяжёлое, длиннополое, распахнутое, но и в таком виде изрядно сковывающее движения).

Толпа охнула, кто-то юркнул на улицу, кто-то полными растерянности глазами уставился на Мальвина, почти уже достигшего холла.

— Полежали с сиятельством — и будет, — резво вскочил Хикеракли, которого не сковывало никакое пальто. Граф Метелин ухватил его за лодыжку, но Хикеракли не струхнул наступить свободной ногой на запястье. Мальвин с облегчением отметил, что до избиения ногами не дошло: Хикеракли отскочил на метр, продышался и дал графу Метелину подняться.

— А знаешь ли, Саша, что я слыхал про твоего папашу? — гнусно и нараспев начал Хикеракли, но закончить ему было не суждено. Граф Метелин совсем уж потемнел лицом, вскочил с пола и бросился вперёд, Хикеракли же самым подлым образом дёрнул на себя ближайшего остолбенелого студента и прикрылся им от удара. Когда тот рухнул, он съездил Метелину в подбородок — по уму, раскрытой ладонью, а не кулаком.

— Господин Хикеракли и граф Метелин, будьте любезны прекратить нарушение спокойствия! — наконец грохнул Мальвин и перепрыгнул через две последние ступени.

Хикеракли и граф Метелин сплелись в захвате, и Мальвин подумал, что графу Метелину определённо не стоило таким приёмом удерживать противника, который уступает ростом и продемонстрировал к тому же недюжинную вёрткость.

Ещё раз оценив положение и мгновенье поколебавшись, он сделал шаг к извалявшейся в пыли спине графа Метелина и, не усердствуя чрезмерно, ударил того по почкам. Хуже уже не будет, а подготовка у Мальвина имеется.

Граф Метелин — скорее от удивления, нежели от боли — захват ослабил, чем мгновенно воспользовался Хикеракли, выскользнув. Мальвин как можно скорее занял позицию между ними и испытал вдруг приступ паники: сейчас придётся принимать меры. Реагировать на произошедшее. Руководствоваться уставом.

Из-замер, кои полагается принимать по уставу Академии при нарушении Пакта о неагрессии, Мальвин почти три месяца не подавал официальную жалобу на графа Метелина.

Но теперь — с таким-то количеством свидетелей — медлить и далее было невозможно.

— Граф Метелин, господин Хикеракли, — выпрямился он. — Прошу проследовать за мной в секретариат для дачи объяснений.

И принятия мер.

— Будем обсуждать европейскую аффиляцию графа или его экономические стратегии? — насупленно крякнул Хикеракли, отряхивая штаны. Скосил глаза на Мальвина, закрывшего от него графа Метелина, и нарочито громко продолжил: — Слушай, Саша, ты уж три месяца как людей избиваешь, а я один раз, да и то не больно, а страдание вместе примем! И всё за то, что тебя ни папа с мамой, ни деда с бабой, ни пёс Жудька не любили! Разве это справедливо?

Граф Метелин весь гудел от злобы — так, что Мальвин невольно задумался, сможет ли он сам сейчас провести достойный захват. Делать этого не следовало ни в коем случае, но обстановка будто подталкивала.

— Господин Хикеракли, не накаляйте. Вы привели себя в порядок? Вы готовы проследовать в секретариат?

— Я в порядке физическом и нравственном бессменно, что может засвидетельствовать вам, господин префект, вся Академия! Что ж ты, пуще того а-у-ди-то-ри-ю расширить хочешь?

Шутовская его манера будто бы малограмотно членить случайные длинные слова раздражала сильнее приемлемого, но суть претензии была справедлива.

— Пройдёмте же, господа. Я имел несчастье наблюдать ваше взаимодействие и вынужден буду доложить о нём многоуважаемому руководству Академии. — Мальвин ещё раз окинул взглядом Хикеракли: — Не пытайтесь выкручиваться, это, право слово, низко.

— Выкручивался я пять минут назад, пока многоуважаемый господин префект, — ткнул тот пальцем в Мальвина на потребу публике, — вальяжно брёл по лесенке. — И, откинув вдруг шутовство, вздохнул: — Ладно, пошли.

Развернулся и устремился в коридор, так что Мальвину оставалось лишь служить конвоем графу Метелину, ныне молчаливому, но всё ещё клокочущему изнутри.

— А вы расходитесь, господа, — не то посоветовал, не то повелел Мальвин, покидая холл. — Руководство Академии будет сейчас же извещено об инциденте и, несомненно, примет должные меры.

На «должных» он чуть запнулся, но взбудораженные свидетели драки вряд ли волновались об этом. Они полушёпотом передавали друг другу некие бесценные соображения, вдохновлённые увиденным, а тот из них, которому вместо Хикеракли достался прямой правый кросс графа Метелина, стремительно обретал статус знаменитости.

— К сожалению, не имею чести знать, как зовут того господина с последнего курса, — обратился Мальвин к графу Метелину, стоило им затеряться в коридоре, — но на вашем месте я не медлил бы с извинениями.

Граф Метелин только вздёрнул подбородок, по которому размазалась пара капель крови — не то с разбитой, не то с прокушенной губы. Пустяковая травма, не имеющая последствий для тела, но одним своим видом перечёркивающая весь уклад жизни даже не Академии, но Петерберга, Росской Конфедерации и, вероятно, всего того, что принято по европейской указке величать «цивилизацией».

Цивилизация ведь так стыдится пустяковых травм, нанесённых одним человеком другому со злым умыслом.

Хикеракли, опережавший Мальвина и графа Метелина на несколько шагов, начал было под нос насвистывать, но почти сразу оборвал себя. Кажется, ругнулся. В нём плескалось заметное раздражение — не гнев и не злость, а будто бы громкая, растревоженная досада. Мальвин позволил себе наконец подивиться: от графа Метелина скандала он ожидал давно, но этот-то шут на кой встрял? Шутовство шутовством, да только не производил Хикеракли проблемного впечатления. Пил, прогуливал, но знал свою меру, что для студента младшего курса редкая добродетель. Так неужто не догадывался, чем драка на людях обернётся?

Мальвин запоздало сообразил: он ведь не слышал, с чего началось. И слышать, по правде сказать, не желал — заприметил графа Метелина и счёл это достаточным поводом для дурного исхода. А с чего конфликт завязался, не вник. Как же ему отчитываться теперь, когда замаячили уже впереди дубовые двери секретариата?

Хикеракли вальяжно опёрся спиной о косяк и бросил неприязненный взгляд в сторону приближавшихся Мальвина и графа Метелина.

— Шавка лакейская, — процедил граф Метелин.

— Следите за выражениями! — не стерпел Мальвин. — Не рекомендовал бы вам оскорблять слух многоуважаемых секретарей портовой бранью.

Граф Метелин намеревался ответить, но Мальвин уже стукнул по двери чугунным молоточком в виде пёсьей морды и потянул на себя ручку. Ни малейшего желания препираться с дебоширами далее он не имел.

И, едва окинув взором секретариат, пожалел о своей горячности.

Многоуважаемый глава Академии, господин Пржеславский, лишь изредка спускался к подчинённым из собственного кабинета на третьем этаже; впрочем, «изредка» не значит «никогда».

— Прошу прощения, никак не хотел помешать, — растерялся Мальвин.

— Что вы, что вы, юноша, — с интересом воззрился на него многоуважаемый глава. — Вы ведь префект нашего младшего курса?

— Так точно, господин Пржеславский.

— А отвечаете, как военный.

Мальвин смутился.

— Готовился поступать на службу в Резервную Армию, господин Пржеславский, — всё не выходило у него сменить регистр.

— И что ж сбежали в Академию? Впрочем, лучше молчите — разочаруете ещё старика.

— Вы ведь по делу, господин префект? — подал голос единственный человек, не боявшийся прерывать излияния многоуважаемого главы: его личный секретарь господин Кривет. — Молодые люди неаккуратного вида в дверях — с вами?

Секретарь Кривет говорил со странным акцентом — кажется, корни у него баскские, но Мальвин подозревал, что акцент является в первую очередь элементом устрашения. Многоуважаемый глава — человек в некотором смысле небрежный, холерического склада, но давно пресытившийся своими обязанностями; секретарь же Кривет — его верная узкая тень, и что скрывается в этой тени, выяснять боязно.

— Господин Хикеракли и граф Метелин, студенты первого курса, грубо нарушили устав, устроив в холле Академии… — Мальвин взял дыхание, — драку.

Секретарь Кривет весь изогнулся вопросительным знаком, прочие секретари синхронно развернулись, и только многоуважаемый глава не изменился в лице.

— Вы заходите-заходите, студенты первого курса, — пробасил он. — А то топчетесь там как неродные. Морды бить — родные, а по шеям получать — так, по пути в Академию завернули?

Граф Метелин держался вызывающе, а Хикеракли куда спокойней — разглядывал даже секретариат, где наверняка бывал нечасто. Мальвин ощутил вдруг острейшим образом свою ответственность за них обоих. Да, нарушители, но разве ж это повод…

Мальвин как префект был осведомлён о наказании, полагающемся за деятельное попрание Пакта о неагрессии в стенах Академии. Он не первый месяц об этом наказании размышлял: хоть и не дело подвергать сомнению до тебя установленные порядки, а так и так пробираются в голову лишние думы.

— Кто может засвидетельствовать драку? — подошёл вплотную к Мальвину секретарь Кривет.

— Я. Причинения вреда имуществу Академии не было, причинение вреда другим студентам — ненамеренное и, кажется, несущественное. Повод конфликта мне неизвестен, о зачинщике также судить не возьмусь.

— Бумагу-то подпишете, господин префект?

— Если таковы правила.

— Ну и славненько.

В это самое время многоуважаемый глава потребовал себе кресло и, воссев, одарил долгим и будто бы даже лирическим взглядом графа Метелина и Хикеракли:

— Что же это вы вытворяете, студенты первого курса? У одного губа расквашена и пальто дорогое щётки просит, у другого и вовсе рубаха порвана. Отчего вам на лекциях — а пусть бы даже и в кабаках — не сидится?

— Так агрессия накопилась! — всплеснул руками Хикеракли. — Душим-душим, только разве ж её, гадину, задушишь?

Мальвин покосился на него с опасением, но тут подкрался секретарь Кривет.

— Вы бумагу пока как раз и составьте. В вольной форме, — секретарь Кривет открыл перед Мальвиным дверь в один из смежных кабинетов, предназначенный для индивидуальных бесед и хранения наиважнейших документов; была в том какая-то ошибка, что кабинет этот достался Мальвину, а разбирательство велось в проходном помещении.

— Мне бы ещё ведомость получить на будущую неделю, — пробормотал он.

— Ведомость? Посещаемости и освоения материала? Сейчас организуем, конечно, а вы пишите-пишите, — указал секретарь Кривет на старинный, янтарём инкрустированный стол и вернулся в проходное помещение.

Чернильница была полной, бумага чистой, Мальвин — в замешательстве.

До сего момента обязанности префекта не тяготили его и не становились поводом для неких исключительных раздумий. Мальвин от природы был обязателен, пунктуален и обладал достаточным запасом внимания, чтобы обыденные префектские дела удавались ему достойно. Но между обыденными делами и ответственностью за выдачу серьёзнейшего наказания двоим студентам — сущая пропасть. Он поступил сообразно предписаниям — узнав о грубом нарушении спокойствия, будучи непосредственным свидетелем оного, отчитался начальству Академии (он, правда, надеялся, что это будут рядовые секретари, а не сам многоуважаемый глава) и убедил виновников явиться для разбирательства. Почему же тогда так неспокойно на душе?

Потому ли, что под должными мерами, кои полагается принимать в данном случае, подразумевается медикаментозное снижение уровня агрессии?

Когда-то передовая европейская разработка, призванная решить проблему преступности и бунтов черни, досталась Росской Конфедерации со всеми прочими атрибутами злосчастного Пакта. Мальвин не слишком глубоко разбирался в вопросе, но знал, что медикаменты эти делятся в самом общем смысле на две категории: те, что действуют мягко и употребляются профилактически (аристократам предписано потчевать ими своих слуг, некоторым работодателям — своих рабочих), и те, что применяются экстренно, в особых случаях — к преступникам и бунтарям. Отставной офицер Охраны Петерберга, нанятый семьёй Мальвина для подготовки среднего сына к службе в Резервной Армии, рассказывал, каким может быть побочный эффект «пилюль». Вероятно, он привирал или приукрашивал, или даже во времена его молодости «пилюли» были и впрямь так страшны своим несовершенством, но Мальвину-то казалась дикостью сама идея воздействовать на человека химически вместо того, чтобы попробовать увещевания и традиционные дисциплинарные меры — пусть бы и вплоть до заключения в тюрьму.

Всё тот же отставной офицер на это ухмылялся: во времена его молодости профилактическую разновидность «пилюль» обязаны были глотать даже аристократы, даже члены Четвёртого Патриархата — не то что городских советов. Настаивал, что теперешнее положение куда вольготней, грех жаловаться. И Мальвин не жаловался, покуда сам не привёл двоих студентов в секретариат за драку.

Он потому и смотрел сквозь пальцы на вымогательство денег графом Метелиным и его портовыми дружками, что держал в уме «пилюли». Жертвы вымогательств молчали из страха перед физической расправой, Мальвин же молчал, поскольку никак не мог решиться поспособствовать такому наказанию виновников. Надеялся, что графу Метелину надоест, а его портовые дружки не задержатся в Академии дольше первой экзаменационной недели — и проблема снимется сама. Но распроклятый граф Метелин умудрился создать прецедент, который невозможно проигнорировать ввиду его публичности! Портовые дружки, что характерно, в драке не участвовали — их, кажется, вовсе в тот момент в холле не было.

Мальвин поставил резкий росчерк под ровными строчками жалобы.

«Доноса», — пронеслось в голове.

Да как же тут не донесёшь, когда на глазах у целой толпы, прямо в холле при входе?

Поднялся из-за старинного стола с янтарём, подхватил бумагу, широким жестом распахнул дверь.

— …но, юноша, тут уж все мы ходим под Пактом, и не нам его перезаключать! — качал головой господин Пржеславский, многоуважаемый глава. — Порядок установлен, а наше дело — иметь его в виду и, по возможности, под плуг не попадаться.

Граф Метелин стоял белый как смерть. Хикеракли посмотрел на многоуважаемого главу, на выскочившего из смежного кабинета Мальвина, пробежался глазами по всем присутствующим секретарям.

— Знаете, многоуважаемые… — начал Хикеракли привычным шутовским тоном, но быстро сбился. — Сердцу-то моему ведь и правда мила Академия. Не только студенческие гулянки и надписи похабные на стенах, ой не только. Но вот слушаю я про ваши установленные порядки и понимаю: к лешему. Сам я себе, уж простите, дороже всяких академий.

И со щелчком расстегнул студенческий пояс.

Мальвин сунул свой донос в руки секретарю Кривету и, сумбурно извинившись, вышел.

В коридорах наверняка сплетничали о драке, но вслушиваться он не стал. Дошагал до самого холла, свернул в гардеробную, попросил своё пальто и, едва накинув его, уже выбежал на крыльцо. В насквозь студенческий «Пёсий двор», тоже полный сплетнями, не хотелось, зато прямо через улицу с месяц назад открылась дрянная распивочная с жуликоватым хозяином, но Мальвину было не до придирок.

Может, он и драматизировал сейчас сверх меры, да только факт есть факт: р-р-раз — и своими действиями, крохотной своей властишкой над студентами собственного курса поменял жизнь человеку. Не «сломал», леший упаси, но всяко перекроил на иной лад.

Сам же успел хлебнуть этого пойла: его, среднего сына, хотели отправить в Резервную Армию, нанимали даже отставного офицера, который многим тонкостям обучил, чтоб дальше сподручней было. Наследником же семейного дела купцов Мальвиных должен был стать старший — а его возьми да и призови та самая Армия, имеет она такое право. И вроде не трагедия, не умер никто и не за море уехал, а всего лишь под Столицу, да и служба семьёй желанная, престижная, а всё равно дурно карта легла. К передаче дел стали младшего сына готовить, а из среднего Мальвина особого толку так и так бы теперь не вышло — не тому обучен, средства только зря переводили. И в купеческих делах он не смыслит, и в Резервную Армию для него теперь дорога закрыта — там квота строгая на членов одной семьи. Можно было в Оборонительную податься или в Охрану Петерберга, но то уже сама семья не одобрила. Академию избрали как меньшее зло: и уважаемо, и платы не требует, и не учился ещё никто из купцов Мальвиных в этой Академии — вроде как польза для репутации.

Мальвин не выбирал Академию и потому не смог бы снять студенческий пояс, перед каким выбором его ни ставь. Не существует для него такого варианта, что и хорошо — потом-то как?

Шут Хикеракли не пропадёт, у него это поперёк лица написано, да верно ли ни за что перспективы отбирать? Он-то не граф Метелин, чести не знающий, не из портовых его дружков, деньги выколачивающих угрозами, — он единственный раз за серьёзным нарушением замечен! И сразу либо «пилюли», либо пояс снимать. Как ему в голову-то пришло поясом от наказания увернуться? Не только, значит, в драке вёрткий, а вообще.

…Так рассуждал Мальвин после рюмки водки, пока не вспомнил, что он-то до сих пор в Академии и до сих пор префект, а следовательно, пора бы ему возвратиться в секретариат за ведомостью на будущую неделю.

Каково же было его удивление, когда на крыльце он повстречался с пасмурным и замотанным Хикеракли, на котором по-прежнему красовался студенческий пояс.

Глава 5. Как выпускают пар

— И зачем ты только, малой, пояс надел? — смеясь, спросил ефрейтор Хляцкий.

— И зачем ты Сполоху ногавки снял? — строго ткнул Хикеракли пальцем в симпатичного мышастого жеребца, которого и сам — чего таить — любил припустить по кругу. — Я тебе говорил: на иноходь выучить — дело плёвое, но потом с умом отнестись надо, с пониманием. Он у вас небось уже все ноги сбил.

— Не по форме, — без малейших угрызений совести ухмыльнулся Хляцкий. — Генерал Стошев не велит-с.

— Генерал Стошев теперь генерал-с? — удивился Хикеракли.

— Не далее как позавчера повысили-с именным указом Высочайшего Четвёртого Патриархата в связи с отбытием генерала Мевлева прочь из Охраны Петерберга.

— Чудны дела твои, Великая Столица, в кои-то веки у вас тут в главных нормальный человек, — Хикеракли ласково погладил Сполоха по морде. — За полгода же сожрёте. Слушай, Хляцкий-дурацкий, генерала Стошева я не видал, но полковник Стошев отличался некоторым количеством разума, это я точно помню.

— Он тебя небось к нам и приспособил?

— Никак нет, приспособил Ригорий Ваныч. Не перебивай, когда дело говорю. Дело: вы так бедного Сполоха за три года сгубите. Он жеребец резвый, но иноходец, да ещё и шальной в придачу. Форма не форма, а ногавки надевать надо. Понял ты меня, росское отродье?

Росское отродье на обзывательство не обиделось, закивало радостно. Хляцкий — конюх Северной части Охраны Петерберга — Хикеракли обожал и уважал. И правильно делал. За конями ходить только пихты да тавры умеют, но тавры в Порту предпочитают сидеть да далече на югах свободу себе отвоёвывать, а пихты-то — вот они! Милые, послушные, к выгодным коммерческим предложениям открытые.

— А ты прав, Стошев нормальный, — задумчиво выдал Хляцкий. — На кобыле ездиют-с и ничего.

— Линза хоть и старая, и медленная, да умная. Правильно делают-с. Особенно-то в генеральском чине первое дело — выучка да выездка, чтобы не норовила да пассажем ступать умела. А скакать… — Хикеракли лирически вздохнул. — Сполох, друг мой, губят они твой талант, губят ни за что! Ну когда и куда вам тут, в самом деле, скакать доводится? Только жён с детишками стращать да хлыстом зверей для эффекту охаживать. Тьфу.

— Это правда, — скорбно подтвердил Хляцкий, — даже скачек больше нету.

— Дундук ты, Хляцкий, — покачал головой Хикеракли. — Того, что ты так кур-ту-аз-но именуешь «скачками», полгорода боялось.

— Зато жеребчикам в радость! — не смутился тот, хлопнул себя по бокам и догадался наконец-то предложить Хикеракли твирова бальзама — да не абы какого, а золотого. Жирно живёт Охрана Петерберга, наваристо! Да и кони, опять же, настоящие, крутобокие да мордами довольные.

Но остаться в Охране Петерберга насовсем Хикеракли не смог бы, хоть и звали, и манили, и предлагали даже с серьёзными лицами. Тут в том беда, что Охрана Петерберга — она как Сполох-иноходец, не ко двору быстро идти обученный: с силы и власти бесится. До того уж добеситься умудрилась, что и сама не знает, чего хочет и может, ткни да рассыплется. Как витязь с дубинкой, коего за детьми малыми присмотреть поставили, а самого притом стражей не обеспечили, так что и некому за ним проследить. Что, на милость скажите, витязю такому делать, как сладить с силушкой своей неуёмной? Ну одному мальцу голову разобьёт, ну ещё паре ноги переломает, ну придушит кого. А что делать дальше, дальше-то что? А дальше нечего — только скучать да от тяжести дубинушки своей изводиться.

— Я-то думал, — заметил Хляцкий, звонко чпокая банкой солёных грибочков, — ты к нам так, без пояса вернёшься. А ты, выходит, йихинский. Какими же ветрами?

— Я птица вольная, куда хочу, туда лечу! — возмутился Хикеракли, но потом ухмыльнулся. — А впрочем, тут как раз наоборот, тут вышел настоящий эксцесс. Сейчас расскажу, закачаешься, друзей своих закачаешь! Меня казармы чистить в наказание сослали-с.

Хляцкий выпучил глаза, а потом загоготал на весь приконюшенный сарай.

— Они что ж, ничего о тебе не знают? А? Не знают, что ты и сам-то почти наш? Вот оказия!

— Ну уж, ну уж, — самодовольно придержал его Хикеракли, — не ваш-таки, а всё больше твой. У вас я всего-то полгодика и побыл, да и то на неофициальных, как говорится, началах. Но ежели над вопросом твоим поразмыслить, то, думаю, и не знают. Это мне, так сказать, внушение дис-ци-пли-нар-ное, чтобы посмотрел, как оно в настоящей солдатской жизни-то, и пути свои неправедные разом переосмыслил!

Хляцкий снова расхохотался, и распалившийся уже Хикеракли с трудом его переорал:

— Слушай, слушай, это не главное, не главное! Я, давай, с начала начну, так оно краше выйдет. Есть у нас в Академии типчик такой — граф Метелин. Вперёд забегу и замечу, что да, его тоже со мной сюда сослали. Так вот: типчик лихой, прям ваш кадр, охранно-петербержский. Как это называют? Неуправляемый. Вроде и граф, а надумал из тех, кто послабже, денежки выбивать — путём применения самой что ни на есть грубой физической силушки. А тех, кто послабже, хватает, потому как процесс в Академии идёт интеллектуальный, образовательный. У меня друзья есть — ни скакать, ни стрелять не обучены, чего уж там об агрессии. Но это ещё не хохма. Хохма — что среди друзей моих водится, как ты, может, и сам слышал, Скопцов. Это я, значит, так сына Ригорий-Ваныча нашего Скворцова называю для понятности. И вот Скопцов — он точно из тех, кто послабже.

— Ну Метелин и его того, да? — присвистнула благодарная аудитория в исполнении Хляцкого.

— А то. А Скопцов — ну ты его помнишь. Тут, вишь, дело психологическое: сам-то он тихий, но на вас, ребяток лихих, смотреть в целом привычный, всё-таки в казармах рос, не в интернате девичьем. То есть в целом ему известно, что люди иногда и влепить друг другу могут. Но как-то у него совершенно в голове не укладывается, что и самый скопцовый Скопцов тоже под чью-то агрессию способен попасть. Ну, будто он из одного мира, а вы, лихие ребята, — из другого, па-рал-лель-но-го. Понимаешь? И, значит, когда Сашенька — граф, значит, Метелин — на Скопцова навострился, у того настоящая истерика состоялась.

— И чего отцу не капнул? — деловито осведомился Хляцкий.

— И к мамке под юбку не залез, выкопав её из могилки предварительно? — рявкнул Хикеракли, потом фыркнул: — Я не дал. Он, понимаешь, и сам этого не хотел, хоть и терзался вслух, и размышлял — стоит ли, не стоит. Его, с одной стороны, Метелин всего вымотал, а с другой… Не порадовался бы Скопцов, если б к Ригорий-Ванычу пришёл. Потому как леший знает, что б Ригорий Ваныч по такому поводу устроил, но Скопцову бы точно не понравилось. Да и пёс со Скопцовым — не только Скопцов тут! Есть у меня другой друг — серьёзный человек, будущий корабельный инженер. Знаешь, как ему унизительно чьих-то кулаков бояться? И третий друг есть — голытьба перекатная, на улице рос, пока добрые люди не подобрали; да ты и его ведь тоже видел, Драмина-то, он же заходил ко мне. Так вот Драмин до Корабелки своей и первой стипендии вообще денег в руках не держал. Никогда. Можешь себе такое вообразить? Ну а тут взял — а у него сразу… Тут уж мне, как говорится, самому за него обидно сделалось.

Хикеракли оприходовал стопку и ознакомился с хляцкевскими грибочками. Те были очень даже ничего.

— Так вот, — продолжил он сквозь жевание. — Метелин и его банда лично меня вроде как и не трогали, но утомили — страсть. Вот я и улучил момент — в людном месте, посреди честного народу — да и высказал ему, что думаю, в тоне, обидном ка-те-го-ри-чес-ки. Что, мол, слабых легко задирать, коли на сильных смелости не хватает. И что, мол, у него просто, как говорят в Европах, комплексы. Думал, ежели его при всех погромче высмеять, охолонёт. А он руками махать.

— Но ты-то ему показал, показал? — азартно сжал кулаки Хляцкий.

— Я, конечно, удалец тот ещё, но и граф Метелин не лыком шит. Ну да ничего серьёзного не стряслось, нас быстренько разняли и к главе Академии препроводили. Да только именно тут главная история и начинается: наказание за публичную драку в Росской Конфедерации знаешь какое?

— Какое? — старательно нахмурился далёкий от теперешних гражданских порядков Хляцкий.

— Пилюли успокоительные влияния мгновенного. Видел их в действии когда-нибудь?

— Обычные только видел.

— Обычные тоже не радость, но так. А эти — у-у-у! Ты вот меня в охранники Петерберга записать норовишь, а я всё-таки почётный наследный конюх барона Копчевига и его чахлой кобылки. Ну, был. Так вот, когда я ещё совсем под стол ходил, случилась у них в семье нехорошая история. Ушла дочь старшая прогуляться, а над ней кто-то, что называется, надругался. Зуб, кстати, даю, что из ваших. И с тех пор госпожа баронесса, жёнушка барона, как рехнулась, только вместо поиска виновников давай вымещать на слугах. Чуть что — пилюлю в зубы. Результат, как говорится, незамедлительный.

— Сильно берёт?

— Не то слово. До слюней по подбородку не доходило, но… Знаешь, люди с этих пилюль — они прям как неживые. То есть как механизмы или… даже не знаю, в общем, как сказать. Говорят, от этого со временем оправляются, но лично я на себе экспериментировать не жажду категорически! А Пржеславский — это, значит, глава Академии — мне как раз и говорит: мол, знаете, что вам за такие дела полагается? Пилюля полагается!

Хикеракли звучно хлопнул ладонью по столу.

— Ну я прямо там пояс и снял. Нечего, говорю, нечего. Я, говорю, на себе проверять не намерен. Если, говорю, вся ваша Академия — одна сплошная баронесса Копчевиг, я пошёл куда подальше. И пошёл бы — уж всяко отыскался бы для меня тёплый уголок, хоть бы вот и у вас. Но они от моей наглости как-то будто поскромнели. Отзывает меня Пржеславский в сторонку и говорит: господин, мол, Хикеракли, ну что вы, право? Что за детские выходки? Сам он детские выходки! — всё распалялся и распалялся Хикеракли. — Я ему: а сами вы, мил-человек, эту гадость жрали-с? Нет, отвечает. Ну, говорю, лекарственные методы лечения — штука ненадёжная, полечите кого-нибудь другого, а мне на плечах мила моя голова, моя собственная, не чья-нибудь. Он как будто расстроился. Говорит: ну что вы, мол, господин Хикеракли, право, мы будто не с понятием. Пилюли — это ж так, формальность… Хрена себе формальность, отвечаю! Слышали про баронессу Копчевиг? Да нет, говорит, не в том смысле. Я, мол, и сам к лекарственным методам скептически отношусь, это вы верно заметили. Пилюли, мол, ненастоящие.

На самом деле беседа была куда короче и, пожалуй, менее цветиста, но открытый рот Хляцкого чрезвычайно искушал приукрашивать.

— А это ничего, что ты мне рассказываешь? — восторженно спросил тот. — Это ведь у них незаконно, выходит!

— Только тебе и только по страшному секрету! — не смутился Хикеракли. — И протягивает мне эти пилюли на блюдечке. Ну, говорю, вот ещё. Вы, сударь, человек умный, образованный, вам нас, люд простой, обмануть — на три-четыре. Докажите, что ненастоящие. И, не поверишь, он там же, при мне, пилюлю и сожрал! Внутри просто сахар, говорит, и витамин какой-то. Какие дела, понимаешь? Тут делать ничего не оставалось, сожрал и сам. Ничего, сладенько. А Пржеславский на меня смотрит эдак хитро и говорит: но нельзя ж вас, господин Хикеракли, вовсе без наказания оставить, да и графа Метелина тоже! Так что отправляйтесь-ка вы, нарушители мои малолетние, в казармы, где вас общественно полезно приспособят. Недельку потрудитесь, пар спустите. Так что вот, я на недельку у вас, друзья мои.

Закончил Хикеракли с полупоклоном, совершенно забыв о том, что слушал его один только Хляцкий — даже кони остались в стойле.

— А знаешь, что самое смешное? — не смог он замолкнуть, перебивая возможную реакцию. — Метелин-то про фальшивые пилюли не ведает, это ж только мне сказали, шёпотом! И ничего, проглотил, только перекосился весь. Теперь думает, небось, что его от лекарств прихлопнуло, вот умора!

— Умора! — послушно загоготал Хляцкий. — А у нас тут как раз к вечерку покер намечается, будешь?

Хикеракли мгновенно унялся и неопределённо хмыкнул. В покер ему, конечно, хотелось, да только в таком деле важно соизмерять с прочими, что называется, факторами. Это Хляцкий молод, немногим старше двадцати, почему и смотрит на Хикеракли как на равного, а вот прочие доблестные охранники Петерберга к абы кому относятся с куда как более серьёзной подозрительностью. Впервые в казармы Хикеракли попал самым простым и прямым даже образом: не сиделось ему на месте, из закрытого города выбраться мечталось, прорвать кольцо охранное, в мир выбиться, обычным людям недоступный. Ну раз попался, два попался. На восьмой командование утомилось и совсем уж было разразилось серьёзным наказанием, да Хикеракли немедленно применил конюшенные таланты. Тут и взяли его, как говорится, на подработку. Но не так всё было солнечно, как вырисовывал Хляцкий: это ведь не каждому по плечу — слушать указания от малолетки безродного. Совсем уж не высовываться Хикеракли не мог, но с полным панибратством осторожничал.

Из казарм Охраны Петерберга можно и не выйти, Скопцов истории рассказывал.

— Покер у вас ввечеру, а у меня часы отработки наказания — как академические, я задарма перерабатывать не намерен, — отшутился он Хляцкому.

— Да и так не работаешь!

— А ты и не заставляешь! Пусть его сиятельство работает, это ему пар спускать надо. Где, кстати, сиятельство, не примечал?

— Метелин-то? — наморщил лоб Хляцкий. — Нет, откуда мне знать, я ж тут сижу. Хотя вру! Стошев, как до генеральства поднялся, учинил нам реорганизацию в части. Помнишь старые стойла — совсем на западе, прям у Порта? Надумал их восстановить.

— И коней под Портом держать? — недоверчиво рассмеялся Хикеракли. — Что-то этот Стошев какой-то нехороший. Моргнуть не успеет, тавры всё уведут.

— А он там стену заградительную возводит! Кирпичную, правду говорю. На ней все и горбатятся, наверняка там твой граф.

— И снова разум восторжествовал над воспитательностью! Я-то надеялся, он навоз выгребать будет. Ну ладно, — Хикеракли хлопнул ладонями по коленям и встал, — люблю я тебя, Хляцкий-дохляцкий, страсть как, но и честь пора знать. Ещё обидится граф, что оставил его одного. Или, что хуже, нарвётся там на что-нибудь со своим-то расчудесным характером. Пойду окажу дружескую поддержку.

Любитель отлынивать Хляцкий сперва было расстроился, но потом быстро уверил себя, что Хикеракли непременно заглянет к нему и завтра, а потому клянчить продолжения аудиенции не стал. Хикеракли откозырял, поклонился и направился вдоль казарм к Порту.

— Не переживай, — донеслось ему в спину, — в старых стойлах хватает старого навозу! Может, и подыскали твоему графу работёнку!

На это оставалось только фыркнуть и ещё раз раскланяться, продемонстрировав Хляцкому зад.

Облепленные кислой ноябрьской грязью, красноватые и приземистые здания казарм выглядели уныло. Доблестных охранников Петерберга, выходит, в самом деле согнали на реконструкцию стойла и строительство стены: Северная часть почти пустовала, только попадались то и дело единичные постовые. Хикеракли они не по-уставному кивали — даже те, кому он не особо нравился. Люди — они, пока к ним не лезешь, позволяют себе некоторую снисходительность. И все, как говорится, довольны.

Шёл Хикеракли вплотную к казармам, по внутренней стороне кольца, по Межевскому проезду. «Проездом» тот именовался, поскольку ширина его позволила бы разъехаться даже, пожалуй, и трём двуколкам (ибо кому захочется строить дом вплотную к казармам?), а «Межевским» — в честь реки Межевки, протекавшей вообще-то довольно далеко к северу, но зато изгибавшейся почти параллельно охранному кольцу. Это даже на карте можно было разглядеть. А улица, идущая вдоль Северной части казарм, так получалась самой северной точкой города — мысом, так сказать; вот её и назвали по имени далёкой, недоступной, прекрасной речки.

Хикеракли толком не умел плавать — где б ему обучиться? — но так хотел в детстве запустить по Межевке кораблик! Рукастый Драмин этот кораблик ему даже собрал — с тоненькими мачтами, способными распускать паруса канатиками, съёмной палубой, под которую можно было положить что-нибудь ценное, и патриотичными флажками Росской Конфедерации. Хикеракли почему-то был уверен тогда, что уж флажки-то точно Охрану Петерберга убедят, и даже заботливо привязал кораблик на верёвочку, чтобы не унесло течением.

Как выяснилось, верёвочка лишней была-с.

Аж слеза от таких трогательных историй наворачивается — на пронизывающем-то ноябрьском ветру. Слава Великой Столице, кораблик Драмину по-иному пригодился, а всё же обидно было тогда за него до жути.

На третью, что ли, попытку сбежать за пределы города кто-то из солдат с грубоватой дружелюбностью предложил — мол, хочешь воды, сопляк, ступай в Порт, чего тебе Межевка?

Ага, в Порт. Уж увольте, в Порту свои коневоды имеются.

Не хотелось Хикеракли ни в Порт, ни в казармы, потому как жадные они — страсть, что Порт, что казармы. Непременно им тебя нужно целиком, с туфлями да учебными книгами проглотить, а Хикеракли слишком уж нравился весь Петерберг сразу — лабиринтообразный, хитрый, на своей же голове выстроенный. Межевский проезд влился в Шолоховскую рощу и мягко растворился между деревьями, превратившись в крепкую непокрытую колею. Собственная рощица в черте по макушку набитого города была явлением особым и даже, как говорится, чрезвычайным; а всё потому, что параллельно Межевскому проезду, но ещё дальше внутри кольца, бежала железная дорога. Именно здесь она вкатывалась в грузовую зону Порта, и селиться рядом хотелось ещё меньше, чем вплотную к казармам. Облетевшие деревья наводили на душу сплошь сиротливость да кораблики, и Хикеракли ускорил шаг.

Метелин обнаружился непосредственно в старых стойлах. Строить стену его не взяли, но и мечтам Хляцкого вполне воплотиться не удалось: его сиятельство мрачно драил старые балки, половине которых наверняка предстояло пойти на снос.

Старого навоза поблизости не наблюдалось. Возможно, Метелин на этом поприще уже преуспел.

Хикеракли привалился к дверному косяку, сложил на груди руки и насладился созерцанием. Граф догадался закатать рукава, но более никак оградиться от нечистот не снизошёл, а потому боролся не столько с грязью, сколько с лезущими в глаза волосами, выскальзывающей щёткой и расползающимися по мокрому настилу сапогами. Что ж за день-то такой сентиментальный, будто старость уже накатила? Даже жаль его стало.

— Эй, Саша, — тихо позвал Хикеракли, — ты в зеркало часто смотришься?

Метелин вздрогнул, но ни обернуться, ни прекратить свои тщетные попытки оттереть многолетнюю коросту не соизволил.

— Просто, вишь как, я с графом Метелиным-старшим тоже знаком. Ну как знаком — заходил он, бывало, в хозяйский мой дом. Насмотрелся я на него, что называется. И вот какая оказия: граф Метелин-старший — светленький, розовощёкий и вообще пухлячок эдакий. И вы с ним, выходит, совсем не похожи, вот ни-ка-пель-ки, — Хикеракли помолчал, а потом вкрадчиво спросил: — Как же так, Саша?

На сей раз Метелин всё же замер, затрясся, но промолчал. Только зубы сжал покрепче. Этого не было видно — чай со спины не разглядишь, но это было слышно.

— Никаких сомнений? Никаких подозрений? Никаких вопросов? — Хикеракли уселся на перевёрнутую кормушку. — Али правда полагаешь, что в матушку так удался?

Метелин резко обернулся — с дрожащими бледными губами, с плохенько, но всё же сдерживаемой яростью. С обжигающе-чёрными волосами.

— Ты меня и тут спровоцировать надумал, шавка, совсем под плеть подвести хочешь?

— Один вопрос задал, — пожал плечами Хикеракли. — Ладно, пять. Только, Саша, я тогда в Академии, когда ты на меня кинулся, шутил, но не шутил. Ненормально это — так на людей за одно упоминание твоего папаши бросаться. Не-нор-маль-но. Ты, что называется, антисоциальный элемент.

Метелин помолчал, подавил в себе инстинкты и решительно вернулся к коросте.

— Но ты ведь знаешь, в чём дело, верно? — беспечно продолжал Хикеракли. — Нюанс в том, что я тоже знаю.

— Что ты знаешь?

— Что граф Метелин тебе не папаша.

Снабжённая какими-то ядрёными европейскими химикатами щётка оставляла на заскорузлых балках отчётливые и даже красочные разводы. Хикеракли с любопытством пронаблюдал, как один из них съехал на сторону и превратился в косую загогулину. Спина Метелина молчала.

— Бодрись, Саша! Есть и хорошая весть. То, что ты сейчас чувствуешь, — оно знаешь о чём говорит? Что пилюля, столь беспрекословно тобой в Академии слопанная, была ненастоящая! Верь-верь, правду говорю. Потому как, слопай ты пилюлю настоящую, успокоительную, ты б сейчас на меня так злиться не мог.

Метелин встал. Выронил щётку. Обернулся на Хикеракли с таким деревянным лицом, что тот почти усомнился относительно пилюль, — но того, что Метелин дальше спросил, он совершенно не предвидел, а спросил-то всего два слова, если не полтора:

— Не папаша?

Хикеракли недоумённо хмыкнул.

— Ты надумал мне сказать, что для тебя это новость?

— Да тебе-то откуда знать, лакей, — опомнился Метелин, совершенно уже не пытаясь сдержать злобу, — что ты мне чушь городишь!

Это было до того неожиданно, что Хикеракли даже растерялся.

— Во-первых, не лакей, а конюх, надоели вы мне все, — буркнул он, — а во-вторых… Во-вторых, погоди, ты неужто и впрямь мне говоришь, что в зеркало ни разу не смотрелся? Саша-Саша, как же так-то? Ты ж бледнющий, чёрненький — да ты кассах, Саша! А граф Метелин — самый что ни на есть рос. Ладно, свет твою маманю давно не видал, свет прохлопать мог, но сам-то, сам-то ты — слепой, что ли?

Метелин скривился куда-то на сторону, и вести про пилюли наверняка тут же забыл, и не порадовался, лопух, что не стала травить его Академия.

— Словеса, — зло и горько ответил он, — словеса и только. Что в них проку?

— Всё в них проку! Я наверняка знаю.

— Не ври, не можешь ты знать наверняка.

— Знаю-знаю.

— Откуда?

— Оттуда, Саша, куда тебе так любезно бить кулаками. От людей.

Метелин посмотрел почти с ужасом.

— Про меня ещё и пересуды ходят?

— А ты, Саша, не догадываешься, что с такими манерами сам под пересуды подставляешься? — Хикеракли прищурился. — Или тебя смущает, что пересуды как раз не о тебе, а о семейке твоей?

— Я не знал, — невпопад брякнул Метелин, и речь, уж конечно, не о пересудах была. — Хотя, кажется, чувствовал. — Он немедленно смутился своей откровенности и тут же обозлился: — Да брешешь ты, тварь, юморок у тебя такой! С-скотина.

— Я не крупный и не рогатый, — обиделся Хикеракли. — Брешу, говоришь? Как думаешь, кто у нас, кроме Городского совета, о подменах и преступниках знает? — Метелин тряхнул головой, и Хикеракли пришлось похлопать ладонью по балке. — Она самая, родимая, Охрана наша ненаглядная. А сын охранного генерала, Скопцов-то, на которого ты с дружочками нападать любишь? Он мне и передал, всё как по бумаге изложил. И тебе бы, может, изложил, поскольку жалостливый чрезмерно, да только ты, Саша, всю жалость из него повыбил.

Метелин привалился к противоположной Хикеракли стене, не смущаясь тем, что к ней щётка ещё не приступала. Он, конечно, о том не догадывался, но вся его буря переживаний отражалась аккурат на бледном аристократическом лбу. И хочется, и колется, и унизительно у лакеев выспрашивать. А вдобавок страшно, конечно, — то ли правду узнать, то ли знать, что она всякому встречному-поперечному ведома.

— Что ещё он тебе сказал? — страшным голосом пробормотал Метелин. Хикеракли прищёлкнул языком и досадливо развёл руками:

— Ну куда мне, куда мне, скотине и лакею? Не моя это история, я и того, что сболтнул, не должен бы тебе, Саша, рассказывать. Вам водички, может, поднести, ваше сиятельство?

— Ты зачем меня изводишь? — тихо спросил Метелин. — Мало в душу плюнуть, ещё поковыряться надо?

Хикеракли крякнул.

— Саш, вот давай начистоту: я не то чтобы без участия. Вижу я всеми глазами, как тебе речи мои травматически. Я пихт и свободный человек, мне не понять, но сочувствую. Однако же история-то и впрямь не моя! И леший бы с тем, что тайная она да секретная, что разглашать нехорошо и прочее. Ты, Саш, нравственно подумай: ты с дружками своими человека два месяца топтал, унижал, с самым что ни на есть конским навозом смешивал, а он тебе теперь услуги оказывай? Нелогично же, согласись.

Метелин дышал тяжело и прерывисто, но реплик у него не отыскалось.

— Извлеки из этого моральный урок, — поучительно воздел палец Хикеракли, — и больше так не делай. За людей людей считай. Как тебе такой уговор?

— Ты меня шантажировать вздумал? — презрительно оскалился Метелин.

— Я тебя жизни учу. Если воспримешь и научишься, делом перевоспитание докажешь, может, и о награде задумаюсь. — Хикеракли вдруг посерьёзнел и продолжил почти зло: — Прекрати разбой учинять — сам прекрати и уродов своих портовых уйми. Слышишь ты меня? От твоих переусложнённых отношений с фамильным наследием пол-Академии страдает. Я тебе не только про Скопцова, не только про человека полезного, я и про Валова, и про Драмина, и про других — полезных, бесполезных, всяких. Охамели совсем. Что мычишь? Думаешь, я не знаю, что ты в разбойных своих делишках не главный — так, мелюзга — и права слова не имеешь? Знаю. Так найди его, право-то слова. Как хочешь найди и разбой прекрати. — Хикеракли выдохнул; кажись, вот он, пар-то, и вышел, прав многоуважаемый глава Академии оказался. — Хотя чего я от тебя, мелюзги, великих дел требую. Прекрати хотя бы сам, с дружками твоими отдельно разберёмся. Прекратишь? А я, так уж и быть, попрошу Скопцова с тобой побеседовать. Он же действительно историю твоего папаши — настоящего, не графа Метелина — знает, — добавил Хикеракли уже примирительно.

Метелин молчал. Губы его кривились, силясь подобрать нужное слово, но оно в упор не подбиралось, плясало всё где-то рядом.

— Испытательный срок тебе — два месяца, — смилостивился Хикеракли. — Ежели всё поуляжется, Саш, правда помогу, пихтской родиной клянусь. Идёт?

В движениях Метелина, когда он вновь неловко потянулся за щёткой, было столько эдакого растерянного отчаяния, видного и за обычной его злобой, но теперь совсем уж обнажившегося, что Хикеракли снова подловил себя на сочувствии.

— Идёт, — пробормотала спина Метелина.

И, кажется, хотела прибавить «спасибо», но вместо этого раздался только какой-то невнятный звук.

Глава 6. Чужие разговоры

Настоящий баскский хрусталь можно отличить от дешёвых подражаний на звук; достаточно легко ударить по изделию твёрдым, желательно костяным предметом, и раздастся тонкий звон, который знаток ни с чем не перепутает. В здании Петербержской филармонии под потолком висит колоссальная люстра, собранная мастерами из небольших капелек хрусталя и костяных чёток, расположенных на выверенном расстоянии друг от друга. Считается, что лёгкий мелодический отзвук, создаваемый огромной люстрой при исполнении музыки, дополняет и окрашивает её подобно послевкусию хорошего вина.

Хэр Ройш-младший ничего не мог поделать с тем, что при исполнении симфонической музыки беспрестанно слышал этот раздражающий писк и потому ему не удавалось сосредоточиться на самом произведении.

Хрусталь в доме Ройшей никто и никогда не проверял на подлинность. Этому хрусталю было уже несколько сотен лет, он прибыл с давними Ройшами ещё из Европ и потому сомнениям не подвергался.

Хэр Ройш-младший мог бы сказать, что, молчаливо скользя от одной группы гостей к другой и разбивая гул голосов на обертоны и реплики, он проверяет на подлинность их, но это было бы ложью: проверять там нечего.

К примеру:

— Право, сударыня, меня тревожит нынешнее состояние Академии. Я всегда был против смешения сословий — не пристало аристократам знаться с простецами! О нет, не в том смысле, который вы наверняка приписали моим словам. Нет, я человек прогрессивных взглядов и не ханжествую. Но подобное соседство растлевающе влияет на все стороны…

— Ах, ваше сиятельство, вы нагоняете мрак!

— …Ведь аристократам необходимо, просто необходимо находиться на некотором расстоянии от народа — ради соблюдения его же, всеобщих, общественных интересов! И потом, финансовые вложения…

— Барон, неужто вы попросту меркантильны?

— Я всего лишь прошу заметить, что сомнительная среда и практическая отдача, которую даже не удосужились формализовать в некие плановые показатели…

— Прошу вас, барон, в этом доме такие высказывания неуместны!

В этом доме — в доме Ройшей — дурно говорить об Академии было неуместно хотя бы потому, что Ройши издавна приходились Академии основными спонсорами. Так сложилось исторически; солидная часть ресурсов семьи приходила из Германии, от герцога Карла Константина Ройша XVI, и Ройши петербержские — вернее, отец хэра Ройша-младшего, хэр Ройш-старший, почитал своим долгом спускать серьёзную их часть на учебное заведение, являющееся в первую очередь достопримечательностью.

Это называлось «гуманистической миссией» и, по всей видимости, в самом деле ей являлось. В отсутствие системного бесплатного образования Академия стала в Петерберге единственным местом, где одарённые мальчики могли надеяться выйти в люди за счёт одного только таланта.

«Одарённые мальчики», какой жалкий миф.

Хэр Ройш-младший окинул собравшихся взглядом.

Приёмы случались в доме у Ройшей реже, чем подобало по статусу. Отчасти это было связано с тем, что сам особняк, возведённый ещё на заре Петерберга, находился в одном из районов с самой плотной застройкой и потому не мог похвастаться удобными для светских мероприятий габаритами. Отчасти же, наверное, дело заключалось в том, что хэр Ройш-старший приёмы не слишком жаловал, предпочитая им тишину кабинета.

В этом вопросе отца хэр Ройш-младший понимал, а убеждения его — разделял.

— Смею выразить вам своё глубочайшее почтение, господин… генерал Скворцов, ваше высокопревосходительство? Признаться, не уверен, как к вам уместнее обращаться.

— В свете, сударь, как вам будет угодно; сам же я, впрочем, полагаю, что военными не бывают по рабочим часам. Я генерал в Охране Петерберга, я генерал и здесь. Но не тревожьтесь: не вам одному трудно это разобрать. Я к вашим услугам под любым именем.

— Что ж, генерал Скворцов, рад приветствовать вас в высочайших светских кругах!

Сегодняшним событием, однако, не имел возможности манкировать даже хэр Ройш-старший — уважаемый член Городского совета Петерберга и один из виднейших аристократов города. Свет праздновал назначение в пресловутый Городской совет генерала Скворцова. Традиционно в главный орган городского управления входят — жалкими совещательными голосами — два генерала Охраны Петерберга из четырёх; не далее как неделю назад генерал Мевлев получил почётное право уехать в Кирзань к пожалованным за службу землям, титулам и более реальным должностям, и ему потребовалась замена.

«Почётное право» — это изящный официальный эвфемизм. Суть же системы городского управления выглядела куда непригляднее. Вследствие Пакта о неагрессии, запрещающего Росской Конфедерации любые агрессивные действия, военной силы в стране практически не имелось. Не имелось в ней и системного образования. Четвёртому Патриархату было трудно уследить из Столицы за всей необъятной страной, и потому он придумал хитрость: назначать отслуживших своё военных на правительственные должности в городах и ыздах. Из трёх существующих в Росской Конфедерации армий лишь одна, кажется, и в самом деле воевала далеко на юге. Вторая — Резервная Армия в Столице — «армией» лишь называлась, на деле занимаясь преимущественно подготовкой будущих правительственных чинов.

Третья, Охрана Петерберга, охраняла Петерберг, но отслужившие в ней генералы тоже получали право занять государственную должность. Асимметрия нелепая и нелогичная: в чём заключается то различие между Резервной Армией и Охраной Петерберга, из-за которого в первой каждый имеет шанс оказаться чиновником, а во второй — только генералы?

Возможно, в норове.

Генерала Ригория Скворцова в юности прозвали «Дикий Ригорий», и сейчас это прозвище не забылось, хотя давно уже стало реликварным, как баскский хрусталь, столь дорогой, что из него нельзя пить. Задолго до генеральского чина Скворцов внёс значительный вклад в нынешнее положение Охраны Петерберга. Иными словами, дорвавшись до ружья и погон, он решил, что в стране, где запрещены даже драки, ему можно всё.

Теперь погоны Скворцова увились дополнительными кантами и звёздами, а вседозволенность Охраны Петерберга сделала хорошую мину, но на глубинном уровне ситуация не изменилась.

Сам генерал Скворцов — статный блондин к пятидесяти, с крепкими плечами, бакенбардами, молодецкими усами и красным лицом любителя поорать — воплощал всё то, что так старательно вытравливала из себя Росская Конфедерация. Он был полон куража и задора, не упускал возможности приволокнуться за какой-нибудь девицей и явился на приём в свою честь с хлыстом под мышкой. Пожалуй, его назначение в Городской совет можно было считать политическим жестом. Второй осененный гражданской властью командующий Охраны Петерберга, генерал Йорб, вёл себя куда скромнее, несмотря на поджатые губы.

Хэр Ройш-младший искренне и тоскливо вздохнул.

Сына генерала Скворцова кто-то из однокашников метко прозвал «Скопцовым». Сын генерала Скворцова садился на лекции в середине аудитории — не на галёрку, где шумели и пьянствовали те, кто пришёл вовсе не за знаниями, но и не в первые ряды, куда так любят обращаться преподаватели.

Хэр Ройш-младший тоже предпочитал середину аудитории.

Со Скопцовым они разговорились быстрее, чем сторонний наблюдатель мог бы ожидать от двух молодых людей, пришедших на лекцию учиться, а не пьянствовать на галёрке. Наслушавшись про древнеимперскую историю, Скопцов, смущённо улыбаясь, спросил хэра Ройша, правда ли во всех светловолосых росах течёт имперская кровь (и если да, неужели в нём самом тоже?).

«Полагаю, думать так было бы преувеличением. Впрочем, в этом вопросе я вряд ли компетентнее лектора».

«Видите ли, я знаю, что ваша семья тщательно следит за генеалогией… Вот и предположил, что вы можете разбираться в подобном лучше меня».

Хэр Ройш-младший поморщился.

«Следит отец. Впрочем, внимание к крови естественно для любых аристократов».

«И всё же древнее Ройшей в городе никого нет».

«К несчастью», — отрезал хэр Ройш-младший.

Скопцов не обиделся на неприятный тон, и на следующей лекции они с хэром Ройшем-младшим сели рядом уже сознательно. Сын генерала Скворцова пару недель увлечённо фантазировал о собственном имперском происхождении, и в итоге хэр Ройш-младший, не выдержав, принёс ему «Полный перечень прозваний и фамилий земель приимперских, куйских, зауральских и иже с ними» — отличное букинистическое издание в толстом кожаном переплёте, стоившее целое состояние. Скопцов к книге отнёсся бережно, а к хэру Ройшу-младшему — с искренней благодарностью.

А теперь он превратился в сына члена Городского совета, и это было чрезвычайно прискорбно.

— Мой милый мальчик, немедленно прекратите столь откровенно оглядываться. Уверяю вас, здесь совершенно не на что смотреть.

— Я удивлён тем, как мало сегодня юных гостей…

— У вас уже проснулась охота до юных гостей? О, ветреник! Впрочем, посудите сами: разве юным гостям сегодня было бы интересно?

— Я думал, их явления требует протокол.

— Требует, но не обязывает. Они пресыщены подобными приёмами с детства, их вряд ли тянет — умоляю, перестаньте же так пялиться!

Хэр Ройш-младший тихо фыркнул. Юных гостей — в частности, Скопцова, которому было бы вполне уместно появиться на церемонии в честь отца, — и в самом деле не наблюдалось, за что оставалось молча благодарить лешего. Тот же граф Метелин, как обычно, манкировал; хэр Ройш-младший подозревал, что дело заключалось не только в его привычной ненадёжности, но и в том, что гордому наследнику одного захудалого заводишки попросту неуютно находиться в настоящем аристократическом доме.

Граф Набедренных тоже, кажется, манкировал, но по совершенно иной причине: он — в отсутствие родителей единственный владелец петербержских верфей — был свободен. Что ему делать здесь, среди напудренных, напыщенных, бессмысленных, лицемерных аристократов с их жёнами, любовницами и юными протеже? Тосковать, как тоскует хэр Ройш-младший?

Он еле слышно усмехнулся себе под нос. Пожалуй, в таком ходе мысли можно было бы усмотреть некоторое противоречие: то он будто бы гордится «настоящим аристократическим домом», то клеймит свет последними словами. Но противоречия нет. Дом действительно в полном смысле аристократический, и его бесценная эбеновая резьба, его пёстрая мозаика на полу, его тяжёлые портьеры синего бархата и его спёртый, задушенный бесконечными сплетнями и улыбчивым злословием воздух давили бы и на графа Метелина, и на графа Набедренных, как давят на самого хэра Ройша-младшего. Сюда приходят затем лишь, чтобы попрактиковаться в подковёрности — но не политической, не осмысленной и, быть может, даже полезной, а пустой, как хорошенькие головки жён, любовниц и протеже.

На приёме любому взрослому аристократу полагается эскорт — это давняя европейская традиция, которую, как и прочие европейские традиции, Росская Конфедерация с радостным вилянием хвоста подобрала из-под стола. Но что делать холостому или вдовому аристократу, не желающему (допустим — о ирония! — по моральным соображениям) разводить конкубин? Для этих несчастных и придумали правило допускать на приёмы протеже — доверенных лиц младшего возраста, коих, конечно, не могут не облагодетельствовать одинокие аристократы в летах.

Хэр Ройш-младший не сомневался, что все до одного протеже в приёмном зале их особняка являлись любовниками своих покровителей.

Ему самому с нравственных позиций были глубоко безразличны чьи бы то ни было предпочтения — это лишь штришки к портретам, не более, — но насквозь религиозные Европы считали иначе, и потому простые и даже тривиальные явления бесконечно обзаводились изящными официальными эвфемизмами.

Какая вежливость к братьям нашим западным, какая покорность.

— Господин наместник, я вновь обращаюсь к вам с прошением разрешить мне частный проезд по городу.

— Частный извоз, вы хотите сказать?

— Вы меня оскорбляете!

— Приношу свои извинения, и в мыслях не было. Вы прекрасно знаете, сударь, что частное владение лошадьми в Петерберге запрещено. Или вернее сказать — не приветствуется? Тот факт, что вам дозволено запрягать свой фаэтон, уже, по правде говоря, является некоторой натяжкой…

— Мой дядя погиб на службе в Охране Петерберга!

— Да, и вы не устаёте разыгрывать эту карту. Почему и имеете возможность ездить не только за кольцом казарм, но и в пределах города. Если ваши намерения честны и речь не идёт о нелегальном извозе третьих лиц, чего вам ещё желать?

Господин наместник, господин Людвиг Штерц, хэр Людвиг Штерц скользнул по хэру Ройшу-младшему взглядом. Поводок Европ, необходимый для того, чтобы Росская Конфедерация так и продолжала сидеть под столом, не забывая ловить подачки. Даже светлейшие умы позволяли себе предполагать, что происхождение из одной страны делает Ройшей и Штерца большими друзьями, но это, кажется, было не так даже в случае с хэром Ройшем-старшим. Несмотря на деньги герцога, петербержские Ройши, безусловно, были росами; Штерц же и сейчас не забыл приколоть выданные ему на родине ордена.

Безотносительно к личным воззрениям хэра Ройша-младшего на этих людей, господин наместник Людвиг Штерц не имеет никакого права стоять над Диким Ригорием. Потому хотя бы, что его интересы вовсе не совпадают с интересами Росской Конфедерации, и этого никто не скрывает. Наместник следит за исполнением Пакта о неагрессии, за реализацией ограничений на производство. За тем, чтобы любовников лицемерно называли «протеже», а любовниц не забывали наряжать в подобающее платье. Держит диких росов за ошейник.

А Четвёртый Патриархат только рад завалиться на спину и прикинуться мёртвым.

Хэр Ройш-младший почувствовал, что раздражение его вот-вот станет заметно.

— Костя, ты устал?

Он так привык тихо ходить между гостями, цепляя краем уха разговоры, что восклицание матушки стало для него неожиданностью. Фрау Ройш — госпожа Ройш, урожденная Крынская — озабоченно поправила сыну волосы. Хэр Ройш-младший мучительно покраснел, что в отсутствие пудры было очень заметно.

— Матушка, прошу вас!

— Ах, Костя, ты всегда так скучаешь на приёмах… тебе ведь, верно, не нравится? А я говорила твоему отцу: зачем тебя принуждать, к чему эта пустая трата времени? Он мог бы тебя и отпустить, ты бы провёл вечер с друзьями. Ведь сейчас наступает новая эпоха, я знаю, мне госпожа Лена — помнишь её? — погадала, да я и сама вижу… Нет ничего дурного в том, что ты дружишь с мальчиками, ты мог бы пойти с ними, но твой отец…

— Отец меня не заставлял, — сухо отчеканил хэр Ройш-младший. Это было правдой: им не приходилось вести подобных разговоров с чрезвычайно давних пор. Хэр Ройш-младший прекрасно понимал всё без слов.

— Но тебе ведь не нравится? — матушка вновь потянулась к его волосам, будто чаяла своим прикосновением всерьёз повлиять на их вид.

— Это официальный приём, а не развлечение, — резко заметил ей хэр Ройш-младший. — С вашего позволения, я должен выразить почтение генералу Скворцову.

Шагнул он действительно в сторону генерала, но выражать почтение не пришлось: хэр Ройш-младший знал и о том, что матушка не сумеет проследить за его перемещениями в зале, а завтра — не осмелится переспросить. Всегда у неё были какие-то бесконечные и абсолютно излишние переживания, а главное — нелогичное и даже вредное желание влезть в чужие дела. Например, в дела отца.

Как ни противно было сознавать в себе зависть, хэр Ройш-младший невольно подумал, что предпочёл бы быть графом Набедренных, коему посчастливилось в свои годы являться круглым сиротой. Де-юре у него имелся опекун — дальний родственник, проживавший не в Петерберге; впрочем, это «де-юре» не требовалось противопоставлять какому-нибудь «де-факто»: юридически и вполне законно подпись графа Набедренных имела полный вес даже в прошлом году, до наступления совершеннолетия. Теперь же он тем более был волен распоряжаться своей судьбой, своими верфями и своими волосами.

Он посещал Академию не потому, что её спонсировали его родственники, и имел возможность не являться на официальный приём, где чествовали генерала Скворцова.

— Константий Константьевич, как вы находите этот хлыст? — раздавшийся справа голос и не думал понижаться, хотя обладатель хлыста находился всего в паре шагов. — В символическом, конечно, отношении. Припоминаете, лектор Гербамотов в прошлый раз всё смаковал применение хлыста к пленным имперским захватчикам?

Хэр Ройш-младший не любил вести на приёмах разговоров и потому оборачивался с некоторым раздражением, но испустил из себя в итоге только неопределённый вздох: ему приветливо улыбался граф Набедренных собственной персоной. Ввиду юности лет, монополии на верфи и самостоятельного статуса на приёмах он нередко оказывался в центре внимания, а потому было довольно неожиданно его пропустить.

Надо признать, что хэр Ройш-младший отмечал это исключительно из любви отмечать. Несмотря на то, что они с графом Набедренных перекидывались время от времени отдельными репликами, у того был в Академии собственный кружок иностранцев да маргиналов, а на приёмах он обычно оказывался в обществе людей вне своей возрастной категории. Следовательно, даже заметь хэр Ройш-младший его своевременно, он вряд ли подошёл бы.

— Одна печаль — больно дамский атрибут власти, — беспечно продолжал граф Набедренных. — Вступал в симфонию лишь тогда, когда куйские воеводы приводили пленных к Великой Столице, коей не полагалось марать рук железом. Думаете, генерал Скворцов — почётный хранитель карающего орудия в ситуации отсутствия подлинной духовной власти?

— Думаю, граф, он теперь почётный хранитель отсутствия подлинной власти мирской, — мрачно отозвался хэр Ройш-младший.

— Мирская власть есть поле вечной битвы, — промурлыкал граф Набедренных, после чего вспомнил, где находится, и добавил с презрительной озадаченностью: — Не при европейских гостях будет сказано.

Европейские гости слетались в Петерберг, как мухи: что может манить сильнее закрытого города? Для мух же со статусом на балах и приёмах мазали отдельным мёдом, наряжали любовниц, именовали любовников «протеже» и виляли хвостом. Кажется, чёрно-желтых германских и сине-красных французских регалий в зале виднелось чуть ли не больше, чем обычных росских костюмов — тоже, впрочем, подражающих европейским веяниям. И только граф Набедренных явился в изысканном, но повседневном сюртуке, перехваченном студенческим поясом; по ему одному понятным соображениям он полагал, что сей пояс уместно носить и за пределами Академии.

Хэр Ройш-младший ещё раз окинул взглядом строгий профиль господина наместника и неожиданно подумал, что не такая уж это и плохая идея.

— В наших широтах битвы за мирскую власть удручающе нет, — буркнул он, но потом выдавил улыбку: — Откровенно говоря, я приятно удивлён нашей встрече. Не думал, что вы здесь.

Граф Набедренных тоже улыбнулся — с известной долей кокетства.

— Барон Копчевиг никак не мог пропустить столь знаменательный приём — всё ж таки он сам член Городского совета. А у него, понимаете, лес и ценообразование отопительного сезона, всё зазывал побеседовать о поставках, — граф Набедренных нахмурился, и его лицо продемонстрировало некоторое напряжение мысли. — Полагаю, он меня грабит.

Хэр Ройш-младший ощутил очередной и очень острый укол зависти. Сам он гордился тем, что знает, сколь многое способна принести простая привычка слушать случайные разговоры на приёмах и сколь многое можно увидеть в документах отца, не скатываясь к банальному воровству. И в этом не было ничего общего с назойливостью матушки, громко демонстрировавшей участие без конкретной практической пользы; хэр Ройш-младший, напротив, громкого не любил, а к пользе стремился. Вот только особенных результатов на его месте не добьёшься, и, сколь бы они ни были здравыми, никого не волнуют выкладки едва достигшего совершеннолетия юнца.

Нет, отец ни разу не бил его по рукам и даже за них не ловил. Но хэр Ройш-младший знал, что он знал. Знал и не удостаивал реакцией.

В свете мучительного его положения было почти странно, что уколы зависти к графу Набедренных вовсе не получались злыми.

— …В любом случае, рад побеседовать о чём-то, помимо леса. И помимо всей этой обыденной мишуры, — граф Набедренных обвёл посетителей приёма утомлённым взглядом. — Скажите, Константий Константьевич, вы ведь уже озадачились списком отчётных тем? Там в начале имеется «Значение росской традиции скопничества для европейской религиозной мысли и мировоззрения». И если прикоснуться к мысли не составляет труда, то мировоззрение наполняет меня недоумением. Нам предлагается допытываться до наших гостей со скопниками? С применением хлыста или без?

— Откровенно говоря, я полагал, что это просто вольная формулировка. Полагаете, под «мыслью» понимается диахронический аспект, а под «мировоззрением» — синхронический?

— Полагаю недопустимой подобную вольность формулировок! Вводит разум во искушение, а не для того ли мы льнём к ученью, чтобы искушения обходили нас стороной? — почти пропел граф Набедренных, воздевая очи горе.

— Кто как, — коротко отозвался хэр Ройш-младший.

— О!

Граф Набедренных посмотрел на собеседника в упор, будто только что его заметил; так оно в некотором смысле и было.

— Насколько я понял, некоторые студенты льнут к ученью, чтобы поправить благосостояние — не только за счёт своих стипендий, но и за счёт чужих, — пояснил хэр Ройш-младший. — Графа Метелина давеча отправили в казармы за драку — не говоря уж, хм, о других мерах наказания. Но это лишь потому, что драка была публичной. Непублично же творится леший знает что. Вам не любопытно, как скоро они доберутся до вас?

Хэр Ройш-младший никогда бы не признал этого вслух, но самому ему не было любопытно — его всерьёз волновало, как скоро они доберутся до него. И дело не в том, что он боялся физической угрозы, хотя это было бы вполне разумно в связи с тем, что хэр Ройш-старший соответствующую подготовку презирал, ставя разум превыше телесного. Если и в том, что в последнюю очередь.

В первую же очередь его, как и подслушанного сегодня барона прогрессивных взглядов, возмущала ситуация в Академии. Впрочем, возмущаться следовало не ситуацией, а самой её идеей; но из идеи, положим, могло выйти нечто толковое, а вот нынешняя реализация никуда не годилась.

Бесчисленное множество неподготовленных и агрессивных молодых людей приходили в стены Академии ради стипендии и дармового — иначе не выразишься — жилья. Их глупо обвинять; родись хэр Ройш-младший портовым бандитом, он поступил бы так же. Вина здесь всецело лежит на сильных и образованных мира сего, построивших эту расточительную и неэффективную схему. И главным виновником выходил хэр Ройш-старший — спонсор и неявный пропагандист академического уклада.

Тот факт, что на лекции около трети студентов отсутствует, а треть оставшихся просто зашла погреться ноябрьским днём и откровенно занимается посторонними делами, почему-то принимался руководством как данность, не требующая коррекции. Тот факт, что малолетние бандиты устроили в стенах Академии настоящий портовый разбой, привлек внимание уважаемого главы Академии, этого хлыща Пржеславского, только когда разбой вылился в людное место. Тот факт, что наказание за разбой промахнулось мимо его настоящего зачинщика, нагло и неприкрыто пользующегося студенческим положением Гришевича, никого не смутил.

Тот факт, что хэр Ройш-младший унизительно боялся оказаться в числе жертв, действительно не имел почти никакого отношения к делу.

— Ежели мы перешли к откровенности, не премину заметить, что деление на «нас» и «их», беспардонно вторгающееся даже в лекционную аудиторию, ввергает мою душу в пучины отчаянья, — витиевато, но чистосердечно откликнулся граф Набедренных.

Тот факт, что хэр Ройш-младший ему завидовал, объяснялся вовсе не верфями и деловыми переговорами с бароном Копчевигом, а способностью графа Набедренных смотреть на реальность и видеть вместо неё Большой зал Петербержской филармонии и его роскошную люстру из баскского хрусталя.

— Почему? Я ведь не говорю о некоем внешнем или субстанциальном делении, — попытался объяснить хэр Ройш-младший. — Я говорю лишь о том, что мы с вами сейчас скучаем на приёме в честь вхождения генерала Скворцова в Городской совет, а в это самое время в неприметном уголке Академии — или рядом с ней — кого-то, возможно, убивают.

Граф Набедренных тонко и чуть укоризненно усмехнулся.

— Постойте. Вы скучаете на приёме и выражаете опасения в адрес неприметных уголков приветливейшей и радушнейшей Академии. Но где же тогда снисходит на вас благодать?

Глава 7. «Какой я тебе Гныщевич?»

— Дать по рылу тебе мало, — отразилось от стен над холлом обыкновенно приветливой и радушной Академии, — я тебя просто убью.

Парадная лестница змеится по стенам с третьего этажа на первый, прижимается к ним интимно: перегнись через кружевное литьё перил — увидишь под собой две скамьи, выход на главное крыльцо да пару человек в чрезвычайно сомнительной ситуации.

На одном из людей была приметная шляпа с перьями.

— Эй, Гныщéвич! — окликнул Хикеракли и громко свистнул.

Мотивации свои он обдумал уже в полёте. Ступеней много, этажи высоки, но спускаться, даже бегом, как давеча господин префект, с самого верха — плохая затея, когда дело зашло серьёзное. Прыгнуть со второго пролёта прямо на пол — лихая задумка, но в способности своей по нужде перекатиться Хикеракли не сомневался. Что же касается причины сего храброго поступка, была она, что называется, не умственной, а мышечной.

С верха лестницы Хикеракли преотчётливо разглядел, как Гришéвич-Гныщéвич вытаскивает из голенища нож.

Совершенно не ожидая нападения с воздуха, он обернулся, на что и рассвистал бесценные свои секунды. Рябое лицо его было перекошено нетипичной яростью — нешто наш дружочек надумал в стенах Академии всерьёз кровушку проливать? Вдохновился подвигом приятеля? Об этом и многом другом Хикеракли совершенно не думал — думало за него тело.

— Тебе говорю, Гныщевич, — рявкнул он, поднимаясь на ноги.

— Какой я тебе Гныщевич? — заорал Гныщевич.

— Самый что ни на есть гныщеватый гныщ и есть!

Какой-то студент постарше, прижатый Гныщевичем-Гришевичем к стенке самым что ни на есть разножовейшим ножом, и так-то был почти в полуобмороке, а от явления Хикеракли напугался ещё сильнее. И это в тот, что называется, решающий момент, когда надо пользоваться ситуацией и ноги уносить! Никакого понятия у человека.

Пока Хикеракли сетовал, тело его рассудило глубоко и метко. Чем, кроме беспрецедентно хамского поведения, примечателен в народе гныщ Гришевич? Мелким ростом, шпорами да шляпой. Мелкий рост — благословение пожизненное, это тело Хикеракли знало и само, шпоры прибиты к ногам, а вот шляпа…

Шляпу Хикеракли умыкнул мгновенно, только кое-как обчекрыженные гныщевичевские волосы и взвились. Хикеракли же взвился со шляпой обратно по лестнице.

— Тебя первым прибить, conard? — крикнул Гныщевич и, забыв о своей жертве, кинулся следом.

Краем глаза Хикеракли удовлетворённо подглядел, что жертва стены Академии покинуть таки догадалась.

— Догони сперва, олух!

Через полпролёта стало ясно, что догоняет олух вполне успешно, и Хикеракли метнулся в один из коридоров. Дело было в январе, вместо учёбы проводились отчётные экзамены, и под вечер Академия почти пустовала.

Совершенно забывший о ноже Гныщевич, с разбегу налетев на Хикеракли, просто съездил ему по скуле. Неожиданность какая! Ввиду малого роста лупцевать Хикеракли по лицу обычно было несподручно, и тому не перепадало. Непривыкший общаться наравне мелкий Гныщевич, впрочем, и сам нанёс удар мелкому Хикеракли смазанно, но мигом отскочил, встал в стойку, и стало ясно как день, что второй раз он такой ошибки не совершит.

— Тебе чего надо? Ты на кого лезешь? Жить надоело?

— «Тебе тево на-а-да», — передразнил Хикеракли, — ты головой своей подумал, петушок мой бойцовский, что творишь?

От подсечки уклониться было легко, но шпора всё равно проехалась по ноге, только сапог и уберёг. Не замедляя кругового движения, Гныщевич провернулся вокруг своей оси и неожиданно легко хлопнул Хикеракли раскрытой ладонью по уху — больно почти не было, зато в голове мгновенно загудело.

Вторая рука собралась в кулак и уже поджидала налетевшее на неё второе же ухо.

Хикеракли, коему ни на чуточку не надоело жить, рассудил, что так долго не протянет, и совершенно неблагородно отскочил назад.

— Ты расслабься, гныщ, всё равно твой знакомец убежал уже, — попытался он вразумить противника, — и ещё ты про ножичек забыл.

— Я тебя и без ножичка порву, сам видишь, — яростно ухмыльнулся Гныщевич и совершил прыжок, который совершенно однозначно должен был быть неисполним на таких каблуках.

Дверь лекционного зала по левую руку от Хикеракли подпирал приставной деревянный стул — их подтаскивали страждущим, когда сидений в аудитории не хватало. Стул полетел Гныщевичу под ноги. Гныщевич полететь на пол отказался, но споткнулся и зашипел.

— Дерись как мужик! — рявкнул он.

— Раньше вас, доблестный сударь, достоинство противников не заботило, — фыркнул Хикеракли, продолжая пятиться. — Ни секунды не сомневался в том, что ты, гныщевик, только против слабых горазд.

— Я знаю свои границы, — с хмурым азартом отозвался Гныщевич, — но для тебя их прямо сейчас раздвину.

И бросился на Хикеракли уже бегом. Будь он дружком своим тавром, вышло бы логично: тавр может себе позволить вложить в грубый удар тривиальнейший вес тела. А этот-то чего?

А этот импровизировал, подножку перепрыгнул — да так бы и пронёсся мимо, но уцепился в прыжке за шляпу. Шляпу Хикеракли не выпустил, по уху Гныщевичу съездил и сам, и оба они жизнерадостно покатились по полу. Вот только руки первого были мерзкой шляпой заняты, а второго (ух, он и ножичек отбросил!) свободны, и потому усесться сверху и придушить покрепче вора ему ничто не мешало.

— Убьёшь насмерть — казармами не отделаешься, — просипел Хикеракли. Хватка ослабла — инстинктивно, сиюминутно — но этого хватило на подленький удар коленом в спину и возможность вывернуться прочь. Гныщевич зарычал. Усталости он совершенно не выказывал.

— Слушай, лохматый друг, а как твои конелюбы относятся к твоим же шпорам? — подначил Хикеракли, в который раз отступая на безопасное расстояние. — Шпорами коня шпарят, неуважение-с!

— Не конелюбы, а коноеды, — запальчиво огрызнулся Гныщевич, после чего вдруг выдохнул: — Так и будем tout le jour по коридорам бегать? Отдай шляпу.

— Экий ты, портовая голытьба, к вещам-то личным привязчивый, — хмыкнул Хикеракли, и не думая сокращать расстояние. — Не отдам. Друг Метелин тебя кинул, так ты от боли-печали людей резать надумал?

— Я тебя резал? Нет. Пальцем трогал? Нет. Друг Метелин мой тебя касается? Non! — Гныщевич перешёл на новый, мрачно-угрожающий тон, и выглядеть стал в самом деле опаснее. — Шляпу отдай и катись своей дорогой.

Хикеракли задумчиво ущипнул заложницу за перо.

— А давай прямо, гныщ косматый, м? Раньше ты такого не творил. Чего осмелел вдруг?

— Твоего ли это ума дело?

— Я думал, ты человек практичный, — проигнорировал его Хикеракли. — Но время идёт, объект сбежал, а ты тут со мной возишься, да без ножичка. Выходит тебе, аки его сиятельству, просто злобу спустить надо? Вот уж разочарование.

Гныщевич хмыкнул, прямо как любил порой хмыкать сам Хикеракли.

— Тебе не понять, зеленовласка.

— На пальцах объясни.

— На пальцах? — Гныщевич остановился и скрестил руки на груди. — А почему нет? За спиной-то у тебя, если что, тупик. Объясняю просто, наглядно. Когда мне раньше до кого дело было, то как до ресурса, la ressource, смыслишь? Это не личное, это общественное, на судьбу отдельного человека мне плевать. А тут другое.

— Обидели тебя, что ли? Тебя?

— Вроде того, — снова сорвался на угрожающий шаг Гныщевич. Хикеракли соображал быстро.

— Не тебя. Дружка твоего.

— Вроде того.

— И ты, значит, вместо того чтобы дружка утешать, предпочёл меня колотить?

Гныщевич затормозил, и лицо его дёрнулось.

— Дружка не утешишь.

— Прибили, выходит?

— Не прибили, quelle absurdité. Говорил же, ты не поймёшь.

К чести Гныщевича будет сказано, когда шляпа прилетела ему в руки, ему хватило реакции её поймать. Скрыть недоумение — не хватило.

— Если не прибили, значит, утешить можно. Которого из дружков?

Объяснял Гныщевич чрезвычайно связно, только французских словечек Хикеракли не понимал. Но картинка всё равно рисовалась простая и понятная: утомившись от наглости малолеток, некоторые старшекурсники решили, что настало время ответного удара. Выданное графу Метелину («не абы кому, графу, mort et damnation!») наказание только укрепило их веру в то, что ответно ударить возможно. Но следовать за префектом было не с руки, и они решили, что называется, провернуть нечто особенное: выловили в каком-то закутке Плеть («и нашли же, мерзавцы, как-то без меня!») и покрасили ему косу.

Хикеракли расхохотался на всю Академию.

— Недаром, недаром они нам старшие, — кое-как проговорил он, — старые, мудрые! Умней и меня, и тем более тебя. Это уж точно агрессией не назовёшь, это шутка, что называется, сугубая!

Хохот его захлебнулся от злой, но скорее обидной, чем болезненной оплеухи.

— Conard, — процедил Гныщевич, — ты знаешь, что такое для тавра коса?

— Знаю-знаю, ваша честь, то же, что для пихта — волосы на ногах, гордость и вернейшая любовница. И что?

— И то, что есть нюанс. Плеть — общинный. Его в город только на тех основаниях и выпустили, чтоб чист был и безгрешен. Раз такое оскорбление получил всему таврскому народу…

— Не видать ему волюшки?

— Не видать ему жизнишки, — сумрачно передразнил Гныщевич.

Хикеракли задумчиво уставился на лепнину.

— Дай-ка я, уважаемый, по полочкам разложу. Я человек простой, мне не понять, но попробую мыслить конкретно. Как бы ты там ни дра-ма-ти-зи-и-и-ро-вал, дружок твой нынче — в какой-никакой опасности. А ты, выходит, тратишь время ваше бесценное на кровавую месть виновным и невиновным? Не пришло в голову ему, скажемте-с, помочь?

— Ты человек простой — и тупоголовый в придачу. Как ему поможешь? У него своя честь.

— Честь не перечесть… честь у всех своя. Когда через неё переступают, потом обычно становится лучше, а когда переступить не могут, потом и не оберёшься.

Гныщевич посмотрел на Хикеракли с сомнением. Шляпу свою он по-прежнему держал в руках — нерешительно так, не совсем по-гныщевичевски.

— Косу ему даже и не отрезали, — обольстительно пропел Хикеракли, — так, помарали чуток. Бывает, бывает. Верно? А значит, ежели дело в гневе общинном, может пересидеть, спрятамшись. Если спрячется.

— Справедливо, — неохотно признал Гныщевич.

— Но он не спрячется.

— Конечно, нет.

— И куда пойдёт отсвечивать?

— Туда, где есть шансы погибнуть славно. Где ему б и место, когда б не Академия. На бои.

Хикеракли присвистнул.

— Так они в самом деле есть? Что ни день, то новое, так сказать, открытие! — подойдя к Гныщевичу вплотную, он панибратски хлопнул того по плечу. — На бои тебе, родной мой, выходит, и дорога. Перехватишь быстро и ловко, аки шляпу, и не дашь погибнуть бесславно. Славной-то гибели, знаешь, не бывает.

— Это верно, — усмехнулся вдруг Гныщевич, но немедленно вновь помрачнел. — Ну перехвачу, ну выведу, а дальше мне с ним что делать? Прятаться ему некуда, у общины всё схвачено. Ночует при Порту. А я у себя в комнате общежитской, знаешь ли, не один. Cela ne colle pas.

— Никто не один. Сообразишь по обстоятельствам, ты парень сметливый.

Гныщевич окинул Хикеракли оценивающим взглядом, а потом решительно нахлобучил шляпу.

— Значит, так. Ты, раз такой умный и из себя весь душещипательный, идёшь со мной.

Хикеракли опешил.

— Совершенно не иду, помилуйте-с. У меня сразу два других дела есть.

— Идёшь, — Гныщевич категорично рванул его за плечо, — а по пути кумекаешь, как быть дальше.

— В Порт? Я человек простой, непортовый, меня туда не звали.

— Я зову, а вернее, в последний раз говорю тебе, что ты идёшь со мной, — Гныщевич не забыл свой ножичек, подобрал и привычным, оказывается, жестом сунул его за голенище. Хикеракли только вздохнул. Два других дела фигурой речи вовсе не были.

— И друг Плеть у тебя в переплёт попал, — проворковал он, нагоняя быстрый шаг Гныщевича, — и с другом Метелиным ты, говорят, рассорился — рассорился же, а? Один-одинёшенек во всём свете и остался.

— Зато ты у меня теперь есть, ненаглядный.

— Не я у тебя, а ты у меня.

Гныщевич вдруг сбавил шаг и развернулся с озарением на лице.

— Метелин — твоих лап дело? Он ведь после той promenade с тобой по казармам ко мне взрослым и мудрым вернулся. Ты подначил?

— А если и я?

— Зачем?

— А зачем он, дяденька, друзей моих притеснял?

Сие лаконичное объяснение Гныщевич вполне понял. Поджал губы.

— Со мной так просто не обойдёшься.

— Я ума только всё никак приложить не могу, — перешёл на шаг уже Хикеракли, — как ты, юный и глупый, в Академии отираться продолжаешь. Али многоуважаемый её глава и сам твоего ножечка боится? И секретарь Кривет нешто тоже?

— Я экзамены сдал, — горделиво отозвался Гныщевич. — Мне доступна литература на иностранных языках, впечатление производит отменное.

Эта детская гордость за свои достижения, так сказать, интеллектуальные выглядела нелепо и совершенно искренне. В Академии для портового мальчишки, взрощенного с некоторых пор таврами, жизнь была лёгкая, а потому, как оно и водится, скучная. Ему не хватало задач посложнее. Он и с Хикеракли-то заговорил голосом человеческим потому только, что тот подбросил сложную задачу аж дважды: сперва оказался в состоянии съездить по уху, потом сочинил всю эту (ему совершенно ненужную) аферу с Плетью. Это он, он, Гныщевич, был у Хикеракли как на ладони, а вовсе не наоборот.

А детская гордость в сочетании с детской же заботой о дурацкой шляпе была трогательной.

Два же других дела Хикеракли фигурой речи не были по-прежнему. И если одно из них являлось мероприятием, так сказать, увеселительным, без особого толку, то другое — другое имело наипрямейшее отношение к «другу его Метелину». И Скопцову. Было оно обещанным и запланированным их разговором, где Хикеракли-своднику полагалось всенепременно присутствовать вот уж двадцать минут как.

А раз двадцать минут как — то и что уж тут теперь поделаешь, чай не маленькие.

— За тобою теперь должок, — самодовольно бросил он немедленно ощерившемуся Гныщевичу, — да не за тавра твоего, не дёргайся. Сугубо финансовый. Ты мне сапоги попортил.

Глава 8. Январские ветры

Январь весь трещал под сапогами и крал дыхание. К назначенному месту Метелин пришёл раньше срока (просто не было мочи сидеть на месте), но перед дверьми ресторации развернулся, не решился мучить себя ожиданием — а ну как ещё напьётся до всяких разговоров, без того боязно, что не удержит себя в руках и…

И, собственно, что?

Раскидает пару столов в очередном заведении поприличней? Да кого уже этим удивишь. Нарвётся на санкции не только финансового характера? Да и это теперь уже было. Унизительно, мерзко, стойла, но в известном смысле даже душеполезно. В городе оно, конечно, не так, как в Академии — да в том и дело, что в городе оно не так! Это Академия различий не знает, а в городе он граф Метелин, в городе по-иному сложится.

Граф Метелин.

По документам — очень даже граф, очень даже Метелин. А по правде? Когда в детстве на отца ярился, мечталось: никакой он не графский сын, подкидыш, вон и волосы вправду черны до блеска, а отец его в дом взял по обещанию, клялся молчать и таить, но на совершеннолетие-то вызовет в кабинет, достанет из сундука ветхие пожелтевшие письма…

Объяснит, наконец, почему смотрит не в глаза, а пересчитывает пуговицы рубашки, трапезничает отдельно и, выезжая за город раз в сорок лет инспектировать чахнущее производство, не берёт с собой, сколько его ни упрашивай.

За город Метелин выехал сам, да так резво, что месяц потом прокутил в Столице. Родственник покойной матери навещал Петерберг, поддался уговорам, надумал показать шестнадцатилетнему Метелину настоящую, мол, светскую жизнь, которой отродясь, мол, в вашей припортовой дыре не было. Настоящая светская жизнь пошла к лешему со второго вечера, Метелин сбежал от родственников в трактирную комнатушку с видом на разбитую дорогу промеж полей.

И вернулся с позором к отцу, когда поиздержался, а столичные родственники отказались оказывать помощь — кроме той, которая поспособствует скорейшему отправлению обратно в Петерберг.

Метелин поёжился под порывом январского ветра, понял вдруг, что позабыл часы, а кружит заснеженными улицами уже давно — всяко теперь опаздывает. Ресторация для встречи была выбрана солидная, в аккуратном и солью покусывающем сапоги Конторском районе — сын генерала Скворцова может себе позволить. Хикеракли, взявшийся приглашение передать, ворчал, что уж в Конторском-то районе его услуги посредника возрастают в цене — но не всерьёз, конечно, просто набивался на дармовую выпивку. Мог не напоминать, Метелин проставил бы ему и так — без глупых хикераклиевских прибауток не ясно, как сыну генерала Скворцова в глаза смотреть.

А пришлось — Метелин опаздывал, но Хикеракли, выходит, опаздывал ещё сильней, поскольку сын генерала Скворцова в дальнем от входа, зато хорошо освещённом углу сидел один. Уже заказал бутылку столового вина и тарелку какой-то сырной закуски, но не притрагивался. «Скопцов», — вспомнилось Метелину. Неуважительно, зато по делу.

— Прошу прощения, если заставил ждать. Учебные нужды задержали, всё-таки экзаменационная неделя, — зачем-то соврал Метелин.

— Ничего-ничего… — покраснел вместо него сын генерала Скворцова и тотчас был ещё больше смущен подскочившим официантом, который проморгал взять пальто Метелина у входа и бормотал теперь какую-то заученную чепуху. Назначает встречи в солидных ресторациях, а не замечать официантов не приучен, одно слово — Скопцов.

— Впрочем, меня извиняет, что пришёл я всё-таки не последним, — воззрился Метелин на пустующий третий стул.

— Ужасная неловкость.

— Наш общий знакомец вообще любит пренебрегать социальными условностями.

— Что вы, граф, не сердитесь, я уверен, его отвлекло что-то существенное, иначе бы он непременно был уже здесь!

Метелин лишь махнул рукой и укрылся за поднесённым нерасторопным официантом меню.

«Граф, не сердитесь» льстило, но и мешало: Скопцов перед ним робеет, и совершенно непонятно, как дождаться Хикеракли, наталкиваясь поминутно на эту робость. Которая, по всей видимости, передаётся по воздуху, подобно простуде.

По истечении получаса (и половины же кувшина вина) неприличие молчания не только превысило все допустимые пределы, но и ощутимо издёргало нервы. Забывшись, Метелин осушил очередной бокал залпом, и едва притронувшийся к собственному вину Скопцов покосился на него с опасением.

— Видимо, что-то случилось… — пролепетал он в сторону.

— О да. Например, непредвиденная гулянка в общежитии.

— Вы несправедливы, граф, — ожидаемо возразил Скопцов. И, помявшись, добавил вдруг против всяких ожиданий: — Гулянка предвидена заранее и назначена на совсем уж позднее время, чтобы только не помешать нашей с вами беседе.

Метелин не нашёлся с ответом — столь странно и, пожалуй, забавно выглядел Скопцов, признающийся в том, что намеревается ночью пьянствовать.

— Не сочтите, что я тороплюсь в общежитие, — попытался Скопцов пошутить, решив, что нащупал ноту, — но, кажется, нам всё-таки придётся начать без переводчика.

— Вы тоже обитаете в общежитии Академии или только заглядываете побуянить? — произнесённый вслух, вопрос этот прозвучал менее изящно, чем подразумевалось. Как жалкое намеренье отсрочить содержательную беседу он прозвучал.

— Обитаю, да… Как раз с Хикеракли.

— И вам не утомительно делить комнату, пусть бы даже и с приятелем? Вы всё же достаточно состоятельный человек, насколько я могу судить. Простите, если…

— Никакого «если», мне понятно и ничуть не оскорбительно ваше любопытство! — Скопцов поддержал незначительную болтовню с преувеличенной радостью. — Понимаете, граф, так вышло, что я с самых детских лет обитал в казармах при отце — у меня попросту нет никакого подобия дома в городе, а заводить его сейчас показалось мне расточительством. То есть, нет, не совсем, — затараторил он с чего-то, — я искал было квартиру в Людском районе, поближе к Академии — но, видать, поздно спохватился и поближе как раз не нашлось. Вот и решил, что в общежитии нет ничего зазорного.

— Ничего зазорного, — поспешно кивнул Метелин, предположив, что причина смущения Скопцова — в нежелании далеко ходить каждый вечер неспокойными дворами Людского района. И встречаться-то он предложил в Конторском, и ресторацию выбрал какую-то прям чиновничью вместо нормального кабака. И при том — с самых детских лет в казармах. Уму непостижимо.

— …А в общежитии занимательно, там люди всякие есть — и иногородние, и иностранцы даже. Можно многое узнать, даже на улицу не высовываясь. И к тому же такое чувство, будто вовсе из Академии не выходил.

Конечно, там же и Гришевич живёт, который этому доходяге столько крови попортил. Правда, Гришевич в общежитии не промышляет: студенты-то тамошние те же, да не те — кто в общежитии устроился, тот обыкновенно из родительского кармана деньги уже не таскает, другие нравы. Ну, так Гришевич раньше говорил — до тех пор, покуда Метелин не вернулся с казарменного наказания. А после наказания у них обратно не срослось: не мог же Метелин напрямик высказать, почему это он вдруг передумал на доходяг страх наводить! Пришлось юлить, упирать на то, что с тем скандалом руководство Академии внимательней стало — чистейшая, между прочим, правда, Гришевичу бы самому теперь внимательней чужие кошельки по закоулкам щупать. А Метелину, мол, из Академии быть отчисленным не с руки — и вновь правда, вновь чистейшая. Вот скажет ему Скопцов, что Хикеракли тогда в казармах наобещал, и можно отчисляться. Два месяца они его издалека испытывали, всё не верили, что в самом деле утихомирился, а теперь сидит Метелин со Скопцовым безо всякого Хикеракли, вино распивает и беседует зачем-то об общежитии, будто это может отменить его уродливую, как портовый калека, жизнь.

— Граф, я вас утомил? — обеспокоился Скопцов. Видимо, по лицу Метелина что-то этакое пробежало.

— Нисколько. Просто… — повторно врать про экзаменационную неделю не хотелось, ничего другого на ум не пришло, и ответ скомкался в горле, не сложился в куртуазное оправдание.

Стало жарко и мало вина (никогда ведь не любил, кислятина одна и никакого хмеля в голове!).

— Какой же я негодяй — сижу, терзаю вас чепухой! — Скопцов весь переполошился, всплеснул руками, едва не опрокинув свой бокал. — Это всё от смущения, граф, — добавил он куда тише и доверительней. — Знали бы вы, какой жгучий стыд я испытываю за детское своё любопытство, сделавшее меня невольным хранителем чужих тайн.

Все эти романные штампы — «жгучий стыд», «хранитель чужих тайн» — должны были вызывать приступ рвоты, но почему-то, наоборот, успокаивали, примиряли с вином и перетопленным от бестолкового усердия залом. Или успокаивало то, что за романными штампами скрывалось: Скопцов и сам не рад быть разносчиком пересудов, не кичится своим преимуществом, не услаждает самолюбие за счёт прибежавшего по первому же зову Метелина.

— Чрезвычайно благодарен вам за готовность со мной встретиться, — скороговоркой выпалил он, предполагая, что душевных сил на учтивость потом может и не сыскаться.

— Это я должен быть вам благодарен за возможность облегчить совесть. История, о которой вам обмолвился Хикеракли, когда-то, признаюсь, буквально лишала меня сна. Я и вообразить не мог, что однажды познакомлюсь с человеком, для которого она имеет самое животрепещущее значение…

Так и прошелестел: «самое животрепещущее значение». Просто немыслимо, насколько же проще, когда за тебя шелестит романными штампами кто-то другой.

Может, оно и хорошо, что Хикеракли потерялся где-то в ветреном январе? Его прибаутки колют острыми краями, всё-то ему лишь повод позубоскалить, а до нелепого почтительный Скопцов будто бы безопасен, будто бы с лакейской покорностью проглотит собственный язык, стоит только глянуть на него исподлобья.

— Продолжайте же, — по-хозяйски откинулся Метелин и кивнул официанту на почти что приговорённый кувшин вина.

Скопцов сцепил пальцы в замок, стал весь будто бы ýже, хотя и без того не удался в плечах.

— Как я чуть раньше упоминал, в казармах Охраны Петерберга я с самых детских лет. Ребёнку, конечно, многого не скажут, но всегда есть способы и самому разузнать… Ох, граф, что же я такое несу! — вновь запутался он в словах, посмотрел растерянно: будут, мол, бить, или пронесёт? — Тут, наверное, не обойтись без некоторой предыстории — вы уж извините мне моё многословие, граф. Так вот. Первый раз расстрельному приговору я был свидетелем лет в четырнадцать — не потому, конечно, что прежде не приговаривали, а просто так уж сложилось: сочли достаточно взрослым, не стали намеренно утаивать. Я переживал изрядно — всё ж таки убийство, пусть и по закону. Но хотелось взглянуть. О, понимаю, сколь чудовищно это звучит, но я сейчас о том лишь, что детскому разуму — чтобы справиться с этим парадоксом несправедливости! — чудилась непременная необходимость неким собственным будто бы ритуалом почтить прерванную жизнь, — Скопцов вдруг выдал категорически не подходящий к его пламенной тираде смешок едва ли не ядовитого свойства. — Спросил, конечно, у первого подвернувшегося солдата, так когда же казнят. А он и ответил: да, мол, когда наиграются.

Потный официант (ну прекратили бы топить, сколько можно!) как раз заменил кувшин, замер перед столом в ожидании иных указаний. Он был пожилой, с полированной лысиной и совсем не походил на официантов тех рестораций, которые обыкновенно посещал Метелин. С прижимистым и непьющим Гришевичем они гуляли по кабакам попроще, где заказы разносили румяные злоязыкие девки. Девки Гришевича за трезвость то и дело поддевали, и Метелин как-то предложил ему одну такую девку у хозяина кабака и купить в назидание — разумеется, на его, Метелина, средства. Думал, значит, приятелю подарок сделать.

Приятель только фыркнул: «А ещё графьё! Где только таких manières impolies нахватался?» и через полчаса поднялся наверх с той девкой безо всяких средств.

— Пшёл вон, — сообразил Метелин услать официанта, когда заметил, что Скопцов молча теребит салфетку.

— Не знаю даже, как и продолжить… — озабоченно огляделся тот по сторонам. — До вас, граф, наверняка доносились слухи о репутации Охраны Петерберга? Безраздельная власть развращает. Стоит ли мне пытаться вам пояснить, что значит это дикое «когда наиграются»?

— Пожалуй, нет.

Про «наиграться» тоже с Гришевичем история была. Однажды убедил-таки его поужинать в заведении, подобающем по статусу графу Метелину и его спутникам. Плеть не рискнул, что было досадно: явиться в «Нежную арфу», тихое местечко прямиком за Филармонией, при ручном тавре — вот это был бы номер! Не в «Петербержскую ресторацию» же направлялись, в «Петербержской ресторации» Метелину и самому не по себе — недаром она окнами на здание Городского совета смотрит.

Ужин в «Нежной арфе» выходил тоскливым: публики отчего-то почти не было, Гришевич портовую натуру демонстрировать не спешил, всё больше сам присматривался, приценивался к широкой жизни будто. Досидели до поздней ночи, но как-то пресно. Официант — без конца ошибавшийся, явно едва устроившийся — надумал указывать им, когда уходить, и Метелина понесло. Там в ресторации сплошь филармонические мальчики, они тарелки собирают в ожидании местечка в оркестре — чрезвычайно духоподъёмно им музыкальные запястья над столом выворачивать. Присутствие Гришевича Метелина тогда раззадорило ох не только на выворачивание запястий, но от Гришевича же он под конец по рёбрам и получил.

«Наигрался?» — выплюнул тот в лицо Метелину и совершенно неожиданно сам склонился вынимать осколки из музыкальной ладони.

И так и плевался потом по дороге: «Во всём беленьком между столами порхать — это работа, а не тебе, графью, развлечение. Попробуй, comme on dit, сам хоть денёк так продержаться, а потом играйся».

— …меня, как вы понимаете, эта практика куда сильнее расстрела возмутила. Там же никакого нравственного сомнения, одно только «раз к расстрелу приговорили — так никто не накажет, поскольку и не узнает», — Скопцова передёрнуло от омерзения. — А старый пёсник, который меня с колыбели, наверное, всё хотел с собаками своими подружить, решил мою рвущуюся пополам душу подбодрить. В своеобразной, как вы можете догадаться, манере. Рассказал, что сейчас-то ещё ничего, а вот лет пятнадцать назад — гуляли так гуляли. И, мол, между прочим, с высочайшего аристократического дозволения, — Скопцов спрятал глаза. — Когда, мол, граф-то Метелин вместо себя под суд свою охрану сдал.

А сердце всё-таки ухнуло.

— Я тогда ещё переспросил сразу: и что, над невиновным тоже измывались? Мне ответили, что измываться-то — это всегда пожалуйста, а виновный-невиновный — не для служивого ума задачка. А я вцепился насмерть: почему ж, мол, говорите, что кто-то кого-то вместо себя под суд отдал, а потом отнекиваетесь? На меня, конечно, только руками и замахали: дело, мол, тёмное, да и тиной болотной давно поросло. А мне по живому проехалось, — будто оправдывался Скопцов. — Когда Городской совет к расстрелу невиновного приговаривает — это одно, и совсем другое — когда солдаты, приговор призванные исполнять, полагают его промеж собой несправедливым, а всё равно не отказываются от своих… развлечений.

Скопцов впервые за всю их встречу щедро отпил вина.

Голова Метелина была до того пуста, что в ней, казалось, воют январские ветры. Хорошо хоть Скопцов вроде бы не нуждался в овациях.

— Я так долго к этому подступался, граф, потому что не хотел оставить ложное впечатление. Да, мой отец — генерал Южной части Охраны Петерберга, и когда я заинтересовался той историей, уже им был. Да, я имел физический доступ к его бумагам и доступом этим воспользовался. Пусть это нарушение, я не отрицаю, но я пошёл на него не из досужего любопытства и не из любви к пересудам, а по единственной причине. Я должен был — понимаете, граф? должен! — прояснить для себя, как далеко простирается низость Охраны Петерберга. Мой отец никогда не давил на меня с выбором, но в то самое время вновь загорелся надеждой всё-таки приспособить к казарменной жизни. И я, признаться, много размышлял о возможности такого пути для себя. Но, как видите, всё-таки поступил в Академию, а не на службу.

Мысль о Скопцове на той самой службе была столь абсурдной, что из Метелина против воли выскочил смешок. Выдулся январскими ветрами из головы.

— Простите великодушно, я наверняка наскучил вам со своими исповедями, — вновь зачастил Скопцов. — Обратимся же наконец к сути дела. Если вы пожелаете, я готов обсудить с вами известные мне подробности, но в самом общем виде история такова: у графа Александра Сверславовича Метелина имелся личный охранник. Как вам известно, в Петерберге это не принято, да и в те годы принято не было — Петерберг ведь и так охраняется, а соответствующие функции при необходимости выполняют либо любые телесно пригодные слуги, либо же нанятые через командование солдаты Охраны Петерберга. Но граф Александр Сверславович Метелин экстравагантничал и утверждал, что привычку такую перенял у столичной семьи молодой супруги — и охранника своего из-под Столицы как раз и привёз. Но буквально через полгода охранник его попался при облаве на подпольных боях — знаете, была и такая в Порту… забава. А вот дальше протоколы для Городского совета и внутренние, по следам той облавы, расходятся. Первые утверждают, что попался охранник, вторые — что и господин его в так называемом зрительном зале присутствовал, — Скопцов умолк, поскольку за соседний стол усаживались какие-то накрахмаленные стенографисты. Проклятый Конторский район, даже в солидной ресторации никакого уединения!

— Господа! — повысил голос Метелин, не утруждая себя поворотом головы. — Вам не кажется, что в зале ещё немало свободных мест?

Ему и бокового зрения было достаточно, чтобы проследить за тем, как накрахмаленные стенографисты внимательно изучили все детали его туалета, задержались глазами на алмазных запонках и расшитом серебром вензеле, а после всё же нашли себе другой стол.

Расшитый серебром вензель графа Александра Александровича Метелина, леший.

— Мне мучительно высказывать вам в лицо такие вещи, граф, — вздохнул Скопцов, — но я готов утверждать, что их сиятельство Александр Сверславович откупились от Охраны Петерберга. Я отчасти представляю, как подобные махинации отражаются в бумагах.

— Я уловил, что вы имеете в виду, и без пояснений. Ещё что-нибудь?

Скопцов от его тона пошёл пятнами.

— Я мог бы, наверное, предоставить доказательства…

— Я вам верю. Продолжайте.

— Хорошо, — собрался с мыслями Скопцов. — Также я осмелюсь предположить, что на подпольные бои своего охранника привёл сам граф Метелин и даже имел с этого некоторую прибыль. Когда же начался процесс, граф Метелин — в качестве нанимателя — дал обвиняемому уникально дурные характеристики… которые вызывают закономерный вопрос, зачем же он держал столь отвратительного человека в своём доме, — последние слова Скопцов стыдливо пробормотал себе под нос. — В частности, он обмолвился, что подозревает охранника в интимной связи со своей молодой супругой.

И это Метелин уже уловил. Безо всяких пояснений.

— …И обратил особое внимание на характерную внешность обвиняемого, усомнившись, что обладатель столь ярких кассахских черт мог и впрямь с рождения носить росскую фамилию «Грибакин». Проще говоря, обвинил в использовании поддельных документов. — Скопцов с невыносимым тщанием изучал стену за плечом Метелина и бубнил как по писаному: — Что косвенно подтвердилось, когда во время применения к обвиняемому необозначенных физических воздействий тот кричал по-кассахски. И подтвердилось прямо, когда из Резервной Армии пришла бумага о том, что в соответствующий период рядовой родом с плато Кассэх действительно дезертировал по неизвестной причине. На версию о дезертирстве из Резервной Армии Охрану Петерберга также навёл граф Метелин, — пальцы Скопцова вновь сцепились в замок. — Вынесение окончательного приговора было отложено до получения ответа из Резервной Армии, но сам обвиняемый его не дождался. Пребывая под арестом в казармах Охраны Петерберга, повесился на лошадиной узде.

Метелину очень хотелось выйти из протопленной до самого потолка ресторации наружу к январским ветрам, но он так и продолжил неестественно ровно сидеть на стуле и даже зачем-то спросил:

— Почему?

Скопцов одарил его каким-то решительно непереводимым взглядом.

— Не сомневаюсь, вы за свою жизнь успели услышать несколько больше характеристик Охраны Петерберга, нежели дал вам сегодня я. И несколько больше цветистых сплетен о её зверствах. А я, граф, не слышал ещё ни одной, которая превосходила бы правду.

Глава 9. Бесчестие

Правда жизни заключается в том, что неловкие ситуации, сколь бы неприятными они ни казались, — это мелочь. Раздражает, когда люди начинают дёргаться оттого, что им-де не о чем поговорить, не начать беседу и так далее. Если не о чем и не начать, зачем вообще собрались?

Плюс для упрощения беседы существуют всяческие, например, словесные и логические игры. Карты, домино, в конце концов.

Валову нравился Хикеракли за способность никогда и нигде не испытывать лишней неловкости.

Валову не нравилось, что Хикеракли любил иногда скрыться, оставив неловкость другим.

— Так вы что же, в самом деле живёте с, м-м-м, господином Гришевичем? — не без нервов спросил Сандрий Придлев, решившийся наконец-то распить с новообретёнными друзьями бальзам.

Когда он об этом всех известил, Хикеракли похлопал его по плечу и смахнул фальшивую слезу: «Моя школа, никаких академиев не нужно. Молодцом. По такому поводу предлагаю — нет, сударь, не предлагаю, настаиваю! — настаиваю на дальнейшем расширении круга общения. Путём принятия, так сказать, бальзамов на сердце».

Перспектива предложить Сандрию острый самогон, иронически зовущийся твировым бальзамом, вызывала у Валова сомнения. Тем более в общежитии, в чужой комнате. Кто потом убирать будет? Кто поведёт Сандрия, человека приличного и потому прежде ничего крепче водки не употреблявшего, домой? А вести придётся — уж способность твирова бальзама исцелить человека от навыка прямохождения известна.

«Круг общения, — ответил на это Хикеракли и, протянувшись, постучал Валову по лбу. — Соображай».

— В самом деле, с Гришевичем и живу, — лучезарно улыбнулся За’Бэй. — Будто в этом что странное есть?

За’Бэй сидел с ногами на столе, вжавшемся в стену не самой просторной комнаты между кроватями. Господин За’Бэй — Феогнид Мимнерм Анакреонт Ксенокл Букоридза-бей, какой-то турко-грек, приехавший в Академию из Европ, — и был пресловутым «расширением круга общения». «Свойский, весёлый. Щедрый, что, сами понимаете-с, немаловажно, — доверительно поведал Хикеракли Валову накануне. — Но нашему брату он дорог не этим».

«А чем?» — подозрительно переспросил тогда Валов.

«А тем, с кем делит комнату, а также приятельствовать изволит. Как подружимся с ним — мигом приобретём, что называется, от некоторых типов иммунитет. Чую-чую».

«В человеческих, а тем более бесчеловечных отношениях свойство транзитивности не работает».

«У меня заработает», — отмахнулся Хикеракли и был таков.

Валов идти не собирался. Вся эта дурная манипуляция вызывала у него наихудшие предчувствия. Познакомиться поближе с шапочным приятелем Гришевича, чтобы тот только отвязался? Во-первых, неэтично. Во-вторых, не сработает.

«Это ты зря, Коля, — заметил ему позже Драмин привычно рассудительным тоном, — это Хикеракли верно мыслит. Тут не про отношения, тут про это… право гостя. Ну сам смотри. Вот когда твой отец меня к себе с улицы подобрал, ты боялся, например, что я что-нибудь украду и сгину?»

«Первое время», — честно, но сердито ответил Валов.

«А почему ничего не сделал?»

«Отцу виднее».

«Вот, — хикераклевским жестом воздел палец Драмин. — Когда в твой дом кого-то пускают, он становится гостем. Хочешь не хочешь, у него появляются права. Следовательно, если турок-грек нас к себе пригласит, Гришевичу ничего не останется, кроме как смириться».

Валов был более чем уверен, что Гришевич от подобных теоретизаций далёк, но Сандрия Придлева разочаровать не смог. Тот целый семестр решался дать себе отдыху. А отдых — законное человеческое право, не дело ему препоны чинить. Даже если решился он только в экзаменационную неделю. Даже если на бальзам. Вот Хикеракли пусть за ним и убирает, раз такой коварный.

Сандрий же продолжал расспрашивать За’Бэя — по-прежнему нервно, но с заметным любопытством.

— И господин Гришевич не досаждает? Ну, знаете, у него ж репутация.

— Да я сам-то в общежитии надолго не задерживаюсь, не так мы часто встречаемся, — засмеялся За’Бэй. — А на всё остальное есть вот это, — постучал по столешнице короткой округлой трубкой. — Заморские травы сборов особых, расслабляют. И потом, чего б ему мне досаждать? Он отличный парень, задорный.

Драмин заинтересованно протянулся к трубке, и только заметный пинок от Валова помешал ему быстренько её развинтить.

Если бы не явился один Хикеракли, они бы давно уже пили. Но бальзам и ликёры сиротливо стояли на столе, и притрагиваться к ним казалось нечестным: Скопцов тоже отсутствовал. А это было совсем не в его духе.

Валов досадливо поджал губы. Несмотря на расположение За’Бэя, довольство Драмина и прожорливое любопытство Сандрия, несмотря на беседу во вполне приятельственных тонах, он не мог отделаться от ощущения, что бездарно тратит время.

Небольшая комната умудрялась сочетать китчевые роскошества и своеобразный аскетизм. По полу был расстелен ковёр, по стенам — развешаны декоративные маски, кубки, бусы и тряпки, а из-за спины За'Бэя выглядывало невероятно глубокое и чистое зеркало в литой серебряной оправе. Но всё это было привозным, музейным, нежилым. Не комната, а кладовая для запасов. И, понял Валов с пущей досадой, она ничего не говорила ему о Гришевиче.

По его подсчётам, тот должен был за прошедший семестр собрать солидную сумму. На что же он её тратил?

— Это, mon ami, требует объяснений, — раздалось от дверей.

Валов успел взять себя в руки и не отреагировать так, будто его поймали на горячем. Драмин и Сандрий вздрогнули, даже За’Бэй изобразил некоторое удивление. На пороге с видом не вовремя вернувшегося супруга стоял Гришевич — как обычно, при своём тавре. Только место графа Метелина почему-то занимал сейчас Хикеракли.

Почему-то к Хикеракли Гришевич и обращался.

— Почто ты, друг Гныщевич, полагаешь, что объяснения причитается давать мне?

Вместо того чтобы недоумевать, какого, собственно, лешего Хикеракли якшается с Гришевичем и разговаривает с ним вполне по-дружески, Валов почему-то зацепился взглядом за тавра. Через всё своё непроницаемое лицо и смуглую кожу тот был невероятно бледен — если в данном случае вообще применим такой термин.

Драмин открыл было рот, но сказать ничего не успел.

— «Гныщевич»! — расхохотался За’Бэй. — Мне нравится!

Хикеракли низко поклонился.

— Эй, mon ami, — рявкнул на него Гришевич, — что-то ты, родной мой, недопонял.

— Брось ужимки пред тем, чьё интеллектуальное, как говорится, преимущество мы уже установили, то бишь предо мной, — картинно поморщился Хикеракли, захлопывая дверь. — Плеть, поворачивайся.

Тавр уставился на него со злым непониманием, потом перевёл вопросительный взгляд на Гришевича. Тот сложил руки на груди, нахмурился. Медленно обвёл собравшихся глазами.

— Господа, что-то случилось? — очень вежливо спросил Сандрий Придлев.

— Думаешь, умник, виновники о своих подвигах ещё не всем песнь пропели? Всем, не сомневайся, — не услышал его Хикеракли, по-прежнему упиваясь снисхождением в адрес Гришевича. — Сейчас я и тебе урок жизни преподам.

В дверном проёме, как в картинной раме, смотрелись они — оба люди, прямо скажем, роста невысокого — чрезвычайно забавно. Гришевич был даже ниже Хикеракли, хоть и компенсировал свои особенности каблуками да шляпой; зато сложения — совсем уж хрупкого, как ребёнок. И не поверишь, что такая злобная крыса.

Гришевич неохотно кивнул тавру. Тот молча повернулся лицом к стене.

На сей раз расхохотался Валов.

Ритуальная коса тавра была выкрашена в сочный бирюзовый цвет.

Как ни странно, Гришевич не шевельнулся — только улыбнулся очень нехорошо:

— Весело? Может, тебе pour rendre la vie plus de plaisir станцевать?

— Крашеная коса — это для тавра нехорошо, — рассудительно сообщил Драмин. — Это надо бы как-нибудь исправить.

— Улавливаешь на лету, — Хикеракли шагнул вперёд и широко махнул рукой, будто приглашая желающих отведать таврской косы. — Проблема, господа мои хорошие, такова. Вот тавр. Вот коса. Косе б природной быть, так сказать, естественной, а она нынче поголубела. И это, как че-рез-вы-чай-но точно отметил господин Драмин, нехорошо. И с этим надо что-то делать. Думаем, господа, думаем.

Гришевич что-то прошипел Хикеракли, но тот покосился на него с обычной наглой покровительственностью и только закатил глаза.

— Можно посмотреть? — спросил Драмин. — Я руками лучше думаю, — позволения, в отличие от тавра, он ждать не стал, подошёл к тому и спокойно начал перебирать волосы, как пару минут назад — трубку За’Бэя.

— Отрезать и дело с концом, — буркнул Валов. Замысел Хикеракли был ему вполне понятен: помоги врагу своему, дабы совесть не позволила ему далее оставаться врагом. По-прежнему неэтично. По-прежнему не сработает. Не говоря уж о том, что беда не стоила и выеденного яйца. Не говоря уж о том, что Валов всё не мог взять в толк, с чего это они дружно решили избрать путь всепрощения и сотрудничества. Сам он вовсе не испытывал желания помогать ни Гришевичу, ни его тавру.

— Ты совсем притупился? — грубо бросил Гришевич. — Знаешь, что для тавра отрезанная коса?

— Как не знать, когда они не забывают рассказать об этом всем и каждому. Чай не пальцы отрезать предлагаю, отрастёт обратно.

— Не отрастёт, imbécile, он не даст ей отрасти. Это бесчестие.

— Да? А если б у него лишай был или другая болезнь, и отрезать или сбрить было нужно по медицинским причинам, это тоже было бы бесчестие?

— Слушай, ты…

— Нет, это ты слушай, — неожиданно для самого себя вскочил Валов. — Я прекрасно осведомлён, что в разных культурах различаются и представления о рамках допустимого. И о чести, ха-ха. У меня, например, они совершенно не совпадают с твоими. Но надо ведь как-то свой моральный кодекс увязывать с рациональными представлениями о жизни? С научной картиной мира? А? Если б я ему косу предлагал отрезать, чтобы поглумиться, это было бы одно, это было бы бесчестие. А так, так бесчестие всё равно уже есть, а? И я предлагаю, если хочешь, медицинскую процедуру! Нет тут ничего шибко сложного для понимания!

— Эк ты, когда вас много, осмелел-то, — невероятно гадко ухмыльнулся Гришевич.

— Вообще говоря, просто переплести можно, — вынес вердикт Драмин, пропустивший, кажется, всё сказанное мимо ушей. — Тут не всё прокрасилось, могу показать. Правда, мороки много…

— А бери мою? — предложил вдруг За’Бэй. — Ну, косу мою? Если и правда, как, э-э-э, Коля говорит, твою отрезать, можно заменить. Подтемнить, никто и не отличит.

Коса его косой не была — была длинным хвостом, перетянутым всех цветов радуги нитками, но турко-греческие волосы и впрямь можно было принять за таврские, разве что вились не так мелко.

— А как же бесчестие? — не удержался от яда Валов.

— Слушайте, господа, да не надо ничего делать! — подал вдруг голос из своего угла молчавший доселе Сандрий, тоже вскочил и немедленно смутился всеобщего внимания. — Мы, по-моему, тут совсем запутались. Какова, собственно, наша техническая задача? — Хикеракли и Гришевич синхронно открыли рты, перебив друг друга, и Сандрию пришлось пояснить: — Просто, понимаете, одно дело — если нам нужно как-то… с бесчестием… совесть, что ли, очистить. Тут я не очень… Или перед нами задача практическая?

— Практичнее некуда, — вперился в него Гришевич. — Отношения между Плетью и косой — это отношения между Плетью и косой. Но есть ещё отношения между косой и общиной.

— То есть нужно, чтобы они не знали? — кивнул Сандрий. — Ну так это ведь просто, надо Плети в общине не показываться.

— А где ему показываться, mon petit? В общежитии долго не просидишь, тут проверяют. Ты его к себе возьмёшь? Или ты? — зло кивнул он на Валова. — Или ему при вокзале спать?

— А я могу, — с обезоруживающей задумчивостью поднял глаза Сандрий. — Не к себе, конечно, и не насовсем, но если дело только в том, чтобы пару месяцев где-то пожить… За месяц, ну за пару краска смоется, они же не травили предварительно, так? Значит, ждать недолго. — Он умолк, напряжённо что-то соображая, и не сразу заметил, что повисла тишина.

— Говори, — коротко велел Гришевич.

— А? Да, я могу найти жильё. Без особенных удобств, зато, пожалуй, во всех прочих смыслах подходящее… А впрочем, удобства ведь не в приоритете? Вот смотрите. Старший брат мой — аспирант, в Штейгеля преподаёт и учится. А в Штейгеля, конечно, не только семинары и лекции, там и наука есть. Хотя как наука — прикладная… Обращаются, в общем, пациенты с разными сложными случаями. Ну, это я говорю «сложными», а имеются в виду часто всякие неприятные болезни. Такие, в которых признаваться нехорошо. Подобных пациентов, конечно, в аудитории не покажешь, в лазарет не положишь, это дело деликатное. И по этому поводу есть у Штейгеля несколько постоянных квартир в Людском. На случай как раз таких пациентов — платят они, сами понимаете, хорошо, так что квартирам часто позволяют простаивать.

— Денег надо много, — всё так же коротко заключил Гришевич.

Валов злорадно хмыкнул: много ему, значит? Неужто со студентов Академии столько не набрал? Хотя, с другой-то стороны, жильё в Петерберге — тесном, закрытом, ограниченном в застройке кольцом казарм — стоило в самом деле денег запредельных. Здесь же Порт, торговый узел, иностранные и иногородние гости толпятся — вот на них цены и рассчитаны.

— Да, много… Хотя нет, тут же можно по-другому! Точно! Я об этом думал раньше на такой вот случай, только для себя. Если сбежать захочу, — смущённо пояснил Сандрий. — Мне к концу года нужно сдать отчётный студенческий проект. На младшем курсе проекты обычно без изысков, особенных вложений не подразумевают, но никто не запрещает ведь инициативу проявить и выдумать нечто посерьёзнее… А поскольку мой брат в Штейгеля преподаёт, я могу под свой проект добыть такую квартиру на пару месяцев бесплатно, мне не откажут. Неприятно, конечно, но выполнимо.

— И что ты сдашь им в качестве проекта, косу бирюзовую? — возмутился Валов. Одно дело — сочинять тавру пути избавления, ладно, но самому за него подставляться — это уж чересчур!

— А сдавать ничего не надо, это же наука! — просиял Сандрий. — Там отличная схема, её прямо и тянет поэксплуатировать. Мне ведь квартиру не до конца учебного года надо, на самом-то деле, верно? А возьму я её якобы до конца, на пять месяцев. Бесплатно, ради науки. Но через пару месяцев приду и скажу: так и так, проект мой не удался. Ну сочиню какую-нибудь отписку. Это нормально, от меня всё равно ничего особого не ожидают. Сочтут, что решил кумовством наверх вылезти — ну и не справился. Вот. Правда, тут уж я должен буду за эти два месяца Штейгелю финансы возместить — за то, что квартиру впустую занял, — но возместить не все, а только двадцать процентов. Я ведь бедный студент! Был бы проект, мне бы ещё премия сверх того полагалась, а без проекта всё равно карманы не выворачивают, если им документацию предоставить по форме. То есть если по форме — это тридцать процентов, но можно и до двадцати сбить, сочинив себе дополнительные затраты на оборудование, допустим, помещения. Даже интересно, купятся ли… Ну ведь грех такой схемой не повертеть! — Увлекшись объяснениями, Сандрий шагал по комнате и активно жестикулировал, но теперь остановился прямо перед Гришевичем и развёл руками: — Правда, двадцать процентов от пары месяцев всё равно платить придётся.

— Это сколько? — прищурился тот.

— Грифонов восемьсот.

Гришевич с ухмылкой кивнул.

— Теперь я знаю, сколько мне маляры наши красильщики должны.

Зачарованно созерцавший всю эту сцену Хикеракли встрепенулся и рассмеялся в голос.

— Слушай, Сашка, а ты не промах! Я знал, с того момента, как глаз на тебя положил, знал! Ха! — Он подошёл к Сандрию и заглянул ему в лицо с искренним восхищением. — Думаешь, я тебя за дельное предложение хвалю? Ан нет, я тебя за другое хвалю. Ты всё плакал, горевал всё, что сердце к медицине не лежит. Но есть в тебе душа, есть, только на другое повёрнута! Ты ведь всё это не из желания руку, как говорится, помощи протянуть, не из страха там или ещё чего. Ты это, Сашка, от любви к деньгам — а вернее, от любви деньгами ворочать! Видишь, есть она, есть любовь. Мальчик Придлев любит прибыль!

— Я у тебя каким-то торгашом получаюсь, — без обиды укорил его Сандрий.

— Не-е-ет, — тряхнул курчавой головой Хикеракли, — торгаш — это он, — ткнул пальцем в Гришевича. — Он деньги любит — твёрдую, как говорится, деньгу. А ты — ты-то говорил про финансы. И это, Придлев мой Приблев, две большие разницы!

Валов бы на такое хамство наверняка обиделся, а Сандрий как-то задумчиво улыбнулся. С того тёплого октябрьского денька, когда все они перезнакомились, он не очень скрывал, что терзается своей печальной неспособностью полюбить медицину. Как ни бился, кости да мышцы заставляли его скучать, а разум легко умудрялся найти новую отговорку, чтобы только не учить химию. И теперь он, кажется, воспринял дурачества Хикеракли всерьёз. Куда только не заведёт человека потребность в самоидентификации!

— Спасибо, — сказал, обернувшись, тавр. Трупная бледность с него до конца не сошла, но выглядел он уже куда лучше. — Спасибо за твоё предложение.

Валову показалось, будто он один здесь заметил, что благодарил тавр не Сандрия, а вовсе даже предложившего свои волосы За’Бэя.

После этого настало наконец-то время пить. Мгновенно захмелевший Сандрий доверительно объяснял собравшимся, что именоваться Приблевым ему, пожалуй, даже нравится — что он с первого дня знакомства немного завидует тем, кому перепало прозвище, что это, мол, это же так компанейски. Гришевич к выпивке не прикоснулся, одарил компанию презрительным взглядом, но из комнаты не ушёл — закинул свои шпоры прямо в балык и даже поддерживал иногда беседу. Изображавший полную невменяемость Хикеракли всё лип к нему и навязчиво доказывал, что «вместе-то оно сподручней», «поговорить-то оно полезно, вот и друг твой Метелин тебе докажет», а «ребята всё хорошие, мировые, самолично отбирал, и тебя вот, Гныщевич мой, отобрал». Драмин ворчал, что квартира — это хорошо и полезно, но косу бы лучше всё-таки ежедневно переплетать, он покажет как. За’Бэй перекидывался с Гришевичем фразами на непонятном языке, а потом извлёк откуда-то шестиугольную клетчатую доску и предложил обучить всех желающих правилам игры в «баскские нарды» — мол, веселейшая игра, особенно если пить за проигрыш! А уж в баскские нарды втянулся и сам Валов. Ему до неприличия нравилось раз за разом побеждать и За’Бэя, и Плеть.

Поэтому он не сразу заметил, когда именно в комнату украдкой проскользнул Скопцов. При виде творящегося кутежа тот облегчённо улыбнулся, налил себе какого-то из ликёров — но щёки его, отметил Валов, горели вовсе не из-за градуса. И уже значительно позже, когда то ли Хикеракли Гришевича, то ли Гришевич Хикеракли вытащил о чём-то поговорить, Сандрий с непривычки прикорнул, а За’Бэй с Драминым развернули на весь стол какое-то художественное плетение, Валов улучил момент и тихо осведомился у Скопцова, какой леший его так задержал.

— Проветриться надо было, — почти шёпотом отозвался тот.

— Это не ответ.

Скопцов посмотрел на него жалобно.

— Коля, можно я тебе не буду рассказывать? Это… ты только не сочти за грубость, но это не совсем твоё дело. Да и не моё, — быстро прибавил он. — В чём и парадокс.

Нетрезвый Валов таких парадоксов не понимал, и требование их понимать его че-рез-вы-чай-но, как сказал бы Хикеракли, возмущало.

— Просто у меня был… сложный день, — уклончиво улыбнулся Скопцов. — И мне очень бы хотелось, чтобы дальше всё складывалось просто.

Глава 10. Граф в белом

— Ещё дальше, — За’Бэй развёл руками. — Аж за Пассажирским проспектом.

Граф Набедренных кивнул, Жорж вылупил глаза, а уж хэр-то Ройш ну такую физиономию скорчил, ну такую!

— И с какой целью вы вынуждаете нас трястись омнибусом? — осведомился он с видом человека, которого вознамерились непременно угостить крысиным помётом.

— А граф не рассказывал? — изумился За’Бэй. Ох уж этот граф!

За’Бэй ни минуты не сомневался, что Жорж вот им компанию составит. Потаращится, конечно, для порядка, тысячу раз переспросит, попробует убедить себя, что надо бы испугаться, — но в итоге (как обычно) плюнет и с превеликой радостью помчится. Но хэр-то Ройш!

Когда За’Бэй разглядел, что граф Набедренных выплывает на крыльцо Академии, беседуя с хэром Ройшем, он твёрдо уверился, что графу уже удалось неким немыслимым образом того соблазнить — не теперь же тратить время на уговоры, так и утро настанет.

— Виноват, — граф Набедренных безмятежно улыбнулся. — Это моя затея, и я надеялся сразить вас ей уже на месте. Но не мог предвидеть, что омнибус вас оскорбит.

Да ничего хэра Ройша не оскорбляет, это же ясно как день в стране с человеческой погодой.

— Если мы перестанем прикидываться колоннами Академии, — поспешил вмешаться За’Бэй, — то вполне успеем обернуться до полуночи.

Хэр Ройш сначала поджал губы, но потом всё-таки выдавил сквозь них что-то учтивое. Нелегко, наверное, с поджатыми губами этикет соблюдать.

За’Бэй, не дожидаясь остальных, нырнул под арку — всё равно до омнибуса кратчайшим путём ещё идти и идти. Как раз графу на объяснения хватит. Ну или не хватит — и все желающие дезертируют уже на Большом Скопническом.

Зря всё-таки граф хэра Ройша с собой поволочь вознамерился. Тот на самой невинной пьянке осенним листом трясётся — строгое у него, видать, семейство, потребностям юношества не сочувствующее. Ну то есть как «трясётся». Меленько, самым благовоспитанным образом, чтоб никто не прознал. А всё равно видно — пойди тут не увидь. В ноябре ещё граф впервые хэра Ройша на ужин пригласил, а тряска и к весне не прошла.

— Что самое обременительное в аристократическом бытии, господа? — раздалось за спиной у За’Бэя. — Несомненно, власть над судьбами человеческими.

За’Бэй только усмехнулся: наверняка хэр Ройш с графом не согласен, даже и назад смотреть не надо, чтоб знать, какую он сейчас мину скорчил.

— …И власть эта может скрываться под личинами как возвышенными, так и самыми омерзительными, но чаще выбирает такое сочетание одного с другим, от которого голова идёт кругом, — продолжал граф. — А поскольку головокружение для меня утомительно, я вечно предпочитаю отправить вызывающий его повод в долгий ящик. Вообразите, каково же было моё удивление, когда вверенные мне судьбы сами взмолились о мановении властной руки!

— Ещё бы они не взмолились, — бросил За’Бэй через плечо, но потом передумал, развернулся и двинулся спиной вперёд. — Это ж одуреть можно, если тот, кто обстоятельствами твоей жизни распоряжается, только оратории под нос насвистывает, а определённости не даёт.

— Каюсь, каюсь.

— Вы, граф, не кайтесь, вы пойдите и скажите: так и так, больше никаких пилюль.

Жорж открыл рот, хэр Ройш не уследил за бровями — соединить их сейчас в одну гримасу, получилась бы уморительная картина. Наверное, За’Бэй поторопился и композицию рассказу графа чуточку поломал, но в таком деле чем скорее разъяснишь, тем оно и лучше.

— Вы, граф, большой оригинал, — покачал Жорж своей игрушечной, в аккуратных кудряшках головой. Как есть комнатный пёсик, хоть на подушку усаживай.

— В связи с чем я хотел бы прямо сейчас прояснить для себя цель нашей прогулки, — хэр Ройш поддел носком сапога наледь, вновь укрывшую сегодня лужи. Кровный родственник он этим мартовским лужам — тоже не определился, имеется он уже на свете или пока рановато.

За’Бэй так и видел по лицу графа, что тот сейчас вновь ударится в поэзию. Поэзией пусть пассажиров омнибуса развлекает — те, даже если захотят, всё равно не прочуют, о чём разговор. А хэру Мартовской Луже надо бы без обиняков, а то сам за наледью спрячется, отковыривай его потом.

— Дело такое, — поперёк графа начал За’Бэй. — У графа есть выданные в срок пилюли для слуг и нет желания слуг ими угощать. А у меня есть приятели, которым от пилюль прок будет. Хорошие ребята, аптекари, чего-то там бодяжат против пилюль. Больше опытных образцов — выше шансы на успех, только образцы эти на дороге не валяются, всё-таки важным людям строго под роспись даются. Ну вот я и думаю их свести, графа-то с моими знакомыми аптекарями. И всё.

Хэр Мартовская Лужа вести прослушал с достоинством, на За’Бэя поглядел испытующе, помолчал-помолчал и обратился к графу:

— А мне-то думалось, вас лишь репертуар Филармонии и заботит.

— Жизнь ко мне безжалостна, — пожал плечами тот.

Между тем хэр Мартовская Лужа прозорлив чрезвычайно: одна лишь Филармония, один лишь грешный её репертуар!

Завернул как-то на ночь глядя За’Бэй к графу в особняк — идти было ближе с пьяных глаз. А граф засел себе в кабинете и недоумевает. Потому что как раз перед тем постучался к нему самый старый его лакей, спросил: ваше сиятельство, вы, конечно, извиняйте, но не пора ль пилюлями травиться?

Граф не понял. За’Бэй сначала тоже по пересказу не понял, но ему простительно, он-то и года в Росской Конфедерации не прожил.

Росская, конечно, Конфедерация — та ещё полоумная старуха. В местные законы поверить невозможно, а они чёрным по белому писаны и печатями заверены, вертись как хочешь. Изобрели когда-то в Европах пилюли против агрессии; не только, впрочем, пилюли, но и смеси газовые — преступников наказывать и бунты подавлять. Передали рецепты Четвёртому Патриархату, правительству Росской Конфедерации. С какими уж инструкциями — неведомо, но всяко не велели каждому в рот по пилюле класть в целях профилактики, как Четвёртый Патриархат в итоге сделал. Смертность сразу повысилась, рождаемость упала ниже просто некуда. Они ж экспериментальные, кому б в Европах в голову пришло, что ими целую страну накормят без разбора?

Потом сообразили, что творится, руками замахали и кинулись отменять. Отменили резко — сразу в нескольких городах волнения начались. То ли поэтому, то ли просто так совпало. Вроде бы даже смеси эти газовые где-то пришлось распылять. А в результате остановились на промежуточном варианте, который ни то ни сё: благородных и образованных больше не травят, только если набедокурят чего, а слугам, например, предписано с рук хозяина пилюлю есть — ту, которую раз в год дают. В тех Европах, где За’Бэй не бывал, слуг как огня боятся — а ну как удавят ночью подушкой? И рабочих, конечно, — вдруг бастовать примутся?

В Турции-Греции, по счастью, всё иначе, да и в остальных Европах давно уже лавочку с пилюлями прикрыли — здоровье населения дороже неагрессии оказалось. А Росская Конфедерация всё давится, хоть и избирательно. Вот, например, графу Набедренных на его многочисленных лакеев да на верфи отсыпали — как и положено, раз в год под роспись. В прошлый раз ещё его отец расписывался, ныне покойный, а теперь это самого графа головная боль.

И что он с ней сделал? Правильно, шкатулку с пилюлями на стол бросил, бумаг сверху понакидал и рад стараться. Аж кто-то из лакеев спрашивать пошёл, внятного распоряжения не дождавшись.

За’Бэй тогда к графу накрепко прицепился: вы, мол, или вправо, или влево. Плевали на пилюли — так объявите слугам, чего мурыжить. Боитесь — накормите уже и не стройте гуманиста. А сидеть на шкатулке и чаек в небе считать — худший выход, потому что не выход это вовсе, одно кокетство.

Граф его слушал, вино шампанское потягивал, улыбался невесть чему по своему обыкновению, а потом шкатулку открыл, повертел задумчиво и чуть шампанским вином туда не плеснул.

За’Бэй аж подпрыгнул, а граф только ресницами хлопает: «Не вы ль призывали немедля определиться?»

Непутёвый он всё-таки. Вроде немерено умища, а соображения — никакого. Но это ничего, с соображением и подсобить можно.

«Вы добром-то не разбрасывайтесь, граф, — отобрал шкатулку За’Бэй. — Сложно, вижу: всю жизнь богато живёте, о пользе думать не привыкли. А вы попробуйте, вдруг понравится».

«В землю предлагаете закопать, орхидеи на умиротворении выращивать?»

«На кой орхидеям умиротворение?»

«На кой? Вы, господин За’Бэй, на них в упор когда-нибудь смотрели?»

За’Бэй манёвру не поддался, всё равно свою линию прогнул. Пока гнул, вспомнил как раз, что есть у него хорошие ребята, аптекари, которые за шкатулку этих пилюль штаны последние продадут. Штаны продадут, а пилюль не купят — объясняли, что никто им, конечно, не продаст. Подотчётное это дело, следят строго, только и перепадает изредка по одной штуке, если какому знакомцу удастся не глотать. А они что-то вроде противоядия сочинить мечтают, чтоб мозги совсем уж не мариновались. И лекарство для тех, кто уже замаринован.

И не то чтоб За’Бэй так наукой интересовался, но как же не помочь, когда средство само в руки идёт? Да и людей, если вдуматься, жалко. Ну жалко ведь! Представишь, как оно под этой дрянью — и прямо жить не хочется на свете, где такое творят. Ребята-аптекари рассказывали, что от пилюль все чувства притупляются и мысли в голове бродят ме-едленно, будто не проснуться никак, а главное — сил ни на что нет, лишний раз со стула вставать не станешь. В самом деле выбирать будешь, что тебе важнее — по нужде сходить или еду на тарелку положить, а всё вместе за короткий срок никак не получится. Для подневольных это страшно совсем — горбатиться-то на работе надо и всё тут, а своей жизни за пределами уже никакой. И не изменишь положение, даже от хозяина сбежав, — как на новом месте-то без сил обустраиваться?

А это ещё только общий случай — когда пилюли профилактические, а не экстренные, и без осложнений обошлось. Про осложнения За’Бэй и думать не пытался.

Графу Набедренных предложение отдать пилюли тем, кто их в противоположных целях использует, пришлось по нраву. Нрав-то у него самый расчудесный, только, как уже было сказано, соображения иногда не хватает.

— И сколько пилюль по закону полагается тому, кто сбывает их из-под полы? — совершенно праздничным тоном поинтересовался Жорж за два поворота до Большого Скопнического. И как в нём только этот вечный праздник с осторожностью сочетается?

— Господин Солосье, — вздохнул хэр Ройш, — сбыт чего бы то ни было, кроме оружия, — это преступление не против Пакта о неагрессии, а следовательно, пилюли в качестве санкций тут были бы неуместны. Но если по сути, а не по форме, то вопрос ваш чрезвычайно уместен. Должен признать, я даже и не интересовался им никогда. Граф, вы сами осведомлены о санкциях за то, что собираетесь совершить?

— В европейской религиозной парадигме санкцией мне было бы причисление к лику святых, — ответил граф, не отвлекаясь слишком от изучения барельефов под самой крышей дома на другой стороне переулка. — Но это, вы правы, ужасающая перспектива.

— Куда бишь нам ехать? — засуетился Жорж, едва пританцовывать не начал. — Со Скопнического по Конной дороге до перекрёстка с Пассажирским?

— Чуть подальше даже, — кивнул За’Бэй.

— Сойдем раньше, в Гостиницах. Ну, у какого-нибудь кабака — там же вдоль дороги сплошь кабаки и трактиры для приезжих?

— Хотите путать следы через задний двор? — граф фыркнул. — У вас, мой друг, совершенно романное мышление.

— Не романное, а батюшкино, — ничуть не смутился Жорж. — Сами посудите: как мы будем выглядеть, если заедем дальше Пассажирского? Что приличным господам в трущобах понадобилось?

— Хождение в народ! — приосанился граф. — Впрочем, вы с вашим батюшкой традиционно правы, мой друг. Кабак так кабак. Я и запамятовал, что участок Конной дороги от Пассажирского до самых казарм теперь ещё пуще оберегают.

— А что стряслось? — если За’Бэй о том не слышал, граф либо сочиняет, либо узнал потому, что он граф, а это значит, дело серьёзное.

— Сезонная миграция тавров, — буднично отмахнулся тот. — Бегут в Латинскую Америку, возвращаются из Латинской Америки. И всё через нас.

— Разве ж не община их устраивает?

— Думаете, всякому равнинному тавру в общине рады? Южная Равнина по сей день, говорят, являет собой живой эпос, община же не отстаёт от социального прогресса. Трагический мировоззренческий разрыв! У соседа поинтересуйтесь.

— Да он о таврском не слишком охотно распространяется, если вглубь копать. Очень уж серьёзно относится, не буду ж я человеку прямо в душу лезть!

— У этого человека есть душа? — скривился хэр Ройш. — И, хуже того, в душе этого человека имеются сокровенные области?

До чего же надоели, сил нет.

— Вы меня извините, хэр Ройш, но вам-то мой сосед чем не угодил? Вы и не представлены, насколько я помню.

— К счастью.

— Давайте я буду считать, что это у вас сословные предрассудки взыграли. Они, к слову, излечимы.

— Считайте как вам угодно.

За’Бэя передёрнуло. Его сосед по общежитию — душевный парень, что они все понимают. И познакомились как в книжке, прямо в Порту — когда Гныщевич проводником ему вызвался быть. С таким азартом деньги тряс, привирая о ценах на каждом углу! Думал, За’Бэй росского не разумеет. А За’Бэй не только росский, он и науку гостей встречать с самого детства знает, в селе на полпути к знаменитому некрополю иначе никак. В первый же вечер не выдержал, расхохотался и на росский перешёл, рассказал и про рухнувшую с неба реставрацию родов, и про поступление в Академию — Гныщевич заинтересовался, а теперь вот соседи.

Хэру Ройшу, между прочим, только на пользу это бы знакомство пошло. Не из-за сословных предрассудков, конечно, а чтобы вблизи увидел, что всё в жизни возможно. Был портовый жулик, а с каждым днём всё крепче о перспективах новой жизни задумывается. Вот уж чем они с хэром Ройшем похожи до смешного.

— Ладно, забудем о соседе, — вроде отошёл За’Бэй. — Большой Скопнический, хэр Ройш. Последний шанс сбежать от нас, иначе в трущобы к аптекарям. Вы как?

— Если бы я намеревался покинуть вас, я бы сообщил об этом ранее, — сухо ответил хэр Ройш. Но он, конечно, врал. Небось фантазирует сейчас лихорадочно, что бы такое благородному семейству пропеть о своих прогулках до поздней ночи. Безумно, конечно, в высшем свете жизнь устроена: граф Набедренных со своими верфями тут на днях ходил спорить с Городским советом о каких-то очередных поправках к Морскому кодексу, а хэра Ройша дома до темноты ждут. И ведь ровесники.

В омнибусе он совсем сник — графу бесконечно строили глазки смешливые белошвейки, а хэр Ройш так громко завидовал, что неловко стало За’Бэю. За собственную руку на колене ближайшей белошвейки. Переоделся бы, раз завидует, всяко финансы позволяют любую блажь. На графа-то не сворачивать шею невозможно — он в любую слякоть то в белом, то в голубом, то в таком сером, который одновременно и белый, и голубой. Мерцает граф. И перчатки непременные, и волосы светлые шёлковой лентой чуть небрежно перехвачены. «Безупречность» это называется, ни одна белошвейка не устоит! А хэр Ройш длинный, коленки вон всё пристроить не может, чёрный ему и без того кислую физиономию зеленит, с волос яркость оттягивает. Тут кофейный нужен, да понежнее. Хотя За’Бэй с превеликим удовольствием посмотрел бы на хэра Ройша в настоящей росской шубе — и почему эти глупцы не носят шубы? За’Бэй похитил у графа отцовскую шубу в пол и до мая из неё вылезать не собирался, поскольку в тепло после первой зимы в этом городе он больше не верил.

Белошвейки, поминутно поправляя капоры, беззастенчиво щебетали графу о предмете своей работы, то бишь о дамском белье. Граф их некоторое время терпел, а потом осведомился, относится ли с их профессиональной точки зрения к категории «бельё» скопническая ряса. Зря он так, очаровательная была болтовня.

Сошли действительно у придорожного кабака, Жорж потребовал парижского чаю — горячей мешанины из коньяка и, собственно, чая, сваренного на лимонной цедре. Отругал хозяина за пропорции — в этом-то районе в первую очередь для иностранцев работает, а так бестолково ошибается. Под это дело ловко звякнул монетами хозяину в фартук и вполголоса попросил выпустить через кухню. За’Бэй и не знал, хохотать тут или аплодировать.

Жорж только просиял:

— Всю жизнь мечтал так сделать, чем не повод?

— А чему вы, господин Солосье, столь бурно радуетесь? — огрызнулся окончательно деморализованный белошвейками хэр Ройш. — Вы находите мероприятие графа Набедренных забавным? Вы отдаёте себе отчёт, что принимаете участие в нарушении закона?

— Глупого, оскорбительного закона, подчиняться которому согласится только дурак! — неожиданно возмутился Жорж, и За’Бэй пожалел, что его уморительные фигурные усики никак не могут встопорщиться вслед за сменившимся настроем. Вот тогда был бы он настоящий комнатный пёсик.

— Вам легко говорить, а на росской территории этот закон пустил корни в самую глубь.

— Я родился в Петерберге, имею росский паспорт и даже не перехожу от возбуждения на другой язык, поскольку у меня есть вкус. Расскажите мне о корнях.

На другой язык он не переходит, к слову, совсем не из соображений вкуса — сам же почти сразу разъяснил За’Бэю. Отец Жоржа, когда-то знаменитый на все Европы ювелир, в Петерберг буквально бежал. Сложно сказать, угрожало ли ему что-нибудь в самом деле, но момент он выбрал красивый. Обслуживал монаршую свадьбу и устроил скандал, изготовив совершенно одинаковые бриллиантовые гарнитуры для невесты и ещё двух приглашённых великосветских дам, которые, как он клянётся, являлись любовницами жениха. Был он уже в годах, без двух минут полвека, и сумму скопил для безбедной старости достаточную, но в последний момент прихватил с собой совсем молоденькую горничную одной из тех самых дам. Горничная росский выучить так и не смогла, в Петерберге скучала без придворных сплетен и, когда Жоржу было лет двенадцать, всё-таки уплыла в Париж с кем-то из заезжих дипломатов. С тех пор старший господин Солосье французский в своём доме запретил, объявив его языком безмозглых пташек.

— Господин Солосье, — нахмурился хэр Ройш, — я не буду отрицать, что ваш отец давно стал неотъемлемой частью этого города и в некотором смысле почти его достопримечательностью. Но в те времена, когда в Росской Конфедерации даже аристократия была вынуждена принимать средства, о которых я не советовал бы вам кричать на всю улицу, ваш отец трудился во славу европейских королевских фамилий. Вы по-прежнему не видите между нами разницы, господин Солосье?

Жорж раздражённо дёрнул плечиком:

— Пожалуй, вижу. Мой батюшка не участвовал в самоубийственной дурости государственных масштабов и, уверяю вас, окажись он петербержцем уже тогда, всё равно нашёл бы способ участия избежать. Хотите сказать, вашим родителям вовсе неизвестно самоуважение?

— О своих родителях я не говорил ни слова. Просто обращал ваше внимание на контекстуальную пропасть: то, что вас так возмущает, для меня, например, является естественным положением вещей. «Естественным», разумеется, не означает «желаемым» или «одобряемым».

— Ума не приложу, как подобная дикость может казаться естественной!

В спор вдруг вмешался граф:

— Мой друг, не имей дикость субстанциального свойства со временем оказываться естественной и необходимой, где бы сейчас было человеческое общество? На ветках деревьев?

— Не ожидал от вас приверженности дарвенизму, — искренне удивился хэр Ройш.

— Я пришёл к Шарлю Дарвену через Сигизмунда Фрайда. Отрицать звериное начало соблазнительно, но слишком оптимистично. Все мы, в конечном счёте, лишь звери — жалкие в своей жажде звери на поводке воспитания и установленных нашей эпохой приличий, — граф скорбно вздохнул. Тому, кто обнаружил бы хоть след звериного начала в устройстве самого графа, За’Бэй бы не задумываясь отдал свою настоящую росскую шубу, без которой он тут тысячу раз успеет погибнуть до мая.

— Изобретатели средства, о коем мы дискутируем, — почти прошептал хэр Ройш, оглядываясь на прохожих, — хотели лишь укоротить поводок воспитания и приличий. Так ли уж неправы они были в своём намерении?

— Кто покусится на умерщвление звериного начала, тот от его клыков и падёт, — изучил граф свою перчатку с неподражаемо безоблачным выражением.

— Я вами восхищаюсь, граф, — заключил Жорж.

— Переадресуйте своё восхищение ходу истории как таковому, мой друг. Кто-то же должен сделать то, что само собой напрашивается в данных нам обстоятельствах.

За’Бэй наконец вывел своих спутников к широкому Пассажирскому проспекту, который стелется прямо от портовых ворот и непременно встречает тех, кто прибывает в город морем. Патрулей Охраны Петерберга на нём — ложкой ешь, а у графа по карманам пилюли — тоже, в общем, ешь и тоже ложкой. Самым волнительным моментом сегодняшней прогулки было это пересечение Пассажирского проспекта, но обошлось.

Если встать спиной к Порту, по левую сторону от Пассажирского проспекта будут Гостиницы — разношёрстный район, живущий для тех, кто в Петерберге проездом. Там самый громкоголосый рынок и самые тихие съёмные комнаты (если, конечно, на такие хватит средств), там вырос забэевский сосед Гныщевич и только потом уже подался в сам Порт.

А по правую сторону, ближе к казармам, ничего примечательного нет: по большей части бедняки, да и то не самые бедные из бедных — те куда восточней, в Ссаных Тряпках. Лучшее место для аптекарей, раз они не только от кашля микстуры продают.

Когда впереди показались уже скромные приаптечные теплицы, хэр Ройш вновь обернулся к графу:

— Если бы я встал перед вашим выбором, я бы, вероятно, опасался, что прерванный курс дурно скажется на тех, кому он прописан. Не хотелось бы, как в самых страшных европейских снах, оказаться разорванным в клочья собственными домашними слугами.

— Бросьте изливать на мир скепсис, у мира и без того март на дворе. Если в итоге вы окажетесь правы, можете заспиртовать оставшиеся от меня клочья и выставить их в назидание потомкам на площади перед Городским советом. А лучше сразу в окнах «Петербержской ресторации». Но хотя бы один клочок передайте, пожалуйста, без шума на палубу моего корабля, я заслуживаю найти успокоение в море.

— Граф, вы сейчас сказали, что у вас есть корабль? В личном пользовании? — обомлел Жорж.

Граф только рассеянно улыбнулся.

— Между прочим, — не сдавался хэр Ройш, — когда Европейское Союзное правительство постфактум разбирало правомерность решения по Тумрани, его сторонники ссылались на тумранский опыт хаотической отмены пилюль. Они заявляли, что в этом и кроется глубинная причина имевших место беспорядков.

— Не оскорбляйте Тумрань, имейте уважение к погибшему в благородном порыве городу. Сторонники того решения, насколько мне известно, тоже поплатились, пусть и карьерами, за свои спорные аргументы, — граф будто даже посерьёзнел. — Если бы всё было так просто и гражданское мужество можно было пробудить тривиальной отменой пилюль, мы бы с вами уже жили в совершенно иной Росской Конфедерации.

— Достаточно и того, что мы с вами живём в Росской Конфедерации, где невозможна вторая Тумрань, — поёжился Жорж.

— С чисто бюрократической точки зрения — по-прежнему возможна. Вернее тут будет сказать «немыслима вторая Тумрань», — опять придрался по мелочи хэр Ройш.

— Тогда уж «недостижима», — с неподдельной печалью поправил граф. — Недостижима взятая её жителями духовная высота.

Хэр Ройш хотел было что-то возразить, но За’Бэй как раз выстучал условленный ритм дверным молоточком. Впустил их Гнат — худощавый тип едва за двадцать с цепкими портовыми глазами.

— Все свои, граф — в белом, — поскорее хмыкнул За’Бэй, чтобы не допустить неловкости, которую одним своим присутствием умел создать кислый и настороженный хэр Ройш.

— Тогда давайте в лабораторию, — Гнат прошмыгнул за ломящийся от склянок шкафчик. — Сюда-то покупатели в любой момент нагрянуть могут.

В лаборатории чадило и дымило так, что глаза выплакать немудрено. За’Бэй уже знал, что тут не суетятся и внимательно следят за тем, чтобы ничего не задеть и не уронить, но спутников своих предупредить забыл, и нескладный хэр Ройш превзошёл все ожидания — он задел и уронил нечто, при ближайшем рассмотрении оказавшееся грузным и черным от татуировок моряцким телом. Ещё и наступил нечаянно.

За’Бэй приготовился к крайне неприятной сцене объяснений с моряцким телом, которые ему пришлось бы взять на себя, но тело не шевельнулось.

— Мертвец или так хорошо расслабился? — спросил За’Бэй у самого густого столба дыма, надеясь обнаружить там Гната.

Ответ, впрочем, прозвучал из другого задымлённого угла:

— Расслабили. Вот при помощи того самого, что твой граф нам принёс.

— Такого детину до состояния, когда об него хоть сапоги вытирай? — не поверил За’Бэй.

— А вы, дружочки, суньтесь в правую дверь, — трескучим голосом посоветовали из-за чадящего сосуда, и За’Бэй признал деда Петрона, хозяина аптеки, набравшего себе в помощники совсем молодых и, чего греха таить, преимущественно в доску портовых ребят.

Правую дверь распахнул Жорж и тут же отшатнулся, сошёл с лица — даже уморительные фигурные усики будто и в самом деле встопорщились.

За’Бэй вытаращился поверх его макушки, благо росту в Жорже было не то чтобы совсем мало, но и высоким точно не назовёшь.

За правой дверью сидели, привалившись к стене, люди.

Один в чрезвычайно неудобной, издевательской позе. Другой был намазан, кажется, мёдом — и на него налипли совершенно абсурдные в марте мухи, десятки мух. У третьего из ноздри свисал карандаш. Ступня четвёртого упиралась в стенку чана, явно давно поставленного на весело искрящую горелку.

Ни один не двигался, но глаза у всех были открыты и даже не слишком затуманены. За’Бэй понял, что сокрушительный в своей раздражающей простоте карандаш из ноздри не раз теперь явится ему во сне.

— Это, дружочки, наша маленькая частная коллекция непредвиденных осложнений от пилюль. Жалеть экспонаты без толку, эти уже невозвращенцы. А вот того, которого вы уронили, оживить теоретически можно — потому и не мучаем зрелищной чепухой.

Жорж показательно повернулся спиной, хэр Ройш замер, сам За’Бэй почему-то поплотней запахнул свою ненаглядную росскую шубу.

— Скажите, — чрезвычайно светским тоном начал граф Набедренных, — дополнительный источник финансирования ведь мог бы изменить к лучшему положение ваших дел?

Глава 11. Курочка по зёрнышку

Как-то странно всё сложилось, странно изменилось за последние месяцы.

За’Бэю до того полюбилась кличка «Гныщевич», что его стараниями она прилипла намертво. Расползлась по Академии — сперва как surnom insultant, а потом, когда Гныщевич дал понять, что и сам себя так назвать может, не оскорбится и не переломится, просто осталась. Такое ощущение, будто многих она чуть примиряла с его существованием.

Не можешь победить — присоединяйся.

Выходит, он не может победить чью-то нелепую и детскую дразнилку? Выходит, не может. Но в этом нет ничего зазорного, если вовремя подметить свои границы. Это как со сбором денег: не лезь на рожон там, где его можно обойти.

Коса Плети росла медленно, но за два месяца краска с тёмных таврских волос действительно почти сошла, и квартиру он в итоге освободил. Расплачиваясь с мальчиком Приблевым, Гныщевич долго прикидывал, какой процент тому полагается за услугу. Решил, что пять. Приблев, получив деньги, немедленно предложил на них выпить — пришлось отказаться, но по-своему такие отношения сотрудничества вышли приятными. Друг Хикеракли Драмин настоял на том, что побледневшую, но ещё чуть голубоватую косу нужно заплетать немного иначе, и научил Плеть. Друг Хикеракли Валов ехидно спросил, не является ли это бесчестием.

Друг Гныщевича Метелин ещё в ноябре, до всей этой истории с косой, пришёл и заявил, что с разбоем в стенах Академии завязывает. На резонный вопрос, какого лешего, вздёрнул голову и сообщил, что его уже наказали, а дальше только пристальней будут следить. Из Академии он, мол, вылетать не хочет, так что задумался о жизни своей и решил, что ей подобает стать серьёзней. Чего, au fait, и вам желает.

Друга Метелина Гныщевич не жалел. Его вполне устраивали новые друзья. Не устраивало его то, что Метелин тогда явно соврал, а он, Гныщевич, так и не понял, в чём и почему. Утверждал, что боится вылететь из Академии, а в январе опять пропал в неизвестном направлении, только недавно на лекциях объявился. И вообще, не метелинская это рассудительность.

Плеть не дошёл в тот опасный день до ринга, не дошёл до Порта. А потому примерно через неделю в «Угольях» Гныщевичу как бы невзначай попались два взрослых тавра. Одного из них, Тырху Ночку, он знал хорошо: средний сын и подручный самого Цоя Ночки, умеет при желании говорить без акцента, ведёт многие непортовые дела — un grand, в общем, seigneur. Гныщевич с Плетью такой выделки не стоили, а это давало надежду, что тавры встретились и правда случайно.

«По поводу Плети, — первым подошёл к ним Гныщевич. — Он поживёт некоторое время в городе».

Тырха Ночка медленно дожевал кусок стейка и столь же медленно обернулся. Сумраку он нагонял для вида, а злился обычно совершенно иначе, но сама его затея нагнать сумраку уже заставляла осторожничать. Тогда-ещё-не-совсем-Гныщевич нагло уселся на стол напротив него.

«Это новост’», — спокойно заметил Тырха Ночка. Акцент он не скрывал, и хорошо. Значит, собирается говорить на внутренних основаниях. Но на лице его не мелькнуло и подобия знакомой белозубой улыбки.

«Возникла такая необходимость. — На наводящие вопросы надеяться не стоило. — Вот что Цою Ночке передай: он помнит, зачем Плеть вообще выпускал? L’intégration, более полное проникновение в город? Если каждую ночь в общину валандаться, никакой intégration толком не выйдет».

«Цою Ночке виднее», — всё так же, без улыбки и без выраженного неудовольствия сказал Тырха Ночка.

«Нет, мне виднее. Потому что он сидит в общине, а я — в Академии. Мне он доверяет? А я за Плеть отвечаю».

«Ты б его к Цою Ночке привёл, поговорили б, там и дали бы вам позволение, — включился второй тавр, имени которого Гныщевич не знал. — А так он вами недоволен».

«Поговорим», — уклончиво пообещал Гныщевич, и на том его отпустили.

Когда Гныщевич явился к Цою Ночке без сопровождения, тот окинул его единственным здоровым глазом (второй был на месте, но почти уже ничего не видел и как-то всё время отъезжал в сторону) и тяжело вздохнул:

«Вышвырнут’ бы тебя, наглец, за такое».

«Уж не пропаду, — ухмыльнулся Гныщевич. — И по поводу Плети ты меня не переубедишь. Ему место в городе».

«Мал’чик, — ласково покачал головой Цой Ночка, — ты меня расстраиваешь. Для того ли мы тебя растили, чтобы ты сам, не спросившис’, решения принимал? Как же ты так меня не уважаешь?»

«Уважаю и в твоих интересах действую. От всего моего, сам знаешь, половина — твоя. Общинная. Так не логично ли общине желать, чтобы у меня побольше было? А чтобы у меня побольше было, меня должны любить. Только вот от общинного тавра люди шарахаются. Ему светскости набраться нужно, светскости, понимаешь? — беззастенчиво и очень уверенно плёл Гныщевич. — И потом, чего тебе волноваться? Я ведь не скрываюсь, сам к Тырхе Ночке подошёл, сам к тебе явился».

«Это верно, — кивнул Цой Ночка. — Но что ж Зубр Плет’ не с тобой? Очен’ он меня этим обижает».

«Хочешь обижаться — обижайся на меня, это я его не пустил. Он другим занят. Скажешь, темню? Темню. До поры до времени. А пока вот, возьми в знак покаяния».

Отдал Гныщевич Цою Ночке ювелирный кинжал, доставшийся ему от Метелина. Дорогой до боли, с позолотой на рукояти и россыпью крупных жемчугов по эфесу. И памятный: давно, ещё в начале учебного года, графьё тоже презентовало ему эту штуку в порядке satisfaction. Спугнул чересчур большим азартом пару студентов посерьёзней и решил с аристократического плеча расплатиться за неудачу. Гныщевич тогда сказал ему, что откупаться — удел торгашей и трусов, но кинжал принял. Даже на убедительный сейф по этому поводу раскошелился.

Ничего, сейфу новая начинка сыщется, а вот отношения с общиной портить — не дело. Цой Ночка трусом не был, но большего торгаша во всём Петерберге сыскать бы не удалось, а потому satisfaction он принял с охотой и, покачав ещё для острастки головой, Гныщевича отпустил.

Но тот в общежитие не вернулся: всю ночь бродил кругами по Людскому, мрачно пинал брусчатку и обдумывал, что общинное наказание ценой своего явления и кинжала только отсрочил. И слова проклятого Метелина сами лезли в голову: «Так и будешь всю жизнь по мелочи побираться? А когда Академию закончишь?»

Курочка по зёрнышку клюёт, да в суп попадает.

И теперь, в апреле, закинув ноги на стол в своей общежитской комнате, упершись шляпой в стену и созерцая потолок, Гныщевич напряжённо пытался понять, что ему делать дальше. Ведь нельзя же, в самом деле, одних только студентов обирать. Сумма, ушедшая на оплату тайного жилья Плети — двадцати процентов той оплаты! — отчётливо показала, что так в люди не выйдешь. Несерьёзно.

Не говоря уж о том, что, созерцая жизнерадостные пьянки Хикеракли и его camarades у себя под носом, Гныщевич порой чувствовал себя куда более «в людях», чем когда приносил Цою Ночке достаточно солидные деньги.

В дверь постучали, потом, не дожидаясь, открыли. На пороге собственной персоной стоял граф Метелин. Выглядел он очень важно, даже шейный платок навертел и фамильной булавкой заколол, но в то же время неважно. Похудел, и глаза воспалились. И вообще что-то в нём изменилось с тех пор, как он в январе пропал, а теперь вернулся. Будто повзрослел.

Метелин молча прошёл внутрь, водрузил на стол бутылку водки, достал из кармана один стакан и, не снимая сюртука, сел на постель За’Бэя.

— Тебя тут не ждали, — поприветствовал его Гныщевич.

— У меня к тебе очень важный разговор. Самый важный. Выслушай, а уж потом гони.

Гныщевич поднял брови.

— Один «очень важный» разговор у нас уже был, я тебя выслушал и прогнал. Понравилось?

— Я пришёл к тебе как к душеприказчику.

— Помереть надумал? — брови уползли совсем уж под шляпу, но, если честно, Гныщевичу стало любопытно. Метелин отработанным жестом откупорил бутылку, налил себе, ухнул залпом.

— Я долго думал… Вообще много думал в последнее время. И понял: ты мой единственный друг. Я хочу передать тебе свой завод.

Гныщевич засмеялся. То ли от неожиданной откровенности, то ли оттого, что Метелин и правда вздумал считать его другом, но скорее — потому, что уж больно нелепо наложилось это proposition absurde на недавние его мысли. Не то чтобы он в последнее время редко о таком размышлял, конечно.

— Ты хотел сказать, завод твоего папаши? Графа Метелина-старшего?

— Юридически, — скривился Метелин. — Видишь ли… Мне кое-что стало известно, и я… Хотя это после. Скажу тебе вот как: есть у меня одно желание, и я знаю, как его исполнить. А ты мне в этом поможешь — не перебивай, поможешь. Потому что ты мой друг и потому что я отдам тебе завод.

— Да ты смеёшься, что ли? Как ты мне отдашь то, что тебе не принадлежит?

— Подарить я его тебе не могу, тут ты прав, но могу сделать управляющим. Это означает, что он будет полностью в твоём распоряжении. Сам определишь, что и как производить, сколько оно будет стоить, как ему развиваться. Сам решишь, сколько тебе за это причитается. Видишь ли, этот несчастный заводишко и мануфактуры принадлежат не графу Метелину, а фамилии Метелиных. Совершеннолетия я уже достиг, следовательно, являюсь таким же полноправным их владельцем, как и… отец. Когда я пришёл к нему с предложением по производству, он чрезвычайно обрадовался такой серьёзности и всецело меня одобрил. Завод давным-давно простаивает, но его можно реформировать. Как совершеннолетний аристократ, я могу представить тебя своим протеже, — Метелин чуть заметно усмехнулся, — и да, оформить управляющим. Это будет практически невозможно оспорить.

Гныщевич смотрел на него заворожённо. Всё это звучало сладко и складно, он и сам бы лучше не придумал. Если завод действительно столь же метелинский, как и его папаши, то папаша и выгнать оттуда Гныщевича не сумеет. По крайней мере, малой кровью.

Сладко, складно — и неправдоподобно. Invraisemblable. Гныщевич слышал, что граф Набедренных, приятель За’Бэя, в своём юном возрасте владеет всеми петербержскими верфями, и ума не мог приложить как. «Хорошие управляющие от родителей остались», — пожимал плечами За’Бэй.

И, уж конечно, Гныщевич думал, что когда-нибудь ему следует начать своё дело. Но думал он больше о кабаке, как ни противно это, или, может, о лавочке, где потоково обирали бы европейцев. Верфи и заводы не были даже мечтой. Чего ради попусту грезить о недостижимом? Даже если курочка переучится на початки, о жареных барашках ей мечтать смысла нет.

Но Метелин говорил сладко, складно и обдуманно, а от водки не горячился, как обычно. Держался он уверенно и решительно. Явился предложить целый завод. Просто так, ни за что. За дружбу, quelle absurdité.

— Ты не шутишь, — изумлённо выговорил Гныщевич. Метелин очень серьёзно кивнул.

— Это ответственность, но о ней-то ты и грезил, верно? Ответственность. Деньги. Вес и значимость, выйти в люди. Сейчас завод полумёртв — выпускает кое-какие корабельные детали, которые Набедренных выкупает за гроши, поскольку он монополист и больше такой продукт в Петерберге сбывать некому, а везти куда-то — слишком дорого при нынешней производительности. А я хочу, чтобы дела завода пошли в гору, и поскорее. У меня есть мысль относительно…

— Зачем? — перебил его Гныщевич. — Только не надо мне петь, что тебя казармы Охраны Петерберга перевоспитали. Тогда ты мне врал. Теперь не врёшь. Всерьёз решил взяться за ум?

— Всерьёз. Только это не так называется. Видел когда-нибудь автомобиль?

— У графа Набедренных вроде есть.

— Есть, но он на нём не катается. А в Старожлебинске, говорят, автомобилей почти столько же, сколько повозок. И вот что мне пришло в голову: я могу выкупить у них патент. Почему не переоборудовать завод под выпуск автомобилей? Для аристократии в первую очередь. Коней держать тем, кто не связан с Охраной Петерберга, фактически запрещают. Мне кажется, ты сумел бы убедить публику в том, что ей стоит перейти на механический транспорт.

— Я далеко не инженер, но, selon moi, детали кораблей сильно отличаются от автомобилей.

— Я тоже, но готов вложиться в реорганизацию. Можно продать мануфактуры.

— Автомобили для богатых… да у нас на них и разъезжать негде, — задумался Гныщевич. — D'autre part, и неважно. Это элемент статусный, как ювелирный кинжал или вот это, — указал он на развешанные по стенам забэевские маски. — Мысль интересная.

Метелин выдохнул с заметным облегчением, будто он не предлагал Гныщевичу завод, а просил у него взаймы. Даже улыбнулся почти смущённо:

— Я не был уверен в своих фантазиях. Ты лучше моего разбираешься в людях — славно, что тебе нравится. Предложил бы за это выпить, да ты не пьёшь.

— Чокнемся умозрительно, — Гныщевич приподнял пальцем шляпу. — Вот что, дай-ка я тебе тоже одно дело просто и понятно объясню. Мы с тобой в последний раз беседовали не слишком дружески, а потом разошлись. Щедроты твои любому бы в такой ситуации показались подозрительными. И раз уж ты, Метелин, в людях не разбираешься, говорю: если ты всё это надумал с какой-то дурной целью, то не потянешь. Я умней.

— С какой дурной целью?

— До тавров, например, через меня добраться.

— На кой мне тавры? — раздражённо нахмурился Метелин и стал больше похож на себя. Гныщевич ещё раз его осмотрел. Идеально выглаженная рубаха, серебряные запонки, волосы перевязаны бархатной лентой, вымыты и накручены — в самом деле, отпрыск настоящей аристократической фамилии. И истеричность его подспудная куда-то спряталась. Спряталась, да не ушла, в этом Гныщевич был абсолютно уверен. Не уходит за пару месяцев такая hystérie.

— А тебя, графьё, не смущает приглашать в управляющие портового малолетку? Что в свете-то скажут? А на самом заводе?

— Я хозяин, — вздёрнул подбородок Метелин. — Скажут то, что будет велено говорить.

— Ты хозяин… — Гныщевич скинул ноги со стола и наклонился вперёд. — Ты, хозяин, так мне и не объяснил, с чего вдруг хозяйствовать надумал.

Метелин молчал, но глаз не отводил.

— Скажу. Значит, выпуск автомобилей ты одобряешь? Тогда я на днях же напишу в Старожлебинск о патентах, а то и лично поеду. С правами на технологии много мороки, но это как раз не твоя печаль, — он побарабанил пальцами по стакану. — Правда, тут возникает ещё вот какая трудность: прежних инженеров лучше бы с завода гнать долой, всех одним махом, а главное — гнать отцовских счетоводов и прочих бюрократов, оставлять только простых рабочих. Но где взять новых, и скоро, я пока не знаю. Из Старожлебинска везти? Тоже небыстрое дело, кто ж согласится за день с насиженного места срываться. А быстро надо потому, что скоро лето — самое время для реорганизации, тебе же самому удобнее будет.

Гныщевич задумался на секунду, но ответ сам просился на язык. Дело в том ведь, что в люди выйти — это не только деньги и статус. Это люди. А без собственных, прикормленных и приструненных, ничего не получится. Что бы там ни говорил Метелин о своём хозяйстве и что он, мол, повелит, работникам завода ещё надо доказать, что Гныщевич способен быть там главным, chef d'entreprise.

А способен ли он? Папаша его, пьяница, работал сторожем в кабаре, успевшем уже прекратить своё существование. И, будучи пьяницей, пользы не приносил никакой. Сам Гныщевич лет с семи стал прислуживать и отворять двери, а потом и официантское полотенце получил — всё больше для уборки да мытья тарелок, но тоже можно было чаевых раздобыть. Главное — прятать посетительские щедроты так, чтобы не приходилось к ночи ни с кем делиться. Но и этому он обучился, как обучился прислуживать и убирать, а потому всё недоумевал: если и от него, ребёнка, больше проку, почему папашу его просто на улицу не выкинут?

«Дороже выйдет, — объяснил как-то раз хозяин, Базиль Жакович. — Он про наши внутренние дела то знает, чего на улицах лучше не рассказывать. Выгоню я его — может, он от белой-то горячки и помрёт назавтра, а ну как не помрёт? Пойдёт в кабак через дорогу да перескажет чего не надо. Проще тут держать».

Кабаре в итоге прогорело — видать, ошибался Базиль Жакович. Но Гныщевич тогда твердо себе уяснил, что управление людьми — фокус более сложный, чем кажется со стороны.

А значит, был заведомо предупреждён и готов вести дела разумно.

Представлять бы ещё, как те дела ведут в прочих сферах, а не только в человеческой, но тут уж грех жаловаться — придётся опять выше головы попрыгать. Ничего, первые месяцы в Академии тоже было непросто, ибо писал совсем уж скверно. Но навострился — навострится и тут.

— Если ты, mon cher comte, согласен брать в инженеры и счетоводы малолеток, то у меня, положим, кое-кто есть. Юные, увлечённые, новое попробовать готовые. Как и я, ни лешего пока не умеют, но научатся, куда денутся. Инженерные студенты, ну и ещё найдётся кого спросить. Разбираются в вопросах чести, нравственности и заплетания кос.

Последний пассаж Метелин пропустил мимо ушей, но остался доволен. Потому что и про трудность эту великую явно заговорил для того лишь, чтобы не отвечать на прямой вопрос. Недалеко же простирается его желание поправить фамильные дела! Положа руку на сердце, Гныщевич и сам не был уверен, что приводить с собой на управляющие должности хикераклиевских мальчуганов — такая уж разумная затея. Но широким жестом брать проще, чем скромненьким.

Метелин обо всём этом не думал. Метелин думал о другом. Гныщевич постановил, что, завод не завод, более этого терпеть нельзя.

— Метелин, не юли. Ты хорошо, экзаменационно прям подготовился, но нет в твоём сердце завода. Значит, я разбираюсь в людях? Разбираюсь. Говори, и говори сейчас же.

— Тебе не понравится, — пробормотал Метелин, налил себе ещё полстакана, но поставил на стол; поднялся на ноги, отвернулся — в общем, задёргался, как девица в первую ночь. — Помнишь, я сказал, что пришёл к тебе как к душеприказчику?

— Как уж забыть.

— Это не шутка. И да, ты прав, завод не цель. Это… допустим, промежуточный этап. Подготовительный. Потому тебе и не понравится. — Он вздохнул и развернулся. — Я не хотел бы сейчас вдаваться в подробности, но мне стало известно, что граф Метелин мне не отец. Фактически, по крови. — Метелин не без иронии усмехнулся: — Не беспокойся, на право наследования и прочие формальности это не влияет. Зато влияет на… да на всё. На всё важное. Моего настоящего, кровного отца граф Метелин подставил и, получается, убил. Нет, не спрашивай ни о чём, не хочу вдаваться. Это препаршивая история, я устал от неё, я и так только об этом и… — он отпрянул, как от горячего, обозлился на себя за прорвавшуюся sentimentalité, но упрятать её обратно уже не смог: — Понимаешь? Когда мне было пять, я сидел у него на коленях, но это была неправда. Когда, ещё раньше, вывозил меня с матерью на Межевку, это была неправда. И когда мать хоронили, все эти соболезнующие дамы и господа ведь лепетали чушь, мол, у него остался сын, а он кивал! Кивал — и держал меня за руку, и охал, и позировал, и образцово гладил по голове, тьфу. И когда в шестнадцать я… Неважно, в шестнадцать я был и вовсе дурак. Да, наверное, он меня не любил. Наверное, я всегда, всю свою никчёмную жизнь хотел понять, за что. А выходит — выходит, и не было никакой загадки, зря только голову ломал! То-то хохма, а? Представляешь? Он смотрел на меня и знал — с самого начала знал, что я ему не сын, и не намекнул, и требовал от меня сыновьего послушания, и упрекал за нелюбовь, и врал! — Лицо Метелина будто свело судорогой, глаза его нездорово блестели — как в тот раз, когда Гныщевич проехался ему шпорой по груди.

— Родителей можно выбирать, — с деланой небрежностью пожал Гныщевич плечами, хотя внутренне немного беспокоился, как бы графьё не надумало разнести забэевские маски. — Мне папаша тоже, tu entends, не подарок достался, так я тавров сыскал. И не начинай мне тут про аристократизм…

— Завидую, — резко оборвал его Метелин, — у тебя был выбор. Только тут совсем, совсем другое. Я уже говорил: я долго обо всём этом думал и понял, чего хочу. И что нужно сделать, чтобы достичь желаемого. Тебе не понравится, но к заводу прилагаются условия.

Условия свои он объяснил не столь горячечно и бессвязно, как переживания. Гныщевич посмеялся, но у него не было сомнений в том, что Метелин абсолютно, катастрофически, désastreusement серьёзен. В каком-то смысле стало даже спокойнее, ибо серьёзность типов вроде Метелина не выглядит как переоборудование заводов и покупка патентов. Она выглядит вот так.

Но кое-как проклятый Метелин, пожалуй, и сам разбирался в людях.

Да, Гныщевичу не понравилось.

Глава 12. Социальная психология

Когда хэру Ройшу-младшему не нравилось некое явление, он старался подойти к оному аналитически, разбить его на составляющие и соотнести их взаимное расположение. Так можно объяснить себе, что именно не в порядке, следует ли по этому поводу предпринять некие действия и какой именно элемент внутренней структуры раздражающего явления гипотетически подлежит коррекции.

Летние экзамены хэр Ройш-младший сдал блестяще не в последнюю очередь потому, что очень многое в своей жизни анализировал.

За экзаменами пришло и само лето; за летом сентябрь. Так хэр Ройш-младший выяснил, что второй курс не слишком отличается от первого. Многих студентов Академии он помнил в лицо, ввиду чего первокурсников определял безошибочно, но ожидаемой покровительственной снисходительности в их адрес не испытывал. Возможно, это было связано отчасти с тем, что в Академию прибыл из Британии господин Сигизмунд Фрайд — авторишка малоизвестных в Европах трудов по психологии. В Петерберге мистера Фрайда приняли с почётом — разумеется, планировали в его честь приём, — а лекции свои он пожелал читать всем студентам Академии сразу, и тот факт, что сидеть несчастным придётся друг у друга на головах, его не волновал.

Мистер Фрайд хэра Ройша-младшего раздражал, но установить, чем именно, не получалось. Возможно, неприязнь была сугубо личного толка. Хэру Ройшу-младшему не слишком нравились любители рисоваться, отпускать острую бородку и размахивать полами плаща, аки крыльями. Да и припадочная Фрайдова манера лекции вовсе не облагораживала.

— …Что есть патриотизм для европейца? Парадоксальное явление! Как можно любить свою страну, когда нечто большее: Европы в целом — требуют считать её интересы второстепенными относительно общего блага? Как можно думать об общем благе, когда нечто несказанно более важное: желания и чаяния близких — столь от него далеки? Думает ли об общем благе мать, вскармливающая ребёнка? Юноша, подносящий деве цветы? Думает ли о своей стране торговец, перепродающий еду втридорога? Учёный, изобретающий панацею? Политик, подписывающий договор? Граница тонка, но ещё тоньше грани человеческой души, в которых находится то, чего мы сами, к ней привыкнув, не видим.

Хэр Ройш-младший, не сдержавшись, поморщился. Патриотизм есть любовь к своей стране, так или иначе проявленная; проявления эти можно классифицировать, но к чему наводить патетические сложности?

— Судя по выражению вашего лица, у вас случилось горе, — раздался откуда-то из-под локтя жизнерадостный голос, — хотите, утешу?

Обернувшись, хэр Ройш-младший обнаружил рядом с собой Хикеракли — приятеля Скопцова да и, кажется, всей остальной Академии тоже. За лето тот успел неким загадочным образом загореть, а его неестественного оттенка волосы, наоборот, высветлились. Не прибегая к помощи рук, Хикеракли жевал перо, никогда, судя по состоянию, не знавшее чернил.

— Что есть человеку большее утешение, как не беда ближнего его? Бóльшая, чем у него самого? Вы, хэр Ройш, мне скажете, что я вам отнюдь не ближний. Но кто ближе человеку, как не соратник его, так сказать, по ученью? Вам не кажется забавным, хэр Ройш, что мы не представлены, но всё равно прекрасно друг друга знаем?

— Академия невелика.

— Думаешь? А мне, гм, мне кажется, что дело тут в другом. В, так сказать, духе студенчества. — Хикеракли поймал пальцами невидимую муху, точно как мистер Фрайд в самые напряженные моменты своей речи. — Мы едины, едины, и так ли важно, что я с вами доселе не выпивал-с? Верно, хэр Ройш?

— Я предпочитаю, когда меня называют по имени, — раздражённо соврал хэр Ройш-младший, чтобы хоть тем отгородиться от непрошеного собеседника.

— Почему? Снова груз аристократизма, довлеет аристократу фамилия его? Нет, хэр Ройш, это решительно недопустимо. Тут вы уж войдите в моё положение-с, — Хикеракли выплюнул перо и скорчил серьёзный вид. — Когда человека можно называть «хэром», когда он, и отцы его, и деды добровольно так именуются, иной вариант принять определённо нельзя никак! Если уж вы хэр, будьте хэром до конца. Носите свой титул с гордостью.

— Это не титул. Это всего лишь обращение.

— Мелочи, мелочи… вас никогда не смущало, что на росской стороне титул этот звучит смешно и даже, — Хикеракли деланно понизил голос, — ну, не очень прилично?

— Смущаться следует тем, кто так его воспринимает. — Хэр Ройш-младший замолчал, созерцая незваного соседа по скамье. В принципе, при всей своей назойливости тот был куда интересней высасывающего из пальца откровения мистера Фрайда — потому, видимо, что вызывать у хэра Ройша-младшего меньше интереса было попросту невозможно. И в собственной сфере психологии социальной Хикеракли был определённо прав: до сих пор они с хэром Ройшем-младшим и в самом деле ни разу не беседовали, но никаких барьеров не чувствовалось, как будто заочное знакомство без потерь переводилось в очное. Хэр Ройш-младший с любопытством отметил, что ему даже в некотором смысле льстит внимание со стороны Хикеракли. Вроде и всем-то он друг, и потому цена его приятельства невысока, а всё же к хэру Ройшу-младшему нечасто обращались первыми. В общем случае его это вполне устраивало, но на скучной лекции развлечение, следует признать, пришлось как нельзя кстати.

— Я задавался вопросом, отчего у вас столько приятелей, — сообщил хэр Ройш-младший. — Вы ко всем, как ко мне, набиваетесь?

Хикеракли, напустивший на себя во время созерцания предельно благопристойный вид, расплылся в ухмылке:

— Только к страждущим и несчастным. Не могу, так сказать, пройти мимо чужой беды. Вот, смотрите, сейчас и вас утешу. Думаете, ваша жизнь плоха? Помилуйте! Хэр Ройш, летом случилось ужасное. Я узнал, что я не пихт.

Хэр Ройш-младший ещё раз окинул взглядом вполне пихтскую шевелюру, почти красноватого оттенка глаза, чрезвычайно волосатую грудь и не сдержал вопроса:

— А кто же вы тогда?

— Исчадие. Отродие. Полупихт. — Хикеракли навалился на хэра Ройша-младшего, вцепившись ему в плечо. — Понимаете, добрый хэр, что это для меня значит? Понимаете? Вы, аристократы, должны понимать, вы ж вечно о чём-то подобном переживаете. У меня тоже была своя гордость, как вот говорит господин Фрайд, национальная. Патриотизм свой был. И летом — о, я узнал, что студенты Академии могут выклянчить у Пржеславского, у главы нашего многоуважаемого, пропуск за пределы Петерберга. В научно-образовательных целях, так сказать, ради общего и полного просвещения. И ведь выклянчил, нашёл пихтские деревни без карты — ах, я думал, меня ведёт сердце, чутьё! А они… — Хикеракли сбросил с себя экзальтированность и сделался задумчив. — А они там все на полголовы ниже. Они настоящие. А я… Хэр Ройш, как меня зовут?

— Хикеракли, — хмыкнул хэр Ройш-младший.

— А отца моего?

— Вероятно, тоже Хикеракли.

— Вот! — Хикеракли торжествующе воздел палец. — А должны звать иначе! Как пихты прослышали, что у нас с отцом имя одно, сразу подняли на смех. Понимаешь, оказывается, у пихтов фамилия по наследству не переходит. Знаешь, как они ребёнка нарекают, а? Когда дитя только-только научился кое-как словечки говорить, годика в полтора, выносят его на околицу. Что увидит, на что пальчиком ткнёт, как окликнет, так и будут его звать. Сам себя человек именует, уважительно! Да, уважительно к личности. А я, выходит, личность свою не проявил, раз имя от отца принял.

Хэр Ройш-младший догадывался, что нарочитое расстройство Хикеракли — это лишь артистическое мастерство, но не мог сообразить, правда ли тот верит в свою чушь.

— Мне кажется, они над вами подшутили, — коротко отозвался он. — Так что же, вы не знали, что ваша мать — роска?

— Знал, конечно, — Хикеракли почесал в затылке, — у меня с матушкой отличное отношение было, пока она у петербержских Копчевигов жила. Но как-то не задумывался.

— Не задумывались, что, если ваш отец — пихт, а мать — роска, вы пихт только наполовину?

— Не задумывался, что этого недостаточно для пихтства! Я, знаешь, даже помышлял там, в деревнях, папашу своего сыскать. Странный он был, мой папаша. Ну и подумал, что его, может, в младшее, как говорится, отечество потянуло. Как меня вот. Ан нет-с, нетути. Они его предателем считают, что уехал да на роске женился. А я вот, знаешь, на пихтских женщин посмотрел и душу-то его всю сразу и понял, да.

— И как вас только из города выпустили, — снова хмыкнул хэр Ройш-младший.

— Говорю уж больно складно, как меня не выпустишь? Я привёз обратно ценные, что называется, материалы. Отличные материалы, эт-но-гра-фи-чес-ки-е. Знаешь, какой у пихтов главный праздник?

— Какой?

— Никакой! У них триста шестьдесят пять праздников в году. Есть вот, к примеру, Кругломордие. Это день, когда все набивают за щёки тряпки — или там чего другое — и так ходят. Или вот, например, Комарица. Весь год пихты ловят комаров, а потом запускают их в самый большой амбар и запирают. С песнями, с радостью, как говорится, на лицах. После, подождамши, дверь амбара открывают, и который первым вылетел, тот и победитель. И у меня все триста шестьдесят пять записаны, так-то. Небесполезно, иными словами, съездил.

Хэру Ройшу-младшему иногда казалось, что граф Набедренных городит чепуху, и потому для него было определённым откровением осознание того, что чепуха, оказывается, бывает чрезвычайно разнообразной. Как и подобает вруну, Хикеракли разливался увлечённо, убеждённо и наслаждаясь звуками собственного голоса. В голосе слышалась изрядная самозабвенность, и хэр Ройш-младший неожиданно подумал, что это ровно та же черта, которая раздражает его в мистере Фрайде. Тем непонятнее было, почему Хикеракли не раздражал, а забавлял. Быть может, дело в банальной тяге к запретному? Слушать на лекции выступающего полагается, а отвлекаться на сторонние разговоры — нет, и потому второе становится слаще. Но было несколько обидно признавать, что хэр Ройш-младший не чужд столь обыденного и нерационального способа мыслить.

— …Взять, к примеру, национальные стереотипы — чуждые вам, быть может, в Росской Конфедерации, — вещал тем временем Фрайд. — В Европах они процветают. Каждый смеётся над соседом, каждый подмечает его броские чёрточки. И каждый, конечно, твердит, что сосед на его счёт ошибается. Но ошибается ли? Я утверждаю: стереотипы есть доведённые до абсурда глубинные свойства явлений. Запишите. Более того, они нужны нам, пусть только как подложка для антагонизма. Поясню на более близком вам примере. В Росской Конфедерации есть народ тавров. Говорят, они всегда ходят при ножах, любят только своих коней и опираются в быту на архаичные представления о «чести». Так ли это? Конечно нет! Конечно, любой из вас сможет припомнить тавров, избравших совсем иную жизнь…

— Я не смогу, — пробурчал себе под нос хэр Ройш-младший.

— …Но я утверждаю, что в глубине любого из них живёт настоящий, древний тавр при ноже, коне и чести.

— Косы забыл, — снова не удержался хэр Ройш-младший. Повертев головой, он отыскал в зале тавра по имени Плеть — одного из портовых разбойников. Тому не хватило приставного стула, и он с абсолютно непроницаемым видом подпирал стену возле входа, являя собой всецелое воплощение стереотипа.

— И в этом нет ничего дурного! То, что отражается извне стереотипами, внутри является, если хотите, корнями, пущенными в нас нашей же культурой. Зачастую они врастают столь глубоко, что кажутся неотделимыми от нашего «я», но я утверждаю, что границу эту провести можно. Можно и нужно. Ведь только осознание того, где заканчивается «я» и начинается «она» — культура, страна, родина, — позволяет действовать во имя общего блага. Позволяет вообще о нём говорить.

— А есть ещё праздник Безудержное Веселье, — беззастенчиво вклинился лишённый внимания Хикеракли. — Не знаю, впрочем, почему его так назвали… В этот день каждый пихт должен соорудить себе рога. Все, и женщины, и мужчины, соревнуются за звание «главного самца» — у кого рога, так сказать, представительней, тот и победитель. В прошлом году выиграл один старец, сумевший водрузить себе на голову нечто вроде самокатного устройства — знаете? И не сломал же шею…

Очередная глупость хэра Ройша-младшего доконала, и он издал смешок. Сидевший спереди студент, не обращавший никакого внимания на громогласные тирады Хикеракли, немедленно обернулся и шикнул.

— Умение шипеть ещё не делает тебя лебедем, — грубовато выпятил на него подбородок Хикеракли. Студент только покачал головой и вернулся к натужному конспектированию. Хикеракли, полностью в свою очередь удовлетворившийся, улегся на парту грудью и сделался лиричным.

— А ещё я видел Вилонскую степь, — неожиданно сентиментально поведал он. — Я ж не только по пихтским деревням, там меня всего на недельку-то и приняли. Но вот он — видный европейский учёный, наверное! — твердит про страну, про дух там какой-то… А как по мне, нет никакого духа в абстракции. Нужно самому походить, руками потрогать. Прочувствовать, как говорится, атмосферу. Пропуск из города негоже ведь на каких-то пихтов расходовать, а? Вот я так и рассудил. Поездил по Росской Конфедерации.

— У вас есть средства? — вежливо удивился хэр Ройш-младший. Хикеракли крякнул:

— Ну когда вы, друг Ройш, так ставите вопрос, то лучше сказать «походил». Да несложно ведь это. Там в гости напросишься, тут с конём поможешь, просто услужишь кому… Вы, хозяева, привыкли слуг недооценивать, а я самое главное умею, что в жизни вообще есть главного: не теряться.

— Как сказать — привыкли недооценивать, — не согласился хэр Ройш-младший. — Если вдуматься, тот факт, что именно слуг и прочий люд в первую очередь кормят пилюлями, говорит как раз о высокой оценке способностей вашего сословия.

— Ценили б высоко — проследили бы, чтоб ели, — фыркнул Хикеракли. — Я говорил уже, что папаша мой был странный? Странный-престранный. Он эти пилюли в конский навоз закапывал, просто выкинуть ему почему-то недостаточно было.

Хэр Ройш-младший невольно заинтересовался.

— И многие так делали? Манкировали, в смысле, законом?

— Не очень, — Хикеракли снова зарылся ладонью в копну волос. — Тут, вот как Сигизмундушка наш Фрайд говорит, борются не люди, а силы, что называется, высшие. Сила наплевательства и сила традиции. Вроде бы и надо, коль так отцами положено, а вроде бы и зачем делать, если можно не делать. Я никогда не следил внимательно, нет. Ну а потом — уж это ты всяко знаешь, аристократ мой, — потом баронесса рехнулась, так что сила наплевательства потерпела поражение. Но я уже взрослый был, да на хорошем счету, меня слишком не терзали.

— Что же вы, за всю свою жизнь ни единой пилюли не съели?

— Вы просто не видели моего папашу, — сверкнул зубами Хикеракли и впал в задумчивость. Через некоторое время хэр Ройш-младший почувствовал, что ему следует как-то поддержать разговор. Ирония состояла в том, что вновь полившийся в уши Фрайд не имел к этому желанию никакого отношения; как ни странно, хэру Ройшу-младшему в самом деле хотелось ещё немного поговорить. Видимо, Хикеракли действительно так и втирается во все подряд круги общения.

— Вы много подтруниваете над трудностями аристократической жизни, — аккуратно заметил хэр Ройш-младший, — а в то же время так упиваетесь своей свободой. Очевидно, что она для вас ценна. Но что бы вы делали, окажись барон Копчевиг менее сговорчивым?

— Сбежал бы, — ни на секунду не замедлил ответить Хикеракли. — Я и из Петерберга почти сбежал в своё время, и сбежал бы, да в Охране Петерберга псы больно нюхастые. Я утверждаю, — снова передразнил он Фрайда, — что уж парочку-то точно натаскали лично на меня.

— Положим. Положим, вы бы даже не пропали. Но не все отцы так любят навоз, как ваш, и не все с детства обучены, как вы выразились, не теряться.

— Ты, хэр Ройш, не потеряешься на экзамене Фрайда! Тебя послушать, человек есть продукт среды своей. Но это же глупость, глупость. Собственным умом надо жить, — Хикеракли постучал по лбу не слишком чистым ногтем, — собственным соображением, как говорится.

— Легко жить собственным соображением, когда за душой ни шиша, — буркнул хэр Ройш-младший. — А вы сами посудите, вот вам пример. Мне, как вы верно заметили, не нравится мистер Фрайд. Однако же не далее как на следующей неделе ожидается приём в его честь, и мне на этот приём, конечно, полагается прийти. Выразить почтение, представить свою семью. И матушка моя… очень радеет за моё там появление. — Воспоминание о загодя вычищенном камзоле и столь же загодя наведённых хлопотах вгоняло в тоску. — Разумеется, это не та мелочь, из-за которой разумному человеку следует всё бросать и бежать, а всё-таки неприятно.

Хикеракли хитро прищурился.

— Да я, друг мой хэр, разве говорю ж, что всегда бежать надо? Отнюдь, отнюдь. Каждый по-своему с неприятным разбирается. Вы ж человек неглупый. Наверняка у вас свои есть штуки, штучечки аристократические, а?

— Может быть.

— Ну, какие?

— Я вам скажу, а вы всей Академии растрезвоните.

— Растрезвоню, — охотно кивнул Хикеракли, — что во мне иначе толку?

— Не люблю, когда обо мне трезвонят.

— Ничего-то вы не любите, что за человек. Что же мне… А, вот: давайте я сам по ручке-то вашей прочитаю? Дай ладошку, светлый мой, всю правду скажу, всё увижу!

— Ни за что, — хэр Ройш-младший в ужасе спрятал ладони как можно дальше. — Вы же в самом деле не верите в хиромантию?

— Попал! — обрадовался Хикеракли. — В хэромантию ни в какую не верю, хотя во всём своя правда есть, и в гаданиях тоже сыщется. Но попал же! Главное-то тут — не что я люблю, а что вы не любите. Как посмотрел на вас, поговорил, так сразу и подумал, что вы человек просвещенный, шельмовство вам наверняка, на-вер-ня-ка чуждо, раздражает наверняка. И, смотрите, прав оказался. А теперь вас могу, как говорится, стращать.

Хэр Ройш-младший хмыкнул. Детская радость Хикеракли омолаживала его до нелепого, как будто он умудрился не то так и не выйти из пятилетнего возраста, не то спешно в него возвратиться. Впрочем, хэр Ройш-младший и в пять лет подобной чепухой не занимался.

Не занимался ли? Если стряхнуть с, гм, хитрости Хикеракли очевидную шутливую обёртку, структурно это самый обычный шантаж — или скорее не шантаж даже, а политика. Умение оценить человека или явление, сделать о нём определённые выводы, дополнить их догадками и действовать с опережением, исходя из последних. А вот этому хэр Ройш-младший и по прошествии пятилетнего возраста очень старался обучиться, потому что мало какое умение в жизни может быть полезнее.

Он раздосадованно покачал головой. Размышлять о назойливой шутке в столь серьёзном ключе было чересчур даже по собственным хэрройшевским меркам. И потом, откровенно говоря, ему и самому зудело с кем-нибудь поделиться своими соображениями по поводу Фрайда; а если Хикеракли надумает растрезвонить факты (а не источник их), то хэр Ройш, пожалуй, и не будет этому так уж сопротивляться.

— Я вам скажу, как справляюсь с неприятными мне явлениями, но, пожалуйста, не делайте из этого сплетню про меня, — хэр Ройш-младший многозначительно склонился. — Когда мне что-нибудь не нравится, я пытаюсь это явление проанализировать. Отыскать в нём подвох. И мистер Фрайд в данном случае не исключение.

— В грязном бельишке копаетесь, сударь, а? — мгновенно уловил идею Хикеракли.

— Проясняю положение дел. Вы знакомы с мистером Джексоном?

— Видел, — Хикеракли поискал глазами и кивнул на затылок сидящего в первом ряду молодого человека в жёстком и строгом, не по нынешней температуре мундире. — Я ещё не со всеми успел…

— Возможно, вы слышали, что мистер Джексон приехал в Росскую Конфедерацию вместе с мистером Фрайдом. Предполагается, что, как и некоторых других иностранцев, его просто притянул светоч нашей Академии, однако я в этом сомневаюсь. В Европах такого рода отношения никак не фиксируются, но, полагаю, они прибыли сюда, чтобы мистер Джексон мог стать протеже мистера Фрайда.

— Ну, — сказал после паузы ничуть не впечатлённый Хикеракли, — это, как говорится, бывает.

Хэра Ройша-младшего взяла досада.

— Это не всё. Как по-вашему, почему мистер Фрайд вообще приехал в Росскую Конфедерацию? Я сперва предположил, что в Европах ему попросту не хватало славы, а наши люди горазды бросаться на любых иностранцев. Но мне кажется, что есть у него и другой мотив. Я имел честь, — ядовито выговорил он, — беседовать с мистером Брэдом Джексоном лично. Мне показалось, что это человек из высоких слоёв. В Европах сейчас происходит реставрация аристократических фамилий, ввиду чего и те, которые в реставрации не нуждаются, невольно попадают под более пристальное внимание. Дальний родственник моего отца, герцог Карл Константин Ройш XVI, имеет в реставрации пристальный интерес. И, конечно, они с отцом ведут чрезвычайно познавательную переписку… из которой я могу заключить, что аристократической фамилии Джексонов в Британии нет.

Заданную хэром Ройшем-младшим гипотетически театральную паузу Хикеракли выдержал, но впечатления на него сей монолог по-прежнему не произвёл.

— Так, может, он всё-таки просто не аристократ?

— Скажите, вы читали «Повесть всеблагого исхода народов из мёртвых земель»? В оригинале, IX века? А труды Йохана Вилонского? Сонеты ди Коловрадо? — хэр Ройш-младший провёл ещё одну мысленную ревизию своего предположения и постановил: — Я в достаточной степени убеждён в его высоком происхождении. Когда познакомитесь — а вы непременно познакомитесь, я уверен, — посмотрите хотя бы на руки, на осанку. Они скорее вызывают мысли об аристократе, который по неким причинам решил скрываться. И я бы не удивился, если бы тёмные дела, требующие сокрытия, оказались не менее значимой причиной явления мистера Фрайда с его другом в Петерберг, чем поиски славы.

Услышав наконец-то вывод, Хикеракли выразил невнятное одобрение. Посверлил глазами спину мистера Джексона, развёл руками:

— Экая романная история! В вас, хэр Ройш, есть тяга к литературе.

— К счастью, ни малейшей.

— И часто вы залезаете в бумажки папашки?

Этот хамский вопрос показался хэру Ройшу-младшему оскорбительным. Если вдуматься, Хикеракли из кожи вон лез, пытаясь быть оскорбительным во всех вообразимых смыслах — чего стоило хотя бы его бестолковое перескакивание с «вы» на «ты» и обратно. Наверное, именно из-за очевидности его стремлений хэру Ройшу-младшему и показалось, что всерьёз обижаться на такое хамство было бы как-то слишком просто.

— Только когда мне что-нибудь достаточно сильно не нравится.

Тем более что именно этим хэр Ройш-младший за неимением других возможностей и занимался: заглядывал без спросу в документы отца. И все его достижения оказывались не более чем мелким воровством.

А значит, несмотря на нарочито неприятную подачу, Хикеракли удивительно точно уловил суть дела.

Глава 13. Люди столь юного возраста

Как всё-таки меняет суть дела точка обзора!

Зацепив обрывок очередной беседы, Жорж мог только усмехнуться.

В Академии первые лекции Сигизмунда Фрайда были событием — уникальным и потому заслуживающим внимания, едва ли не историческим, хотя, казалось бы, ну что такого в тривиальном пополнении преподавательского состава? А студенты всё равно сообщали друг другу новость с придыханием, набивались под завязку в аудиторию, причём загодя, опасаясь, что не хватит мест, — и если бы кто-нибудь догадался продавать билеты, их разобрали бы в полчаса.

Приём же, организованный в честь Сигизмунда Фрайда в особняке графа Ипчикова, так и кричал об обыденности своего повода. Ещё один заграничный гость Петерберга, эка невидаль. С именем и шлейфом скандальных слухов — но, помилуйте, а кто без шлейфа? Взглянуть любопытно, засвидетельствовать почтение — полагается, а теперь давайте обсудим последний указ наместника, состояние железной дороги, расстановку сил в Четвёртом Патриархате и нескрываемое намерение хозяина дома обустроить своей дочери брак с графом Набедренных. Ах, что вы, что вы! Граф Набедренных сам распоряжается собой, он вряд ли пожелает обременять себя женитьбой в столь юном возрасте — кто бы из нас пожелал? Графу Ипчикову следует оставить бесплодные притязания и обратить свой взор на молодого графа Метелина — с ним хотя бы есть надежда на влияние отца…

Жоржа перекосило: непросто смириться с тем, что Метелина («молодого графа Метелина»!) с недавних пор уместно перечислять через запятую с графом Набедренных. Какой, однако же, абсурд.

Если уж говорить откровенно, Жорж никак не мог быть уверен, что это перечисление через запятую — недавнее веяние, поскольку на настоящем аристократическом приёме он присутствовал впервые и впервые же подслушивал светские разговоры собственными ушами. Граф Набедренных предложил им с За’Бэем пронаблюдать Сигизмунда Фрайда вне стен Академии, и Жорж согласился, хотя За’Бэй и отговаривал его от «напудренной скукотищи», — было чрезвычайно любопытно взглянуть с близкого расстояния на людей, чей вкус и чувство меры регулярно поносил батюшка.

После изумрудного гарнитура баронессы Копчевиг, надетого к платью с жемчугом по лифу, Жорж понял, что вопрос непредвзятости батюшкиной оценки закрыт навсегда. Избыточность туалетов какое-то время его развлекала, потом он наслаждался тем, как нервно щерится в ответ на всякую шпильку вальяжный и невозмутимый в Академии Сигизмунд Фрайд, но часа через полтора впечатления себя исчерпали. Графа Набедренных всё не отпускал хозяин дома, и Жоржу оставалось лишь укрывать хэра Ройша от утомительной заботы его неожиданно говорливой матери. Знакомство с этой дамой заставило Жоржа посмотреть на хэра Ройша новыми глазами: тот факт, что он не только разрешает себе некоторое количество глотков вина, но и в принципе изъявляет готовность хотя бы раз в неделю кружить с ними по городу до полуночи, в свете открывшихся обстоятельств вызывал безоговорочное уважение. Жорж бы от таких проявлений родительской любви давно сбежал драить конюшни Охраны Петерберга — и будь что будет.

— Вы заметили, что мистер Фрайд прибыл без молодого человека, которого привёз в Академию вместе с собой? — хэр Ройш задумчиво склонил голову, будто сам наконец согласился с некими собственными же не озвученными выводами.

— Не искушайте меня, — улыбнулся Жорж. — Вы ведь не можете не понимать, сколь ревнив я ко всем иностранцам с именем, намеревающимся осесть в Петерберге? Если я дам себе волю, буду без сна и отдыха выискивать у них на манжетах пятна, чтобы только доказать их ничтожность в сравнении с легендарной фигурой моего батюшки.

— Вы счастливый человек, господин Солосье: можете похвастаться пребыванием в мире и гармонии со своими идеалами. Редкое преимущество.

Жорж еле удержался от трагического вздоха. Он бы и не прочь вздохнуть перед хэром Ройшем, но вдруг устремившийся к ним Метелин быть свидетелем вздохов никак не заслуживал.

— Хэр Ройш, господин Солосье, — непривычно раскланялся тот, — могу ли я претендовать на минуту вашего внимания?

Хэр Ройш весь подобрался, а потому принять удар следовало Жоржу.

— Как можем мы возразить, Саша! — со слабоумной приторностью прощебетал он.

В прошлый раз Жорж говорил с Метелиным как раз год назад — потом тот впервые исчез из Академии, а вернувшись, был столь оскорблён сближением друга отрочества с иными представителями петербержской знати, что всякую отроческую дружбу как ветром сдуло. Жоржу было, конечно, немного жаль — в конце концов, графа Набедренных не станешь учить стрелять, слишком уж он далёк от реальных проявлений агрессии, пусть и не из законопослушности, просто натура его такова. Но сожаление Жоржа заканчивалось там, где начиналось понимание: у Метелина сильно собственничество и слабо самомнение — его будто унижает, что не знатный по происхождению Жорж (коего он, молодой граф Метелин, облагодетельствовал своей дружбой!) безо всякого затруднения нашёл себе не просто компанию, но компанию другого графа. Графа, который, к слову, происхождения вовсе не замечает и благодетелем себя не полагает — как всякий студент Академии, пребывающий в своём уме.

Но вот что удивительно: былые проблемы Метелина не вызывали у Жоржа ни тени злорадства, однако теперешние успехи почему-то задевали и раздражали. Будто бы было в Метелине, наконец занявшемся подобающими графскому сыну делами, нечто досадное и перечёркивающее беззаботную Жоржеву жизнь.

— Хэр Ройш, я рискну утомить вас надобностями своего завода.

Нечто досадное. Например, проклятущий завод.

— Рискните, — выдавил из себя изрядно удивлённый хэр Ройш.

— Прежде моим поставщиком металла был граф Тепловодищев, но после переоборудования производства стало очевидно, что вести дела со Столицей нерентабельно. Слишком затруднительны переговоры, да и транспортировка — непозволительное расточительство времени. Я намереваюсь в скором времени расширяться, — Метелин всё-таки чуть вздёрнул подбородок, — а потому думаю заключить новый контракт на металл. Ваша семья, как вы понимаете, первая в моём списке претендентов.

Жоржу было так жаль хэра Ройша, что пришлось вновь становиться на путь слабоумной приторности:

— Расширяться? Саша, вы сейчас уничтожили всю интригу! А ведь наш радушный хозяин, граф Ипчиков, всё расспрашивал графа Набедренных, не на политическую ли карьеру вы нацелились, воспрянув от кутежа? Переоборудование завода позволяет вам выгодно продать сей обременительный актив и кутить уже на государственном посту — особенно если хватит средств обзавестись шахтой или лесопилкой.

— Какая неожиданность, господин Солосье, что вы разбираетесь в связи шахт и лесопилок с государственными постами, — огрызнулся Метелин.

— Батюшка твердил мне с самой колыбели, сколь нелепа эта связь.

Батюшка твердил, что Европы буквально душат Росскую Конфедерацию, а Четвёртый Патриархат только удобней шею подставляет: когда всему государству воздух перекрыт, отдельным-то лицам привольней дышится. Удивительная ведь чепуха: так и так все аристократы — крупные собственники, но во власть лишь тех пускают, кто имеет в собственности ресурсы, а не производства, такой вот дифференцированный имущественный ценз. Потому что Росская Конфедерация — территория обширная, все Европы вместе взятые и четверти её не переплюнут, Европам самая прямая выгода ресурсы тянуть. Если собственников производств усадить законы принимать, они всю экономику, на обеспечение Европ ориентированную, мигом перекроят под свои нужды, внутреннее и внешнее ценообразование пересмотрят.

Жорж всё недоумевал, почему Росская-то Конфедерация Европы кормить согласна, пока учёба в Академии всё по местам не расставила: владение — землёй ли, шахтами-лесопилками ли — форма собственности куда более древняя, чем крупное производство, ещё совсем недавно ведь, если по историческим меркам, одними продуктами ремесла люди перебивались. Вот и выходит, что ресурсная знать доминирует над производственной и интересы свои защищает исправно. А интерес простой — от сделок с Европами конкретному поставщику в карман больше пойдёт.

Всюду-то Европы пролезть умудрились, везде свою волю навязать. Но и это Жоржу учёба в Академии ясным сделала: до войны с Империей росы тремя разными государствами жили, а потом патриархи, правители Столичной Роси, навязали союз Срединной Полосе и Земле Зауральской. Союзников они заманивали своими торговыми связями с Европами, да только потом патриархи сгинули, а Европы остались — и приняли живейшее участие в формировании Четвёртого Патриархата, условия свои в самый фундамент заложив.

И пусть многое Жоржу было по-прежнему понятно лишь в общих чертах, он нередко подлавливал себя на детском, дурашливом ликовании: ничего себе, а картина-то — складывается! Получается протянуть ниточки от сегодняшних обыденных порядков к их затерянным в тумане прошлого первоначалам. Эта доступность первоначал расшатывала обыденные порядки, лишала их незыблемости: сложилось так, а могло и иначе, если б такой-то фактор убрать, а другой, наоборот, усилить. Они с графом Набедренных всё время развлекались фантазиями о том, на что была бы похожа теперешняя жизнь, если бы, например, последние патриархи не переубивали друг друга, а продолжили бы править, если бы Империя продержалась подольше, если бы гордая Великая Столица Земли Зауральской не убедила своих воевод вступить в союз со Столичной Росью и Срединной Полосой. Или любое другое волшебное «если бы», цепочку следствий которого так увлекательно разматывать.

Метелину с его скучными надобностями завода всё равно не тягаться с графом Набедренных, который и полдюжины верфей превращает в повод для размышлений, можно ли заставить людей метать икру!

Жорж победоносно хмыкнул:

— Саша, вы разобьёте сердце высшему обществу. Вам — после вашего просто-таки сказочного превращения из буйного юнца в делового человека — прочат политическую карьеру, а вы останавливаетесь на расширении производства. Какое горькое разочарование!

Метелин, конечно, вскипел.

— Не рано ли вы взяли на себя труд высказываться от лица высшего общества? Это ведь, если я не ошибаюсь, ваш первый приём?

— Он же, возможно, последний, — Жорж и не думал уступать так запросто. — Чтобы высказываться от лица высшего света, необязательно тратить своё время на приёмы — он ведь изрядно предсказуем, этот высший свет. Например, достойным ответом неугодному собеседнику в высшем свете считается попытка его унизить. Немного пресно после Академии, где поощряются споры по существу.

И тут всё испортила мать хэра Ройша!

— Ах, Костя, ты нашёл новый способ уединяться! Теперь ты прячешься от светских бесед, загородившись друзьями по Академии, — она повернулась к Метелину: — Граф, вы ведь не возражаете, если мы с баронессой Копчевиг ненадолго вторгнемся в ваш академический кружок?

Жорж едва подавил желание зажмуриться. И почти всерьёз рассмотрел затею предложить хэру Ройшу политическое убежище в собственном доме.

— Ничуть, — изо всех сил старался вернуть себе подобающее умиротворение Метелин. — Но, боюсь, вам будет скучно — я как раз подступился к обсуждению с хэром Ройшем контракта на металл.

Предвидя дальнейшее развитие беседы, Жорж сделал к хэру Ройшу бессмысленный, но инстинктивный шажок.

— Граф, ваша похвальная самостоятельность сбила вас с толку! — ожидаемо охнула фрау Ройш. — Контракты следует обсуждать с хэром Ройшем, а Костю мы покамест оберегаем от погружения в дела. Признайтесь, возможность подольше побыть ребёнком невероятно ценна.

Хэр Ройш таки покраснел, а Жорж мысленно взвыл от обиды: не затем он злил и уводил Метелина от заявленной темы, чтобы говорливая фрау Ройш вот так в лоб опозорила собственного сына!

Конечно, Метелину проще было предложить свой разнесчастный контракт хэру Ройшу, а не его высокомерному отцу, который бы сорок раз подумал, стоит ли связываться с молодым графом Метелиным. Наверняка он надеялся, что начальная стадия переговоров с младшим Ройшем, ровесником и сокурсником, пройдёт в любом случае успешней, а дальше уж тот сам как-нибудь договорится с отцом.

Просчитался Метелин только в одном: он не знал, что хэра Ройша «оберегают от погружения в дела».

И не знал бы дальше, если б не фрау Ройш!

Неужели она не понимает, какой стыд хэр Ройш испытывает по поводу своего положения? Жорж понимает, а она — нет?

— Досадная оплошность, — усмехнулся Метелин, так и лучась превосходством. — Я непременно исправлюсь и запомню, что не следует мерить всех аристократических отпрысков по себе.

— Вы уникальны, граф! — всплеснула руками фрау Ройш. — Вы и граф Набедренных. Должно быть, нелегко обременять себя и учёбой, и делами. Как мать, я не могу не сознаться вам, что моё восхищение соседствует с глубочайшим переживанием за ваше благополучие. Дети, принимающие на себя обязательства родителей, — мучительное зрелище! Не могу даже вообразить, как Костя…

…Подлинно мучительное зрелище — это хэр Ройш, которому фрау Ройш взялась прямо при Метелине приглаживать волосы!

— Осмелюсь поспорить с вами, фрау, — изобразил Жорж самое невинное выражение, на которое только был способен. — Дети, принимающие на себя обязательства родителей, — столь естественное и закономерное явление, что желание ему противостоять вызывает множество вопросов. В частности, вопрос о причинах, по которым родители полагают свои обязательства столь неподъёмной ношей. Усталость, разочарование или — страшно сказать — молчаливое признание поражения? Не находите забавным, что эта беседа состоялась именно на приёме в честь мистера Фрайда?

— Какой прозорливый молодой человек! — подала голос приведённая фрау Ройш баронесса Копчевиг, которая до того только обмахивалась веером. — Мимоходом вас упрекает, но продолжает расточать улыбки — невероятное для столь юных лет понимание сути правил света. Но мы не были представлены…

— О, просто молодой человек в свете впервые, — не преминул разыграть свой козырь Метелин. — Ему утомительны наши разговоры о контрактах, он сын ювелира…

— Господина Солосье, — перебил его Жорж. — Жорж Полоний Солосье. Приятно удивлён, что вы так цените работу моего батюшки, баронесса: когда он трудился над этими изумрудами, я только учился ходить! — и закрепил репутацию человека, понимающего суть правил света, нежнейшей улыбкой.

Веер баронессы Копчевиг наконец-то замер.

— К несчастью, вынужден вас покинуть, — воспользовался паузой Метелин. — Нынче мне, увы, не до развлечений на приёмах. Хэра Ройша-старшего, как я понимаю, сегодня в этом зале повстречать не удастся?

— Неотложное дело в шахтах, выехал засветло, — подтвердила фрау Ройш. Когда Метелин откланялся, она вновь запричитала о ноше, которую добровольно взвалил на себя столь юный мальчик, ровесник Кости.

— Давайте сбежим, — шепнул хэру Ройшу Жорж, отработанным на лекциях жестом сокрывшись за манжетой.

Усадьбы удачно граничат с Людским районом: пересечёшь Большой Скопнический — и улепётывай в своё удовольствие по паутине кособоких переулков. Жорж предложил «Пёсий двор» — самый обласканный студентами Академии кабак. Там густое пиво, терпимое вино, холодная водка и лучший во всём Людском твиров бальзам — с дубовой корой не перебарщивают, облагораживают зверобоем, перцем и чем-то ещё, что не угадаешь так запросто, а кабатчик не сознаётся. Жорж надеялся застать в «Пёсьем дворе» За’Бэя, раздавленный родительской любовью хэр Ройш не возражал — но вместо За’Бэя кабак предложил им общество Скопцова и префекта Мальвина. Жорж рассудил, что в некотором отношении так оно даже и лучше.

Со Скопцовым Жоржа весной познакомил хэр Ройш, префект же Мальвин был его собственным приобретением. Их сблизила давнишняя «деликатная просьба», пусть Жорж и манкировал ей самым бессовестным образом, — перед тем, к кому просьба была обращена, префект Мальвин больше не выпячивал строгость и безапелляционность, что было по-своему лестно. Всегда радостно выяснить, что, как выражается граф Набедренных, «должностное лицо» — тоже человек и человек наиприятнейший. Конечно, эти двое не предназначены для привычных Жоржу развлечений, зато и переживания об учёбе они понимают лучше За’Бэя и графа Набедренных — летом на экзаменационной неделе Жорж обнаружил в них самых подходящих собеседников.

— Мы обсуждали перспективы экзамена у мистера Фрайда, — пояснил всегда приветливый и обходительный Скопцов.

— Зря он взялся читать лекции студентам всех курсов, — префект Мальвин отставил пивную кружку. — Сам же первый завоет, когда дело дойдёт до экзаменационной недели.

— Вы бы предупредили его — как префект, — что на экзамен ещё и вольнослушатели набегут, — кивнул Жорж. — Он ведь наверняка не догадывается, что и они тоже имеют право тратить его время и что-то сдавать.

— Должен бы догадываться, — возразил префект Мальвин. — Он же одного вольнослушателя с собой привёз.

— Господин Мальвин, — хэр Ройш прищурился и даже обрёл вдруг цвет лица, — а как оформляются документы вольнослушателей? В частности, указывается ли в них место проживания?

— Как правило, да. Надо же куда-то почтовые уведомления посылать, если вдруг что.

Хэр Ройш удовлетворённо улыбнулся, сложил длинные пальцы домиком и испытующе посмотрел на префекта Мальвина.

— Заказывайте, не скромничайте! — засмеялся Жорж. — Господин префект — человек понимающий, он мне как-то адрес лектора Гербамотова из секретариата выцарапывал. Когда мы с графом Набедренных надумали послать тому целую корзину бумажных цветов из конспектов его речей.

— Сокрытие сведений такого рода не входит в обязанности префекта курса, — Мальвин пожал плечами. — Не вижу ничего предосудительного в том, чтобы облегчить общение лиц, принадлежащих к одному учебному заведению.

— Цветы из конспектов кажутся вам приемлемой формой общения? — уточнил хэр Ройш.

— Запрета на цветы из конспектов я в уставе не обнаружил.

— Что ж, — хэр Ройш постучал друг о друга кончиками указательных пальцев, — я был бы бесконечно благодарен вам за адрес мистера Джексона, того самого вольнослушателя, который приехал в наш город с мистером Фрайдом.

Префект Мальвин с самым бесстрастным видом сделал пометку в своём блокноте, Скопцов чуть нахмурился, но спросить не решился.

— А ещё язвили о моём «романном мышлении» и «шпионских ужимках»! — припомнил Жорж многочисленные весенние поездки до аптекарей За’Бэя.

Хэр Ройш поискал глазами кого-нибудь, кто бы принял заказ.

— Если мои высказывания вас задели — во что я ни на мгновение не верю, — приношу свои глубочайшие извинения. Ваши ужимки, господин Солосье, я полагаю удивительно дельной вашей особенностью. Не помышляли по окончании Академии попытать счастья на дипломатическом поприще? Вы с одинаковым успехом бегаете через кухонную дверь и улыбчиво оскорбляете светских дам — из вас вышел бы толк.

Жорж вздохнул. Этот позыв он сдерживал с тех самых пор, как ещё на приёме к ним с хэром Ройшем подошёл Метелин, а потому вздох получился действительно полным трагизма, хоть на стенку «Пёсьего двора» лезь от тоски.

— Что-то не так? — встрепенулся Скопцов.

— Примерно всё. Утверждение «из вас бы вышел толк» невероятно саркастично рифмуется с моими мрачными думами.

— Я бы тоже переменил тему, — Скопцов привирал не слишком убедительно, зато с неизменной деликатностью. — Размышления об устройстве после Академии способны перебить вкус к жизни.

— Ах, если бы «после»! — наконец-то Жорж мог с полной отдачей окунуться в жалость к себе.

— Что вы имеете в виду? — не понял префект Мальвин.

Хэр Ройш спрятал глаза и, кажется не отдавая себе в том отчёта, принялся вертеть пуговицы своего нового жилета выразительнейшего кофейного тона.

Скопцов по-прежнему был готов предложить помощь в смене темы, но Жорж едва ли не с наслаждением закатил глаза:

— Господин префект, я могу рассказать вам чрезвычайно скучную историю. Летом, как вы знаете, мы с графом Набедренных и господином За’Бэем совершили небольшой вояж по Европам — но история моя не об этом, иначе она не могла бы быть скучной. Сейчас достаточно будет лишь указать, что я был более чем воодушевлён, но вернуться нам пришлось раньше намеченного срока — у графа Набедренных, понимаете ли, верфи. И буквально в день нашего возвращения я застал у батюшки неожиданных заказчиков: соседа по общежитию господина За’Бэя и смутно знакомого мне вольнослушателя Академии.

— Гныщевича и Приблева, — кивнул Скопцов, — то есть, конечно, господина Гришевича и господина Придлева.

— О, так вы слышали? А батюшка меня убеждал, что их обращение было конфиденциальным.

Скопцов покраснел:

— Ну речь ведь идёт о заказе для завода графа Метелина? Там теперь заняты двое моих хороших друзей. Да и с упомянутыми господами я нередко общаюсь.

— А сами что же ещё не на заводе? — неоправданно огрызнулся Жорж. Милейший Скопцов раздражения не заслужил, но как тут сдержишься-то.

— Что вы, куда мне! Я ничего не смыслю в производстве.

— Сосед За’Бэя будто смыслит! — Жорж развернулся к дебелой девице, которая полчаса спустя таки заметила необслуженных посетителей: — Графин водки и бараньи рёбрышки.

— Стопок-то сколько мыть? — зевнула девица.

— Две, — всё ещё глядя в сторону, ответил хэр Ройш.

Такого Жорж ещё не видел.

— Я не хотел срываться на вас, — Жорж примирительно, но вновь трагически вздохнул лично для Скопцова. — Нет смысла скрывать: проклятый метелинский завод лишил меня покоя.

— Вас так прельщает работа на заводе? — префект Мальвин сдвинул брови. — Вас, Жорж?

— Меня прельщает работа. Занятие. Место в жизни.

— Прошу прощения, но я полагал, что дело вашего батюшки обеспечит вам будущее.

Жорж усмехнулся, не постеснявшись приправить усмешку порцией горечи высшего сорта. Он, в конце концов, почти что месяц терпел!

— В деле моего батюшки я полнейшее ничтожество. Он ведь никогда меня не обучал, поскольку полагает ювелирное ремесло недостойным своего единственного сына. Сам всю жизнь горбатился, алмазной пылью дышал, а мне такой судьбы не желает.

— Но вы могли бы его переубедить… — начал было Скопцов.

— Поздно! — Жорж поморщился. — Поздно уже учиться — это ж когда ещё я достигну батюшкиных высот. Впрочем, не имею уверенности, что достигну хоть когда-нибудь. У меня такой пример всю жизнь перед глазами — вообразите, господа, сколь высок мой ценз! Я просто-напросто не позволю себе позорить батюшкину фамилию.

— С одной стороны, я вас понимаю, — префект Мальвин отпил щедрый глоток пива. — Я сам по несчастливому стечению обстоятельств оказался за бортом семейного дела. С другой стороны, а куда вы торопитесь? До окончания Академии у нас у всех ещё неполных четыре года.

— У нас четыре года, а у них — завод! — простонал Жорж.

Не будь здесь изрядно пострадавшего от родительской любви хэра Ройша, Жорж бы непременно пояснил, что общение с высокородными сверстниками тоже не прибавляет уверенности в себе. И дело не в зависти, упаси леший, а в пугающей ясности: Метелин прав. Четыре года пройдут, граф Набедренных прибавит ещё полдюжины верфей к уже имеющимся, хэра Ройша допустят наконец до контрактов на металл (должно же это когда-нибудь произойти!), а Жоржа, сунься он с ними за компанию на очередной приём в честь очередного Сигизмунда Фрайда, так и будут представлять «сыном ювелира». Граф Набедренных и хэр Ройш, конечно, не будут, а Метелин — будет. С полным на то правом.

— Вы знаете, завод меня и самого изумляет, — перевернул пару страниц своего блокнота префект Мальвин. — Граф Метелин — всё-таки граф, а вот господин Гришевич… Я как-то не привык, чтобы с людьми столь юного возраста — и незнатного происхождения — считались в деловых вопросах. Быть может, я ограничен здесь подходом купеческой среды…

— Ничуть, — с готовностью фыркнул Жорж. — Люди столь юного возраста никому в этом городе не нужны. Кроме Охраны Петерберга — но это, как мы все понимаем, не вариант.

Скопцов задумался:

— Так предложите свои услуги графу Метелину. Вы ведь, кажется, были знакомы ещё до Академии?

— О да. Мы были так близко и трепетно знакомы, что год не разговаривали. И после сегодняшнего приёма в честь мистера Фрайда не будем разговаривать ещё четыре. Как раз до окончания Академии хватит.

— Вы истерик, Жорж, — префект Мальвин неодобрительно покачал головой. — Вы хотите найти решение своей проблемы или посокрушаться о её неразрешимости?

— Меня вы тоже обвините в истеричности, — подал голос хэр Ройш, — если я скажу, что полностью поддерживаю господина Солосье в его пессимистическом взгляде на ближайшее будущее? Люди столь юного возраста, как вы изволили выразиться, нужны отнюдь не только Охране Петерберга. Есть ещё потрясающая воображение возможность пойти секретарём в занюханную контору. Или даже протеже к скучающему аристократу. Не интересуетесь, господин Солосье? Могу составить вам список потенциальных жертв.

— Премного благодарен, но я слишком ценю ваше общество, хэр Ройш. А надумай я воспользоваться списком, вы же первый перестанете со мной здороваться.

— Разумеется. Потому что добиваться положения и власти следует собственным трудом. Даже если в заданных условиях это фактически невыполнимая задача.

— Неожиданный перфекционизм, — хмыкнул префект Мальвин.

— Для наследника аристократической фамилии, вы хотели сказать? — хэр Ройш оставил-таки в покое пуговицы жилета. — Перфекционизм и сам по себе ценное качество, а уж аристократизм без перфекционизма откровенно жалок — взгляните на Четвёртый Патриархат.

— Или на наш Городской совет, — негромко прибавил Скопцов, догадавшись, что этот пример хэр Ройш не озвучил из-за родственных связей Скопцова, а никак не собственных.

Жорж тоже решил побыть предельно откровенным.

— Знаете, господа… — не отказал он себе в удовольствии ещё разок трагически вздохнуть. — Мне, пожалуй, обидно, что на звание оплота перфекционизма претендует нынче метелинский завод. Переоборудованный, готовый вот-вот удивить публику первой партией своей продукции и — что самое главное! — не чурающийся услуг людей столь юного возраста.

Дебелая девица поставила перед Жоржем и хэром Ройшем две стопки и графин водки.

Глава 14. Пробка

Отворив дверь, Драмин хмыкнул: графин водки, прозрачной, как слёзы поруганных дев, всё равно остался, а вместе с ним — две стопки в старомодных подстопниках из чернёного серебра. Два — очень красноречивое число: оно отчётливо указывало, что приветствовать господина наместника Гныщевич собирается без чьей бы то ни было помощи.

Сперва он планировал полный обед из трёх блюд — пригласить господина наместника за стол, продемонстрировать полное радушие. Валов, узнав о таких перипетиях, раскричался страшно. «То есть вместо того, чтобы показать истинное положение дел, а то и усугубить его чуток, не убудет, ты хочешь выставить нас богатыми и ленивыми? Прекрасно, просто прекрасно!»

На «ты» с Гныщевичем он перескочил в один счёт, как не бывало воспитания.

«Что ты в жизни, шкура, понимаешь? — немедленно пустился в нравоучения Гныщевич. — Человека раздобрить надо, к себе расположить. Господин наместник у нас, будем надеяться, ещё долго не появится. Пусть помнит хорошее».

«Хорошее — это наш продукт и производственный процесс», — отрезал Валов и хлопнул дверью.

Гныщевич на такие бурные переживания снисходительно фыркнул, но потом призадумался и позже доверительно заметил Драмину, что в словах Валова, пожалуй, есть здравость. «Сан коман» или вроде того.

Почему на заводе Гныщевич выбрал себе в доверительные лица именно Драмина, тот не знал. Может, помнил заботу о косе Плети. Может, ему нравились те, кто предпочитает ядовитым комментариям молчание. Великий лекарь душ человеческих, Хикеракли, послушав, вынес вердикт: «Да боится он, боится очень — счастья-то на голову свалившегося. Не с Валовым же ему секретничать? А Плеть не на заводе — не на заводе ведь?».

Плеть был не на заводе, но Драмин подозревал, что всё куда проще. Пребывая в столь зыбкой среде, куда полезнее держать к себе поближе того, кто к этой среде наиболее сопричастен, а лучше всех «вошёл в коллектив» (как это раздражительно называл Валов) как раз он, Драмин.

Когда полгода назад Гныщевич, неприкрыто рисуясь, пригласил их двоих на метелинский завод — принимать полное участие в реформировании, — Валов точно так же не скрывал чувства победы. «А то как же ему не радоваться, — ухмылялся Хикеракли, — идеологический, так сказать, противник сам прибежал». Валов предложение, выдержав для пущей серьёзности недолгую паузу, принял, на завод пришёл шагом решительным…

И тут же оказался «выскочкой».

Драмин только удивляться и мог. Завод стоял полупустой, старших инженеров да бригадиров сплошь повыгоняли, а привели вот их двоих — да тех, кого они из Корабелки с собой позвали. Самому Драмину Гныщевич ткнул в нос бляшкой: «Когда запустимся, станешь бригадир сборочного цеха, дело ответственное. А пока, мон гарсон, наладь контакты, чтоб без возмущений мне тут».

Какие, к лешему, контакты? Чем он, к лешему, думал? Драмин посмотрел на сорокалетних мужиков, оскорблённых выходкой метелинского наследничка до глубины души, и по-хикераклиевски крякнул. В тот же день отправился в город, затарился как надо, вернулся с тюком твирова бальзама (как его такого через казармы пропускали — отдельная история). Проставился всем до единого. Изложил, не стесняясь в выражениях, что сам думает о выходке метелинского наследничка. И что это он у них будет учиться. И что такой возможности рад.

Душой нигде не покривил.

Мужики бальзам на грудь приняли, по-хикераклиевски крякнули, но с Драминым тут же смирились. А учился он, как говорил именитый корабельный инженер Врат Валов, с детства «как влитой». Хикеракли всё смеялся, что умный вроде, а неграмотно говорит. Но главное — быстро доказав свои таланты делом, Драмин стал у мужиков кем-то вроде добровольно избранного «представителя». Потому что «сам прыщ — сам и умеешь с прыщами говорить, доносить до них». Когда же производство наладилось, выяснилось, что сборка автомобилей — дело страсть какое интересное, Драмин и без всяких указаний бы там торчал, к корпусам капоты прикручивал.

Валов к их абсурдному положению подошёл совершенно иначе.

Ничьих указаний он не терпел. «Апелляция к просиживанию штанов» инженеров, которые на этом заводе столько проработали, сколько он на свете живёт, а теперь оказались вдруг ему подчинёнными, раздражала его неимоверно. Если критика оказывалась к месту — принимал, но только поостынув, через денёк, и страсть каким неприятным тоном. При этом схемы автомобилей, выкупленные «метелинским наследничком» из Старожлебинска вместе с патентами, перерисовал и усовершенствовал вручную, один. Не спал вовсе.

«Раздражает друга Валова тот об-ще-че-ло-ве-чес-кий ньюанс, — нарочито коверкал слова Хикеракли, — что талант малолетки старожилов ровно так же раздражает».

А Гныщевич только вилял пером на шляпе. «Радуйся, дитя, Пакту о неагрессии. Здоровые люди тебя б давно отшлёпали — и дело с концом».

Валов сердито уходил — но уходил работать. И работал как проклятый. Когда лето закончилось и началась учёба, Драмин спокойно объяснил мужикам, что будет теперь заявляться чуток пореже. Они приняли нормально. Кто-то даже посетовал — мол, моему б остолопу столько же толку.

«Всем-то ты сын, — ехидничал Хикеракли, — вот он, талант, как говорится, природный».

Драмин не обижался. Ему хватало времени и на завод, и на Корабелку (сколько они корабельных штампов без жалости перекроили!), да и на пороге Академии он иногда показывался. Валов же, конечно, в сентябре ещё повздорил с отцом, месяца полтора ночевал на заводе и только недавно наконец-то опомнился. Зарылся на неделю в чертежи, сходил в Корабелку и сдал отчётные экзамены за этот семестр досрочно. Хлопнул отцу по столу аттестационной бумагой, а тот, похмурившись, похвалил. Сказал, что Валов дело знает — следовательно, право выбора заслужил.

Рассказывал об этом Валов с заоблачной гордостью — и даже в Академию стал снова заглядывать, по собственному выражению, «без антагонизма».

Из Академии же он когда-то привёл за собой Приблева («мальчика Приблева», как неотступно называл его Гныщевич). Безапелляционно заявил, что метелинские активы небесконечны, а «побочный, гм, проект» (Драмин поспорить был готов, что для Гныщевича — главный) требует разумно распоряжаться средствами. Приблев — как там говорил Хикеракли? «любит финансы»? — распоряжаться средствами был рад и даже «набросал уже, ну, стратегию». Гныщевич же к «мальчику Приблеву» изначально проникся своеобразной покровительственной нежностью, а потому взял его на «побочный проект» не раздумывая — чтобы, значит, чужих до того проекта поменьше допускать. И вот опять Драмин поспорил бы, что через пару месяцочков заменит он Приблевым нынешнего главного счетовода. Сейчас-то Приблев смущается, вперёд не лезет, но уж Гныщевич-то смущаться не будет, как уверится в его способностях.

И всё пошло совсем на лад, разве вот только нынче, по ноябрьской-то беспутице, господин наместник Людвиг Штерц надумал явиться на воспрянувший завод с инспекцией. Гныщевич долго выбирал, кого из «сотрудников» оставить на последнюю часть переговоров (ту, что с графином водки и двумя стопками — «а и правда, нечего ему думать, будто у нас тут все подряд упиваются»). Выбрал в итоге Драмина. Потому что вроде как видел в нём доверительное лицо.

«Думаешь? — смотрел вчера в пивную кружку Хикеракли. — А по мне, он такой человек, что ежели захочет, кого угодно убедит в доверительности. И всем-то покажется, что он к нему, к нему одному, родимому, и благоволит. Интересно, ценит ли он сам хотя бы Плеть…»

Наверное, Хикеракли был прав. Тем бы и объяснился тот совершенно «метафизический», по выражению Валова, факт, что, когда они с Драминым на завод явились, всё его население вполне уже приняло Гныщевича в роли управляющего. «Прошлый который, он на харчах хозяйских сидел, а этот, хоть и прыщ, но за дело», — объясняли мужики. Это была правда: про дело Гныщевич им небесных песен напел. Объяснял, как раньше они скучные клапаны да лопасти лепили, в лучшем случае — валы карданные, а теперь станут выпускать эксклюзивный продукт, «да наши имена в историю войдут». Сказал, что через годик, когда таланты проявятся, позволит на выпущенных автомобилях росчерк мастера ставить, «как ювелирам». Отменил походя полную рабочую форму — «что мы сами-то как валы карданные, мы же люди» — и повысил, конечно, плату. Не забывал, кстати, всегда говорить «мы», а не «вы». Когда Драмин его слушал, всё казалось, что болтает Гныщевич, как на одном колесе едут: остановится — точно оземь грохнется. Но красивые речи — это только половина дела.

А главная половина — и тут Хикеракли прав — в том, пожалуй, что с каждым-то Гныщевич успел посидеть, каждой шутке посмеяться, со всеми как-то ловко перезнакомился. Вроде и командовал начальственно — сразу, значит, решил не извиняться за малый возраст, — а приглянулся лично.

Недовольные имелись — но опять же им лично, а не возрастом его.

Валову оставалось только бессильно злиться и недоумевать, почему же с ним не так.

И вот теперь он отсиживался у себя в кабинете, а Драмин скучал в «кабинете» Гныщевича — не по-заводски просторной комнате с шикарным резным столом и шкафами, к ящичкам которых господин управляющий ни разу не притрагивался. Он вообще в этой комнате почти не бывал. Водка, сказать по правде, своей прохладой и в промозглом ноябре манила (ну чего зазря только греется?), но в целом Драмин не жаловался: спешить было некуда, мужики его на сегодня отпустили с миром, ещё и отдохнуть пару денёчков после проверки присоветовали по-отечески.

«Всем-то он сын», ха. И Врату-то Валову, и мужикам… Интересно, почему так выходит, что сыновья столь часто оказываются у отцов, если в семье что пошло не на лад? Наверное, боязнь, что «женское воспитание» сослужит дурную службу. Да и вообще, оно понятно: отец и прокормить может, и делу своему обучить. А как же вот, говорят, матери детей своих сильнее любят, ласкают их?

Ну так а что толку обласканным ходить, да без еды?

Непонятно вот что: если матери детей сильнее любят, как соглашаются их отдать? Мать Скопцова, положим, в могилу сошла, а вот мать Валова спокойно сына оставила, а сама куда-то сгинула (Драмину не рассказывали). Гныщевич матери своей не видал. Даже матушка Хикеракли его не настояла с собой забрать, когда хозяева к другим Копчевигам в Старожлебинск её отослали. Вроде бы оно и к лучшему всё, но как они так могут, Драмин не понимал.

Тосковал ли он сам по материнской ласке? Куда ему. Он свою мать очень плохо помнил, совсем малой ещё был, когда тоже пропала — померла, видать, в канаве какой. Но сперва ходила с ним и отцом по городу, песни вроде пела. И не было в ней ни капли ласки, только дёргалась она иногда странно. Выходит, и тосковать не по чему. А впрочем, Драмину-то и дела отцовского не досталось.

Или досталось? Тогда, давно, когда Драмин ещё совсем малой был, отец бродил по городу с шарманкой, а мать, выходит, пела. Потом мать пропала, и отец шарманку забросил. Загорелся страстью показывать кукольные представления, а вертел кукол как раз Драмин. Вертел складно, денег перепадало, да только всё как-то мимо них с отцом, а тоже в какую-то канаву. Отца тогда Драмой и прозвали.

Однажды кукольник Драма умер, сыну его (это Драмину то есть) всего годков восемь было. Ночевали они тогда в одном доходном доме в Людском, но не в самом доме, конечно, а в сторожке, им у входа кушетку приставляли. Просыпается Драмин — а отец холодный уже.

Драмин страшно испугался, убежал оттуда, ничего не взяв, да так никогда возле того дома и не показывался. Почему-то ему померещилось, что его в этом деле как-то обвинят, а потом за это куда-нибудь определят — и он не знал куда, но всё равно было страшно. По здравом рассуждении и хорошо, что сбежал, все бы только озадачились, чего с ним делать.

И во всём-то свете был у него один только Хикеракли — они, любители бродить по улицам, годом раньше того познакомились. Отец бегать не запрещал, только плакал, если куклы к сроку починены и оснащены не были. Но Драмин справлялся быстро, а потому всё у него спорилось. Хикеракли учил его лазить по чердакам, а он Хикеракли — «тайно» зашивать прорехи на коленях.

Услышав про смерть Драмы, Хикеракли деловито заявил, что «есть у него на уме одна, как говорится, ма-хи-на-ци-я, сам предложить хотел».

И привёл Драмина в дом к Валовым, а Врат Валов возьми да и прими того в подмастерья (как-то же убедил его восьмилетний Хикеракли!). Воспитал как собственного сына.

И вырос тот в чужом доме чужим человеком воспитанный. А теперь невольно думал: не в одной кровной связи дело, не на одной родственности жизнь держится. Иногда даже хотелось как-нибудь в людские головы залезть и втолковать им это, чтобы те, у кого не сложилось, поменьше мучились.

«А что, нешто ты Валова-старшего как всамделишного отца любишь?» — спрашивал Хикеракли.

«А шут знает», — пожимал плечами Драмин.

И шут знал, потому и спрашивал, как обычно, в точку, а ответа не требовал.

Когда дверь «кабинета» открылась и вошли господин наместник с Гныщевичем, Драмин очень обрадовался: эк его в какие дилеммы занесло, пока скучал.

Господин наместник — человек уже почти пожилой и деревянный, как сухостой, с неудовольствием покосился на растопленный камин. В расшитом камзоле, при ленте с орденом, в тончайших перчатках вид господин наместник имел чрезвычайно официальный; длинный нос его неодобрительно морщился.

Гныщевич же, даже ради инспекции не отказавшийся от своей извечной шляпы, держался как-то скомканно, пригнувшись, а шляпу эту — о ужас! — сжимал в руках.

— Драмин, Никит Ладович, — отрапортовал он, — старший бригадир отдела сборки.

— Что ж у вас, все начальственные должности заняты юнцами? — холодно осведомился господин наместник.

— Никак нет-с, но обучаем молодых специалистов, дабы развиваться на благо городу, — ещё сильнее сжался Гныщевич. — Водочки? — подобострастно прибавил он.

— На службе не пью, — неприязненно отозвался господин наместник.

Драмин от этой сцены почти опешил. Он успел, надо признать, проникнуться к Гныщевичу своеобразным уважением — иначе почему его так покоробило это откровенное лизоблюдство? Верил, выходит, что Гныщевич и с высочайшим чином будет держаться в привычной уверенной манере. Что в нём не только гонор есть, но и какой-никакой стержень.

Как его теперь перед мужиками-то защищать?

— Вы, насколько могу судить, активно развернулись, дров не жалеете, — поручкаться с Драминым господин наместник не снизошёл, — из чего я делаю вывод, что инспекция была верным решением. Контракт на металл перезаключили?

— Самое верное дело, — закивал Гныщевич, — чего ж из Столицы возить? Из шахт хэра Ройша-то выгодней.

— Как же он согласился?

— Не могу знать, договора — дело хозяйское.

— И на декорации расщедрились, драгоценными камнями авто облагораживаете.

— Так ведь для благороднейших слоёв собираем-с, для них и фурор.

Господин наместник снова поморщился, кинул взгляд на Драмина. На сером его, как рабочей пылью присыпанном лице читалась одновременно жуткая скука и лёгкая досада оттого, что просто оставить всё это дело он не может. На лизоблюдство Гныщевича он смотрел с явным презрением. А в то же время ведь не уехал, четвёртый час по заводу мурыжился, и инспекцию эту сам задумал; не нравился ему, получается, завод.

— Про фурор-с — это ведь их сиятельство хорошо придумали, — запел вдруг Гныщевич. — Дорогого ювелира сыскали, европейского, господина Солосье-с, ух! С настоящими даже брильянтами, как гарнитуры дамские, инкрустацию строгает. Оно ведь правильно: иначе графы, да бароны, да вот вы, хе-хе, господин наместник, разве купите? А так красота.

— Но «графы, да бароны, да я» — это крайне ограниченный рынок, — развернулся к нему наместник. — Даже если ваша задумка преуспеет, он быстро насытится. Что дальше?

Гныщевич выглядел искренне озадаченным.

— Так ведь поддержкой, да починкой, да и не вечные они, автошки-то наши…

— Вы некомпетентны? В реформацию завода вложена серьёзная сумма. На «поддержке да починке» она никогда не окупится.

— Это, господин наместник, обратно дело хозяйское, — в Гныщевиче на мгновение промелькнул настоящий Гныщевич, — а моё соображение маленькое.

Наместник заинтересовался.

— Ну и какое же оно, ваше соображение?

— Видите ли, — заколебался Гныщевич, — мне оно вроде и не велено так уж рассказывать, а вроде бы ведь и всё равно вам знать подобает-с… Его сиятельство полагает, — конфиденциально перешёл на шёпот он, — что потом, пожалуй, оно можно и по другим городам продавать, там-то, хе-хе, и свои графы да бароны сыщутся… Да и наместники тоже, уж не обессудьте.

— И всё?

— Уж куда больше! — ужаснулся Гныщевич. — Велика Росская Конфедерация.

— Вот я и вижу, что у вас производство шире, чем сперва утверждали. — Наместник удовлетворённо прошёлся по комнате, совершенно игнорируя и графин, и Драмина. — А если Городской совет не пропустит?

— Как же это не пропустит? Зачем бы не пропустить?

— Затем, господин Гришевич, что производственные решения не являются у нас частной инициативой.

— А почему это? — спросил Гныщевич одновременно раболепно и въедливо.

— А потому, что ни вы, ни даже ваш хозяин не видите полной экономической картины. Вашему заводику продажи по всей стране, конечно, пойдут на пользу, а как насчёт страны? Вы ведь патенты у Старожлебинска выкупили, верно? Негоже их потом с рынка выталкивать.

— Ну ежели оно всё так… нешто мы с вами никак не договоримся?

— Может, и не договоритесь, — отрезал наместник, — посмотрим. Транспорт — вопрос сложный. Государственные железнодорожные перевозки страдать не должны.

— Кто ж на автомобиле золотом да с брильянтами чего далеко повезёт! — рассмеялся Гныщевич. — Он же не для того сделан, а для прогулок увеселительных…

— Я уж понял, — рассеянно отмахнулся наместник, прерывая дальнейшее многословие. — Нет у меня больше сил тут в духоте париться. Вердикт мой таков: прерывать деятельность завода я пока что причин не вижу. Работайте, выпускайте. Посмотрим на ваши успехи. Штат сотрудников расширять запрещаю…

— Это как же! — возмущённо перебил Гныщевич.

— На расширение производства потребуется дополнительная санкция. Пропуски работников за пределы Охраны Петерберга остаются в силе, но, напоминаю, распространяются только на этот завод — поймают где-нибудь далеко, последствия будут и их, и вашими. Следите за своими людьми сами. Образование-то у вас, господин Гришевич, есть?

— В Академии обучаюсь.

— Очень полезно в автомобилестроении… Мой прогноз — долго вы не продержитесь. Не вы лично, не воспринимайте как обиду, а всё ваше предприятие. У вас ведь и счетовод юн, я не запамятовал?

— Один юн, да-с, господин Придлев.

— Это сын Придлева, Лария Придлева? — наместник сокрушённо покачал головой. — То-то он обрадуется. В общем, субъективно я вам рекомендую взять себя в руки и подходить к делам серьёзнее. А впрочем, воля ваша — расцветёте слишком буйно, наверняка возникнут сложности с санкционированием вывоза товара в другие города. Экономика, — наместник щёлкнул пальцами, после чего шагнул к двери. — И, господин Гришевич, раз уж вы столь юны, а я умудрён некоторым опытом, позволю себе дать вам на будущее совет. Чарка водки в качестве взятки — это несерьёзно.

Вышел он быстрым шагом, всё-таки кивнув Драмину на прощание. Гныщевич выбежал следом. Драмин же так и остался в состоянии некоторого остолбенения: это какая-то сценка из отцовского кукольного театра была, а не настоящий разговор. Сейчас бы как раз и следовало пригубить водки, но без дозволения начальства (ха!) Драмин не решился.

Начальство вернулось в свой кабинет через полчаса — уверенным шагом, со шляпой на голове и полным облегчением на лице. Собой оно вернулось. Гныщевич закрыл дверь на ключ и воззрился на Драмина, будто ожидая отметки экзаменационной.

Драмин был не из тех, кто много мучается неловкостью и такими вот «социальными условностями», а потому высказался честно:

— Хорошо, что Валов не видел. Я-то переживу, а вот он бы тебе больше никогда руки не подал. Или, что хуже, совсем бы перестал принимать тебя в расчёт.

Гныщевич почему-то удивился.

— О чём ты, дитя?

— Валов такой. Если кто падает в его глазах в чём одном, он и по другим вопросам становится предвзят.

— Всё равно хорошо работает, леший сын, — Гныщевич спокойно прошествовал за свой стол и уселся в кресло. — И врёт складно, ежели надо. — Он вздохнул, помолчал и кивнул Драмину на стул напротив. — Всё ещё не понимаешь? Все-то вы не понимаете… Не переживай, дитя, сейчас объясню.

Он вынул из графина пробку, лирически сжал в пальцах, прищурился сквозь неё на огонь камина, а потом вдруг протянул Драмину.

— Всё в этой жизни, mon garçon, зависит от взгляда на вещи, и взгляд сей всегда преломлён. Как этой пробкой. Вот перед нами есть человек, которому лучше не врать, а скрыть свои тёмные замыслы, des mauvaises свои idées, нужно. Как не врать? А вот предложить ему такую пробку, чтобы он сам на сторону смотрел. — Гныщевич опёрся локтями на стол, внушительно придвигаясь к Драмину. — Уж ты-то, дитя, знаешь, что наш завод намеревается выпускать не только автошки для покататься, не только ювелирные «Метели». «Метели» — замечательная продукция, cela va sans dire, но Метелин не видит того, что видит наместник. Вся хитрость, весь куш — в авто, на которых можно будет перевозить товары на большие расстояния, а вовсе не графьё всякое по городу. В больших, крепких авто.

— Только это запрещено, — вставил Драмин. — Монополия государства…

— Это не приветствуется, — поправил Гныщевич. — Да, государство хочет оставаться транспортным монополистом. Чтобы все возили только их железными дорогами, хочет. Но европейская двуличность мешает им это прямо запретить, а потому наша первая обязанность — двуличностью воспользоваться. В этом не только деньги. В этом и влияние, и, знаешь, une bonne cause. Но для bonne нашей cause последнее, что нам надо, — это инспекции каждый месяц. Так не спрячемся. А потому тут обязанность первейшая — следующую инспекцию отсрочить.

Драмин молча внимал житейской мудрости.

— Работа наместника — любое дельное производство душить. А наша, выходит, работа — подсунуть ему такую пробку, чтобы он был уверен, что придушить-то — дело минуты. Что уверяет крепче, чем глуповатый и, главное, трусливый управляющий, а? Вот ты скажи мне?

— То есть ты это нарочно сыграл.

— За языком-то следи и за сомнениями своими! — беззлобно рявкнул Гныщевич. — Сыграл, конечно, того, кто его усыпит да успокоит. J'ai calmé его attention.

— И приятно такое играть? — с сомнением поинтересовался Драмин.

— Нет. Противно. Нос ему подкоротить хотелось до дури. Но часа четыре мне противно ломать комедию, а потом год приятно не иметь лишнего внимания. Меня такая сделка устраивает.

Гныщевич удовлетворённо откинулся на кресле. Хикеракли бы наверняка сказал что-нибудь в духе того, что, мол, не так уж и устраивает, раз немедля захотелось кому-нибудь свою затею растолковать и сомнения развеять.

Но Драмин всё равно поймал себя на новом, усиленном уважении.

— А с обедом-то как суетился, — хмыкнул он.

— Это я переигрывал, — беззаботно пожал плечами Гныщевич, — а Валов, леший сын, прав был, хоть сам и не понял. Тут чуть меньше надо трусости и чуть больше глупости. Целый стол — это уж слишком подобострастие, да и ну как согласился бы. А один графин водки… Ну кто не знает, что наместник на инспекциях не пьёт?

— И ты, выходит, заранее знал?

— А почему, ты думаешь, стопки две? — подмигнул Гныщевич, разливая, и на всякий случай пояснил: — А потому, дитя, что это на нас с тобой двоих заготовлено.

Драмин молчаливо возрадовался, поднёс стопку ко рту, но только в последний момент вдруг сообразил, что из неё ровным счётом ничем не пахнет.

Трезвенник Гныщевич с самого начала наполнил графин обычной водой.

Глава 15. Дела сердечные

Петербержский декабрь — явление особое, даже, можно сказать, с культурной ценностью: пахнет в декабре так, как никогда больше, да и нигде. По крайней мере, Хикеракли был в том всячески уверен. В ноябре ещё хмарь да грязь жиденькая, и воняет соответственно — землёй и мокрыми камнями. К январю уже подмораживает да запорашивает, духа вовсе не остаётся. А под конец же декабря, когда ночи самые тёмные, а люди ещё с того не злые, когда снег ещё грязный, но уже толстый, к аромату его — нечистого городского снегу — примешивается всё, что Петерберг только умеет на тебя опрокинуть. Кондитерские, ресторации, рыбные лавки; лошади и собаки; каминный дым; иногда даже мерещилось, что и людской дух можно учуять.

В декабре нынешнего года к этой, как говорится, сим-фо-ни-и прибавился ещё и выхлоп пары новеньких «Метелей». Трезвый разум Хикеракли утверждал, что ничего такого уловить, конечно, в воздухе невозможно, но чуткий его нюх с этим был категорически не согласен. На них и не ездил пока толком никто — разве кому придёт в голову соображение по снегу-то на авто кататься? — а вот поди ж ты отделайся от ощущения.

Направлялся Хикеракли традиционно в «Пёсий двор», вот только повод у него нынче был, так сказать, нетрадиционный. Призвал его по некоему поручительству сам хэр Ройш, но о причинах желанной встречи умолчал: на месте, мол, поделится. Ну, Хикеракли человек маленький, не гордый, коли зовут — чего не удружить? А кроме того, нынче он был волен направляться на все четыре стороны, ибо первый экзамен достойно сдал, своё «удовлетворительно» в отчётную бумагу выставил и мог теперь кичиться познаниями в европейской истории XII-XIV веков.

Хэр Ройш встретил Хикеракли столом с двумя нетронутыми бокалами вина. Смотрелся он при этом в сём приличном, но всё же кабаке Людского таким бельмом, какого Хикеракли в исполнении однокашников прежде никогда и не видел. Волосы, как обычно, прилизаны, выбрит гладко, но длинное лицо, кажется, припудрено. Дорогая рубашка с неброским шёлковым кантом, жилет в тон, платок заколот булавкой; на груди — массивная брошь, на ногах — лакированные сапоги, на длинных пальцах — перстни сплошь с опалами да топазами.

К столу же кокетливо прислонилась трость с бронзовым набалдашником в виде змеиной головы.

Приложив к этому делу некую долю фантазии, хэра Ройша вполне можно было назвать импозантным. Ну, это ежели упустить из виду ту мысль, что сегодня он по какому-то поводу вырядился.

— Экий ты франт, — не смутившись, Хикеракли повесил свой сомнительный тулуп прямо поверх тёмно-серого аристократического пальто. — Дай-ка мне угадать: дела сердечные?

В пику ожиданиям — а может, воследствие пудры — хэр Ройш краснеть и не подумал.

— Да. Так уж вышло, что мне нужна ваша помощь.

— Ну что вы мне выкаете, хэр мой Ройш? Тем более по такому вопросу позвать решимшись. — Хикеракли уселся напротив и немедленно отведал вина. — Я, конечно, до женского полу знаток, да и вообще по-всякому умею-с, но тут ведь без откровенности куда? Никуда.

Хэр Ройш тоненько улыбнулся — аристократически эдак, полузаметно. Что-то тут было не так: люди вроде хэра Ройша не ведут себя в делах сердечных столь уверенно, люди вроде Хикеракли это наверняка знали.

— Хорошо, мне нужна твоя помощь. Я бы хотел, чтобы ты препроводил ко мне одну даму.

— А вот и откровенность! — не без удивления воскликнул Хикеракли. — Нешто свои ноги не донесут?

— Положение накладывает на меня и на мой круг общения некоторые ограничения.

— Девица-то не по рангу, а? Ха! — Хикеракли задумался. — Или наоборот как раз, по рангу, но любовь у вас тайная, папашке не по нраву? А?

— И то, и другое, — снова улыбнулся хэр Ройш.

Хикеракли не понял и предпочёл жестом показать, чтобы, мол, продолжал.

— Всё очень просто. Я буду признателен, если ты доберёшься до «Зимней розы» и приведёшь мне оттуда одну из дам. Ждать я намереваюсь здесь же, благо путь не слишком далёкий. Много времени всё это занять не должно.

— Из «Зимней»…? — Хикеракли сообразил и расхохотался в голос. — И ты для этого так вырядился?

— Как и подобает при общении с дамами, — с достоинством кивнул хэр Ройш, но аристократическая вальяжность его всё-таки трещинами побежала.

— Вот это чудо! Чудо! Но где ж это видано — такое дело препоручать постороннему? Куда ж мне, простому-то человеку, в ваших вкусах разобраться, а, сударь? Вам блондинку? Брюнетку? Пополнее, постройнее? Ясноглазую али смуглую да страстную? Тут ведь, так сказать, подход нужен…

— Заказ номер сорок один, — хладнокровно ответил хэр Ройш.

— «Заказ», а? Заказ — это на металл из шахт папаши твоего или на муку для лавки, а ты для «заказа», гляди, вырядился. Как же это так, скажи мне?

— К честной работе подобает относиться с уважением. А уважение подразумевает одновременно достойный вид и отсутствие излишней личной тяги.

— «К честной работе»! Хэр Ройш, вы любимый мой человек. И звать-то вас хэром, и дам соответствующего, так сказать, профиля вы честными работницами кличете… Да ещё и трость прихватили. Нет-нет, я-то как раз с пониманием, я и не такие работёнки видел, — приврал Хикеракли, — но от человека вашего статуса да имени, право, неожиданно.

Хэр Ройш пожал плечами с лёгким раздражением.

— Дамы соответствующего профиля уж всяко честнее разнообразных любовниц и протеже, набивающихся в аристократические круги под фальшивыми предлогами.

— А вам, значится, отношения ближе товарно-, так сказать, денежные?

— Если уж ты предлагаешь беседовать на «ты», — иронически заметил хэр Ройш, — логично было бы и самому соответствовать. Что же касается твоего вопроса, не вижу тут поводов для буйного веселья.

— Безудержного, — поправил Хикеракли, — праздник называется «Безудержное Веселье».

— Это не было цитатой. И да, если у меня имеются вполне конкретные карнальные желания, я предпочту общество той, которая удовлетворит именно и только их.

— И не неловко? Не обидно? Есть, знаешь, такое мнение, что к публичным девкам те ходят, кому обычные не дают.

— Как и ранее, должен заметить, — блеснул памятью хэр Ройш, — что мнение это остаётся на совести его носителя.

— Ну ладно, можно без этого. Но всё равно, а? Ведь когда дают тебе — это ж тебе, для тебя, а так, выходит, не тебе, а деньгам твоим, а вернее даже папашкиным, потому как не твои ведь? И, выходит, оно без любви — без вот хотя бы минутной, секундной, как обычно бывает…

— Разве я говорил, что хочу любви? — недовольно отрезал хэр Ройш.

— Разве её не все хотят? — удивился Хикеракли.

— Нет.

Повисло молчание. Хэр Ройш в своих шикарных одеяниях слегка скукожился, как подгнивший мандарин, и будто бы обиделся. Это что ж, вопрос Хикеракли не по адресу пришёлся? Ан нет, так обижаются, когда как раз таки по адресу, по самому что ни на есть почтовому. То есть, получается, страдает наш мандарин без любви?

Али наоборот, без любви не страдает, а страдает, если так можно выразиться, оттого что не страдает? Ясное дело, девки аристократические все за набедренными да метелиными бегают — хэру Ройшу одни только объедки перепадают. И другое дело тоже ясное: человека нормального это бы обидело. А этого не обижает — в самом деле не обижает, но ведь не может же человек ненормальный свою ненормальность где-то там подспудно не чувствовать? Ведь всяко же перипетия выходит неуютная; кто девок — да не девок, да хоть что! — хоть минуточку в страсти да запале не любит, тому, наверное, очень внутри себя одиноко.

— Но как же ты на такое дело меня позвал? — миролюбиво спросил Хикеракли, подливая хэру Ройшу вина в полупустой бокал. — Это ж афера, как говорится, интимная, а я-то тебе даже не друг. И потом, не слишком ли даже для тебя аристократически — по девкам лакеев гонять?

— Как ты сам резонно заметил, кто в Академии кому не друг? — с облегчением прервал молчание хэр Ройш. — Все в одном котле варимся. Сам я за дамой отправиться не могу, мой статус действительно подобного не позволяет. Аристократическому наследнику возле увеселительных домов показываться не полагается. Что глупость, — вдруг нахмурился он. — Будто не очевидно, что в определённом возрасте у человека появляются некоторые желания, лишать себя удовлетворения которых попросту нездорово, в конце концов.

— Неагрессия-с, — развёл руками Хикеракли, — и смирение животных порывов.

— Да, неагрессия. Глупость! Есть животные порывы, а есть биология, против которой идти…

— Что? Не пристало?

— Против которой идти надо с умом, — с нажимом договорил хэр Ройш, на коего, кажется, второй бокал вина действовал растлевающе. — Честность, нечестность — это всё вопросы, если хочешь, логические. Рациональные. Однако когда плотно зажмуриваешься, а некое явление никуда не исчезает, нужно его проанализировать и встроить в общую картину. Или заняться искоренением — но настоящим искоренением, а не переназывать просто другим словом! Вот аристократия. Любому же болвану совершенно очевидно, что и у аристократических наследников есть телесные желания, но что желания эти ни в коем случае не следует реализовать с выходцами из своего круга. Ну ладно, положим, те, кто предпочитает безопасные варианты или уж совсем экзотические удовольствия. А если меня всё-таки интересуют только и исключительно здоровые девицы детородного возраста? Очевидно же, очевидно, что, будь она из моего круга, это может закончиться беременностью, невольным союзом, который никому не нужен и даже невыгоден! А ходить по публичным дамам при этом не следует, это считается делом грязным и неприличным. Тьфу. И что же мне полагается делать?

— Как что? Простых девок совращать, — пробормотал Хикеракли, совершенно сражённый образом распалившегося хэра Ройша. Тот только поморщился.

— И плодить ублюдков?

— Как по мне, не мужская это проблема. Если девка не уследила, сама и виновата.

— Потрясающе эгоистический подход. И думать не хочется, что ты в самом деле его придерживаешься.

— Ну уж слово с делом по разным углам не развожу! Никто не жаловался, все хотят породить четвертьпихта, толпятся, как говорится, под окнами, Скопцову, соседу моему, спать не дают-с.

Хэр Ройш посмотрел на Хикеракли с прохладцей, но распространяться не стал, только долил себе ещё вина. Сам-то Хикеракли, положа руку на сердце, предпочёл бы бальзамчику — и не потому даже, что градус ценил покрепче, а сидеть супротив хмельного хэра Ройша почти трезвым — это как щенков пинать. Нет, не в контексте тут дело, а в истинной хикераклиевской к твирову бальзаму любви. Потому как «бальзамом» он только назывался, а на деле был пойлом острым и пахучим, каре-золотистым на цвет и злым на язык. То есть получалось, что по имени как бы призван был успокоить, залечить душу, а на деле как раз таки её бередил, теребил да резал всячески. И такая в этом парадоксе имелась невыразимая красота, что даже обидно порой становилось — как, мол, эту жидкую кислятину под названием «вино» могут с бальзамом в одну, что называется, категорию вносить? Как людей за такое шельма не метит?

А с другой стороны, по уму ежели, никак нельзя себя трезвым полагать, а в мыслях о винах да бальзамах судить. Эдакие повороты в голове только тогда случаются, когда ты и сам уж не лучше хэра Ройша.

По какому поводу Хикеракли подпер щёку кулаком и в собеседника своего что есть сил всмотрелся — а тот как раз успел запить неловкость, теперича намереваясь выдвинуть новую тираду:

— Леший даже с деторождением. Ты сказал, что я предпочитаю товарно-денежные отношения. Да, пожалуй, именно так оно и есть. Если мне хочется исключительно приятной ночи с красивой дамой, где я найду такую, которой тоже будет хотеться только приятной ночи со мной? Ведь, выходит, нужно либо врать про моё к ней отношение, либо она мне будет врать про своё ко мне, а на самом деле с неё станется на что-нибудь понадеяться.

— Ты неправ, — нравоучительно потряс головой Хикеракли, не без печали возвращаясь к вину. — Этот момент, момент эдакой страсти, он, конечно, сиюминутный, но совершенно настоящий, и незачем тут ни о чём врать. Как будто на минуту полюбить нельзя? Это договор, так сказать, негласный. Все знают, что с утра другую песню запоют, но то с утра, чего о нём ввечеру думать?

— Вот из-за такого подхода, — мрачно выговорил хэр Ройш, — мы и находимся под пятой Европ. Всегда стоит думать с вечера, а лучше — с предыдущего утра. Но нетрезвые разговоры — а мне, как видишь, хватает трезвости видеть, что я нетрезв, — нетрезвые разговоры о политике — это разговоры, которые я не люблю. Я ответил тебе на вопрос, почему не могу дойти до «Зимней розы» сам?

— Более-менее, — покладисто склонил голову Хикеракли. — Не ответил, почему позвал меня. Уважь полупихта, сделай комплимент моему таланту сердцееда! Потому как в ином случае непонятно, откуда такое доверие — я ведь о твоих похождениях всей, всей Академии передать успею. Не нашлось друга более, так сказать, кон-фи-ден-ци-аль-но-го? Вот хотя бы твоего — как бишь его? — господина Солосье, он бы куда как хорошо подошёл на роль лица доверенного?

— Господин Солосье, — снова поморщился хэр Ройш, — нынче человек занятой. Налюбовавшись на производственные успехи твоих друзей, он решил, что в нашем возрасте неприлично не иметь собственного дела. И в каком-то смысле он, разумеется, прав, хотя я не вполне уверен в избранной им стратегии приложения сил.

Хикеракли снова широко помахал рукой — мол, продолжай же, брат, ну же.

— Он теперь трудится на верфях графа Набедренных. Я, откровенно говоря, не выяснял, в какой именно должности — младшим ассистентом управляющего, кажется. Не знаю, каковы его успехи, но свободного времени не имеется. Что же касается всех остальных… Я мог бы попросить господина За’Бэя, но, как видишь, попросил тебя.

— Потому что все в одном котле? — не оставлял Хикеракли надежды стрясти комплимент. Надежде оправдаться не удалось: хэр Ройш погрузился в некие раздумья неприятного, кажется, толка. Переживает, что его так легко шибает вино — перед свиданием-то с дамой? Нет, скорее смущается судьбинушки своей кривенькой.

Хэра Ройша хотелось веселить. Великий утешитель душ человеческих Хикеракли отодвинул в сторону бокал и свесился над столом.

— Кстати, друг Ройш, по твоему наущению я решил поближе познакомиться с мистером Брэдом Джексоном. И — отдам тебе должное! — всячески сие знакомство было познавательно!

Невесёлая дума мгновенно покинула хэра Ройша — а с ней будто бы и хмель. Он чуть оживился, а во взгляд его вернулась характерная цепкость.

— И что же, ты познал нечто интересное?

— О да! Интереснее всего тут то, — взял былинный тон Хикеракли, — насколько всё, откровенно-то говоря, очевидно. Любому, как говорится, болвану. Вот уж сколько? — семестр мистер Брэд Джексон с нами учится — и до сих пор ведь учится, не выгнали, не прижали, что называется, к ногтю! Дивны дела твои, Великая Столица!

— Ты что-то обнаружил? У тебя есть некие подозрения?

— Подозрения? У меня есть уверенность! И тут похвалиться бы своей зоркостью да вниманием, но не могу, никак не могу. Любому болвану достаточно послушать разговоры мистера Джексона, посмотреть на то, с кем и как он общается, как держит себя на лекциях… Хэр мой Ройш, — взглянул вдруг Хикеракли на собеседника новыми глазами, — а почему вы — то есть ты, прошу прощения-с, ты — почему ты так интересуешься мистером Брэдом Джексоном?

— Потому что интересуюсь любым враньём, — непонимающе свёл брови хэр Ройш.

— О! Ну что ж, тогда, дабы скрасить твой вечер, поделюсь уж своими мыслями.

И Хикеракли, склонившись как можно ниже и не пытаясь оберечь хэра Ройша от винных паров, горделиво изложил ему свои подозрения — а вернее, полную, однозначную, категорическую уверенность по поводу Брэда Джексона. Хэр Ройш чуть нахмурился, демонстрируя любопытство, но уже в середине тирады на губах его вновь заиграла тоненькая улыбочка.

— А ещё, Хикеракли, имело смысл обратить внимание на сапоги. Обувь — предмет непростой, его так легко, как имя, не сменишь. Ты, наверное, не интересовался, кто носит подобные сапоги в Польше-Италии, но это нетрудно выяснить.

Хикеракли опешил и чрезвычайно возмутился.

— Так ты знал! Я тут перед тобой заливаюсь, а ты с самого начала…

— Любому болвану очевидно, — торжествующе усмехнулся хэр Ройш, но тут же обратно скис. — Только я, откровенно говоря, не нахожу в этом повода к веселью. Если для того, чтобы догадаться, требуется лишь немного бытовой наблюдательности, неужто её не хватило господину Пржеславскому? Господину Кривету? А если хватило, почему мистер Джексон всё ещё является вольнослушателем Академии?

— Ты умаляешь свои заслуги, — махнул рукой Хикеракли, — а сам проявил в мистере Джексоне живейший интерес, коего у других нет.

— Потому что присутствие в стенах Академии мистера Брэда Джексона является признаком дурного положения дел. Не находишь?

— По-моему, это всё ж таки весело, — пожал плечами Хикеракли.

— Это опасно и не приведёт ни к чему хорошему, — отрезал хэр Ройш.

На том они и распрощались, и пахучий декабрьский воздух опять ухнул Хикеракли в непокрытые волосы — уж конечно, он не стал манкировать и направился прямиком в «Зимнюю розу». Серьёзный тон, коим хэр Ройш изволил говорить про Брэда Джексона, будто пробудил в Хикеракли некую мысль, но она толклась на периферии, как говорится, сознания, не решаясь войти целиком. Казалось, что чему-то следует перемениться, что-то должно произойти — но что именно и чьими руками, не думалось.

В «Зимней розе» пахло приторными духами и потом, а за дверью парило, однако в том имелся и своеобразный уют. Толстая баба при входе приняла номер заказа без ленцы, а даже с приятной деловитостью, но вообразить в подобном заведении хэра Ройша по-прежнему было совершенно невозможно.

«И всё-таки вы выбрали себе утехи не по чину, — сказал ему Хикеракли на прощание. — Право слово, ну почему „Зимняя роза“, а не роскошный и тем будто бы даже пристойный, например, оскопистский салон?»

«Во-первых, меня интересуют дамы. Во-вторых, в оскопистских салонах непременно разговаривают, — чрезвычайно саркастически ответил хэр Ройш, — а для разговоров имеется Академия».

Трудно было представить, как дама из «Зимней розы» может оказаться под стать его жилету и трости, и Хикеракли чаял вновь проявить наблюдательность. На обратной дороге до «Пёсьего двора» он перекинулся с ней парой фраз, и отвечала та не слишком складно, с самым простецким говорком. Что ж, хэр Ройш и не беседовать намеревался. Следовательно, суть состояла в ином.

Блондинка или брюнетка? Ясноглазая или томная? Выбор дамы способен сказать о человеке в восемь раз больше, чем все его слова и действия, и Хикеракли до самого «Пёсьего двора» надеялся вызнать, так сказать, подноготную хэра Ройша. Увы; сколь бы откровенным тот с ним сегодня ни был, до самого главного Хикеракли всё же не добрался.

Лицо дамы так и осталось надёжно скрыто плотным капюшоном.

Глава 16. О теле, душе и даже перемещении по небу

В жизни просто всё, кроме самого главного.

Меланхолический настрой является необходимым следствием несовершенной человеческой природы: в зазор между телом и душой, как в паркетную щель, вечно забирается вся эта грязь — недовольство души телом и тела душой. Замусоренный зазор есть вечное проклятье, в преодолении которого и состоит цель всякого разумного существования.

В частности, если душа алчет бесед, а тело порядком напилось и надышалось дыма, следует покинуть уже наконец комнату За’Бэя и не перепутать, в какой стороне по коридору притаилась лестница. С выходом из общежития должно быть проще — от него по всему первому этажу обыкновенно разносится молодецкий храп сторожа. Воистину оглушительная победа тела над душой!

Граф Набедренных даже запамятовал на пару минут о намерении глотнуть в качестве противоядия к алкоголю ночного воздуха. Еле отогнал сожаление, что последний свой аппарат, записывающий звук на магнитную ленту, подарил официанту «Нежной арфы» — они ведь там все музыканты, им нужнее. Магнитную ленту изобрели индокитайцы, чтобы и на суше слушать дыхание моря без царапающего стального скрежета телеграфона. На самом деле, конечно, чтобы вещать из радиоприёмников одно и то же по всей своей огромной территории — но такое объяснение вновь лишь щекотало зазор между телом и душой, а потому никуда не годилось.

Поймать бы храп сторожа в ловушку магнитной ленты и подменить им на радио пресную европейскую религиозную пропаганду! И взошло солнце, и раскатился над землёй росской храп, и всякий, кто слышал его, испытывал величайшее облегчение и глубочайшее согласие…

Как выглядит сторож, граф Набедренных по сей день не догадывался, но это и к лучшему — быть может, вся его телесность обратилась в храп? Незримый сторож — удачное статусное решение, мгновенно ставит нанимателя в один ряд с лучшими людьми фольклорного наследия. Многоуважаемый глава Академии не упустил бы такую возможность, будь она исполнимой. Если не на радио, стоит предложить запись на магнитную ленту ему.

Ночь валялась на крыльце общежития образцовым пропойцей — неспокойная, но бессильная, рухнувшая навзничь, не дойдя до цели. Это потому что из подворотен вдруг раньше времени потянуло весной, а луны так много, что простенькое блюдо «Ночная тьма» сегодня определённо не удалось повару. Графу же Набедренных не удалось включить в план побега пальто, а значит, скоро тело предъявит душе новые претензии. И зачем только органическая жизнь так утомительна на каждом шагу.

В комнате За’Бэя сейчас творится ритуал возрождения к будням Академии после каникулярного забытья, но в этот раз на алтаре почему-то сплошь серьёзные люди: хэр Ройш, господин Мальвин, господин Скопцов. Как За’Бэй заманил сих аскетов на целую ночь — неведомо, но надежды он питает самые амбициозные. Хочет непременно споить до безобразий, бесстрашный южный человек. А бедняжка Жорж днём на лекции задремал, прямо в извечном своём первом ряду, и потому пришлось над ним сжалиться и возлияниями не пытать — он с таким отчаяньем приколачивает себя к верфям, что граф Набедренных давеча видел во сне полусобранного Жоржа на поперечном стапеле. Было отчего-то тревожно, что его спустят на воду прямо в таком виде.

— Я уж думал, вы растворились в ночи, граф! — сбежал с лестницы мистер Брэд Джексон.

Да, мистер Брэд Джексон. К чрезвычайному удовольствию хэра Ройша тоже как-то забрёл в комнату За’Бэя.

— В ночи, подобной сегодняшней, не растворишь даже сахар. Лунно, — запоздало поёжился граф Набедренных, когда тепло общежития уже обратно обступило его со всех сторон.

Мистер Брэд Джексон стоял в трёх шагах растерянный и очень трезвый. Хмель позволяет не заметить стену прямо перед носом, но трезвость выявляет на раз — вероятно, из тяги к противоположностям.

Всякий человек волен быть трезвым столько, сколько ему заблагорассудится, а потому граф Набедренных обошёл мистера Брэда Джексона по дуге, не встретил ни одной стены и начал вполне успешный подъём обратно к За’Бэю.

— Знаете, граф, мне не верилось, что вас и хэра Ройша в самом деле можно встретить вот так, на попойке в общежитии… — догнал его мистер Брэд Джексон. Неприкаянность — тяжкая ноша.

— Насчёт хэра Ройша слишком не обольщайтесь, он человек удивительный. Удивляющий, если быть предельно внимательным в выборе слов.

— Разве о вас нельзя сказать того же?

— Откуда мне знать. Кто из нас способен взглянуть на себя со стороны?

— Тогда знайте, граф: с моей стороны вы выглядите воистину феноменом.

— Мистер Джексон, если вы заинтересованы в протекции или трудоустройстве, так и скажите.

Мистер Брэд Джексон вспыхнул.

— Я путаю, или слово «протекция» в Росской Конфедерации обросло неожиданными коннотациями?

— А вы полагаете оные коннотации неожиданными? Но что может быть тривиальней такого расширения понятия «покровительство»? Скучно, объяснимо, старо.

— Для человека, который всего полгода назад прибыл из Европ, новизна ошеломительна. Вы ведь знаете, европейские нравы куда строже росских.

— Строгость не лишена обаяния, но наши просторы рождают наплевательское отношение к сорным травам. Который уж век Европы пытаются засеять свои семена, а мировоззренческая пропасть всё так же глубока. Видимо, всё дело в том, что пропасть засеять нельзя.

Граф Набедренных вгляделся в пропасть лестничных пролётов и тут же пожалел о своём легкомыслии: непослушное душе тело едва не осело на ступени. Как далека, оказывается, от земли комната За’Бэя.

— И всё же мне тяжело даётся понимание этого, как вы изволили выразиться, наплевательства.

— Мистер Джексон, сколько курсов, касающихся древнеросской истории, вы посещали? Очень рекомендую, прелюбопытнейшая картина открывается, — граф Набедренных предпочёл оставить до лучших времён намерение добраться до нужного этажа. — Возьмём, к примеру, именную традицию Срединной Полосы: все эти Ван и Вана, Врат и Врата, Лен и Лена, Ильян и Льяна. Существуют вполне внятные свидетельства того, что у древних обитателей Срединной Полосы все дети до созревания входили в одну половую категорию, потому и называть их следовало не подчёркивая различий.

— Да, о традиционных росских именах я задумывался, — хмыкнул мистер Брэд Джексон.

— Традиционных среднеросских. Не забывайте о зауральской традиции, сформировавшейся под влиянием Империи. Впрочем, в нашей беседе она не слишком пригодится — так что забывайте, если хотите. Вам известно, что у средних росов до самого объединения под властью Четвёртого Патриархата семейное воспитание было не в чести? Всех детей деревни собирали под одной крышей и отдавали на растерзание особым людям — старым или же бездетным, чьим родом занятий воспитание и являлось. Мысленно соедините эту систему с гипотезами мистера Фрайда о влиянии родительских фигур и получите результат.

— Женщина, таким образом, освобождается от материнских обязанностей, и выходит некое подобие равенства.

— В частности, — кивнул граф Набедренных. — Но я вёл вас в другую сторону. Всевозможные половые модели во многом утрачивают свой смысл и уступают место иным ориентирам. На таком фундаменте не выстроить памятник строгим нравам.

— Всё это звучит немного… немного… не знаю, как тут правильно выразиться, — мистер Брэд Джексон был полон ожидаемых сомнений неуча.

— Для европейца, полагаю, всё это звучит выдумкой. Чужое устройство всегда смелее любых выдумок, уж поверьте мне: покойные мои родители как-то брали меня с собой в деловое путешествие по Индокитаю. В сравнении с современным Индокитаем древние росы — ещё чрезвычайно скромная выдумка.

В сравнении с его простуженным голосом смех мистера Бреда Джексона был чрезвычайно чист и звонок.

Граф Набедренных почувствовал в себе силы добраться-таки до комнаты За’Бэя. Там творился подлинный разврат: господин Мальвин расстегнул верхние пуговицы рубашки, хэр Ройш неумело, зато с интересом дымил Забэевой трубкой, а господин Скопцов держал перед своим стаканом речь о борделях.

— …а потому понять сие невозможно. Как, ну как из заведения, продававшего столь провокационные услуги, могло выйти заведение учебное? Это же насмешка!

Стакан господина Скопцова сохранял невозмутимое молчание, и граф Набедренных счёл своим долгом вмешаться:

— Насмешка и есть. Господин основатель Академии был не дурак пошутить. Вы слышали, что под конец жизни он и вовсе возмечтал сделать Академию международным достоянием? У меня в кабинете обнаружилась его переписка с моим прадедом: господин Йыха Йихин пытался заказать прадеду огромный пароход, который стал бы новым пристанищем Академии. И плавал бы в нейтральных водах. Вообразите только.

— Морская болезнь как критерий отбора! — повалился на кровать За’Бэй. — Нечестно, зато символично.

— И конец всем инсинуациям на тему теоретической возможности женского образования, — хэр Ройш одарил улыбкой сам себя, как с ним нередко случалось. — Женщина на корабле — к беде.

Мистер Бред Джексон обеспокоился — не женщинами, а «провокационными услугами»:

— А бордель на пароход господин Йыха Йихин переносить собирался?

— Да что там бордель, — отмахнулся граф Набедренных. — Переписка обрывается на споре о псарне. Без псов господин Йыха Йихин никуда бы не поплыл!

— Граф, скажите прямо, — простонал За’Бэй с кровати, — витражи и колонны он для парохода тоже заказывал?

— Зря вы ёрничаете, — граф Набедренных потянулся за вином, но обнаружил только твиров бальзам. — Верность вкусам — не меньшая добродетель, чем верность убеждениям. А то и бóльшая.

Твиров бальзам для вкусов графа Набедренных был уж слишком крепок и терпок, но хранить верность вину или даже водке сегодня никак не удавалось. Так и проходит жизнь: потеряешь бдительность всего на миг, а тело уже знай себе предаёт и вкусы, и убеждения. Душе же остаётся лишь готовиться к неминуемым последствиям.

— А нейтральные воды — это тонко, — сообразил наконец восхититься господин Скопцов. — Где ещё изучать всемирную историю, как не на ничейной территории?

— В небесах, — граф Набедренных замечтался.

— А вот этому не бывать, — угрожающе выпустил дым хэр Ройш. — Если даже и изобретут надёжные летательные аппараты, небо свободным для парения не станет. Мгновенно поделят по государственным границам.

— Какое скряжничество, хэр Ройш! Даже небо вам подавай, — возмущение графа Набедренных требовало немедленного глотка бальзама.

— Хэр Ройш мыслит чрезвычайно здраво, — встал на сторону захватчиков неба господин Мальвин. — С высоты слишком хороший обзор — свободное перемещение по небу не может быть безопасным.

— Вы страшные люди, господа!

— Перемещение по небу, — с явной озабоченностью пробормотал господин Скопцов, — бесконечно усложнит существование закрытых территорий. Говорю вам как сын генерала Охраны Петерберга.

— И вы с ними заодно? А казались таким мягким и деликатным юношей, — граф Набедренных ужаснулся. — Господа, когда вы полезете в небо и попробуете поделить его, я вынужден буду профинансировать государственный переворот!

Господин Мальвин и господин Скопцов этой шутки будто бы смутились — спасибо, хоть не начали озираться в поисках потенциальных доносчиков. Господин Мальвин нахмурился и оттого стал ещё внушительней, а господин Скопцов, наоборот, словно обрёл прозрачность. Вот же отбивает чувство юмора бытие префектом и сыном генерала! О бремя ответственности.

И только совладавший с искусством выпускания дыма и тем чрезвычайно довольный хэр Ройш вальяжно откинулся на спинку стула:

— А вас, граф, на политическую активность способно подвигнуть лишь покушение на небо? Земные проблемы для вас — тоскливая проза?

— Будто вам не известно моё отношение к земным проблемам! Не вы ли изливали на меня скепсис по поводу пилюль и аптекарей? — припомнил граф Набедренных. — Земные проблемы заботят меня, как и всякого разумного человека. Но, хэр Ройш, должны же вы понимать, что революция — это мечта! Революция по природе своей куда ближе к изобретению летательного аппарата, нежели к любым реальным проблемам. Боязно, опасно, непрактично, можно перетерпеть без — но душа просит неба. Чтобы душа просила неба или революции, земных проблем недостаточно, тут следует дождаться вдохновения.

— Который год дожидаемся, — хэр Ройш поморщился. — Распродаём леса, поля и недра, а вы толкуете о вдохновении.

— Но что уж тут поделать, ежели я прав! Сколь бы бедственным ни было положение, без вдохновения на решительный шаг не пойдёшь.

— Будьте поэтом до конца и скажите ещё, будто для вдохновения требуется муза, — скривил обыкновенную свою гримасу хэр Ройш. Захватчик неба, портрет в интерьере.

— Признаться, о музе мне задумываться не приходилось. Всякие перемены вершатся при участии ярких и исключительных фигур, которые берут на себя роль выразителей народных чаяний, но можем ли мы назвать их музами? — граф Набедренных плеснул в стакан ещё бальзама. — Ведь не можем. Хэр Ройш, вы сейчас породили некую доселе неизвестную исторической науке категорию. Я всей душой приветствую любое расширение понятийного аппарата, но вашу метафору переложить на язык мира реального, увы, не могу.

— Значит, не удалась шутка, — хэр Ройш пожал плечами. — А как вы вообще видите государственный переворот?

— Сегодня — как реставрацию среднеросских обычаев. Мы как раз беседовали о них с мистером Джексоном, и мне померещилось, что это и есть главная наша потеря от пребывания под пятой Европ.

За’Бэй, бурно реагирующий на всякое употребление слова «реставрация», приказал как можно скорее прополоскать рот, и граф Набедренных не мог не подчиниться. Государственный переворот поворочался-поворочался да и свернулся у ног колечком, чему опасливые господин Скопцов и господин Мальвин были только рады. Даже пошутили, что неловко, мол, подслушивать, как два аристократа спьяну идеями о революции жонглируют. Господин Скопцов признался, что назначение его отца в Городской совет ему гражданскую чувствительность повысило, а господин Мальвин, ещё больше нахмурившись, пересказал кое-какие свои беседы с господином Криветом, личным секретарём многоуважаемого главы Академии.

Но господин Кривет пусть спит спокойно — что ж ещё может угрожать любезному отечеству, кроме того, что с ним и так произошло? Разве что мистер Брэд Джексон окажется европейским шпионом, нарочно засланным на студенческую попойку.

Если мистер Брэд Джексон и европейский шпион, в ту ночь он свою миссию с треском провалил: вероятно, ни он сам, ни граф Набедренных не успели понять, как это они очутились вдвоём посреди заснеженного переулка. До общежития отсюда было добрых полчаса быстрым шагом, но полчаса эти затерялись на дне бутылки твирова бальзама, которую граф Набедренных с некоторым изумлением обнаружил в своей руке. Лунный свет крал у бальзама его природную, настоянную на дубовой коре рыжину, а потому узнавание прошло затруднительно. Пока граф Набедренных рассматривал сквозь стекло непривычные переливы цвета, стена, к которой он привалился, перелилась-превратилась в дверь и требовательно толкнула его навстречу трезвости.

— А ну пошли вон! — выкатился на снег косматый старец в исподнем. Очи его сверкали, брюхо колыхалось, а кожа и не думала покрываться мурашками.

Граф Набедренных со всем возможным тщанием изучил представшее пред ним явление и, поразмыслив, счёл оное галлюцинацией — зелёной шельмой, о которой навязчиво предупреждают идеологические противники алкоголя. Только галлюцинация будет февральской ночью щеголять в исподнем и не испытывать от того неудобств, хотя бы и температурного свойства.

— Пальто бы застегнул. И рубаху, — той же монетой ответила галлюцинация. — Ишь чего удумали — прям об мою дверь ебстись. Ещё и бальзам хлещут!

Графа Набедренных взяла оторопь. Неуютно признавать, что галлюцинация осведомлена о твоих действиях лучше тебя самого. Память по вопросу справедливости предъявленных обвинений высказываться не намеревалась.

Мистер Брэд Джексон потянул графа Набедренных за рукав.

— Доброй ночи, — поклонился граф Набедренных галлюцинации. — Сделайте милость, угоститесь этим проклятым бальзамом. Но имейте в виду: под действием лунного света он мог приобрести опасные свойства. Все эти алхимические процедуры сказываются на простых смертных самым неожиданным образом.

— Надо же, уважил старика, — крякнула галлюцинация и мигом заграбастала бутылку.

Расставание с эликсиром, обрывающим всякое сообщение между телом и душой, показалось графу Набедренных наиболее разумным шагом в сложившихся обстоятельствах.

— Ну, твоё здоровье! И мальчика твоего. Вроде не бедствуете, так дошли бы хоть до кабака какого, где комнату можно взять. А то перебудили всю округу ахами-охами.

Граф Набедренных понадеялся, что вся округа убоится выходить в исподнем на снег и тем избавит его от живописания благополучно утонувших на дне бутылки нюансов. Хотелось прямо сейчас принести какой-нибудь обет построже, но на ум, как назло, не приходило ни одной подходящей ритуальной формулы, а без формулы такие дела, конечно, не делаются.

Он кивнул галлюцинации, развернулся, запахнул пальто (стараясь не задумываться, что же там с рубашкой), и так и не смог решить, стоит ли повиниться перед мистером Брэдом Джексоном. И в каком тоне теперь продолжать беседу.

— В голове не укладывается! — отчего-то прошептал мистер Брэд Джексон. — В Европах мужчинам, которых застали в двусмысленной ситуации, грозила бы тюрьма.

— В самой надёжной тюрьме нет ни стен, ни решёток, а роль надзирателя берёт на себя стыд. Это особенно ясно видел господин Йыха Йихин, оборудовавший при своём борделе так называемые аскезные — помещения, где можно было всецело предаться стыду, охватывающему душу после побед тела.

Мистер Брэд Джексон бросил на графа Набедренных короткий, но предельно внимательный взгляд.

— Хотите сказать, часть нынешних учебных аудиторий, а то и секретариат, могут оказаться бывшими помещениями, посвящёнными стыду?

Граф Набедренных улыбнулся в полной растерянности. И, пожалуй, порадовался, что подспудный смысл высказывания мистера Брэда Джексона не задел — а об Академии всегда поразмышлять приятно.

— Увы, точными сведениями я не обладаю. Но готов поставить на изолированные закутки, которые идут по правую руку, если подниматься по лестнице. Они располагают к бегству.

— Граф… а это правда, что бордели с оскопистами существуют в Петерберге по сей день? — любопытство мистера Брэда Джексона было таким ребячливым и одновременно неловким, что от сердца немедленно отлегло. Всё, что там могло и не могло лежать.

— Существуют, конечно. Другой вопрос, что после смерти господина Йыхи Йихина, несомненного гения и первооткрывателя, салоны подобного рода опростились, пришли в духовный упадок. Господин Йыха Йихин сочинил оскопистов как памфлет на скопников, проживающих благочестивыми общинами вдали от мирской суеты. Он утверждал, что скопническая чистота эгоистична, и приглашал всякого, у кого достаточно средств, прикоснуться к чистоте альтруистической.

— Альтруистической? — засмеялся мистер Брэд Джексон. — Но ведь это коммерция, и при том — самого кощунственного толка! Скопники — всё ж таки религиозная секта.

— Оскописты господина Йыхи Йихина настаивали на том, что они тоже секта. А оказание соответствующих услуг за деньги было их послушанием, — граф Набедренных вздохнул: — Ничего этого теперь не осталось, одна лишь выхолощенная эстетика — кружева, собачьи ошейники да уровень эрудиции, призванный удовлетворить самого взыскательного ценителя бесед… Духовная же основа утеряна безвозвратно.

— А вы проверяли?

Мистер Брэд Джексон взлетел на крепко сбитый сугроб и взирал оттуда с неприкрытым лукавством. Граф Набедренных поймал себя на готовности получить за шиворот снежком — вероятно, виной тому был вид мистера Брэда Джексона. Изрядно мягкие черты в сочетании с некоторой общей угловатостью заставили бы заподозрить в нём несовершеннолетнего, не будь он принят в Академию вольнослушателем.

— Так проверяли или нет, граф?

— Вы вынуждаете меня краснеть — я действительно позволил себе грех не подкреплённого опытом суждения. Это низко и недостойно. Молю вас, молчите о моём позоре.

— Вы будете моим должником. Впрочем, можете рассчитаться прямо сейчас — если мы выпьем ещё.

Удостоверившись, что луна по-прежнему высоко, граф Набедренных покачал головой:

— Невероятной удачей будет найти в этот час открытое питейное заведение поблизости. Ни в коем разе не отговариваю вас от попыток, но предупреждаю о более чем возможном разочаровании.

— Да? Как жаль, — понурился мистер Брэд Джексон. — Хотя подождите… Я снимаю комнаты через две улицы отсюда, и уж вино-то у меня должно было остаться.

Перспектива понижения градуса графа Набедренных страшила, зато повысить иной градус — температурный — он был бы не прочь. Поскольку и шарф, и перчатки, и леший ведает что ещё были принесены в жертву сегодняшней лунной ночи, комнаты через две улицы пришлись как нельзя кстати.

Мистер Брэд Джексон предупредил о вздорном нраве хозяйки, а потому поднимались они в молчании, досадуя на всякий всхлип половиц, а ключ проворачивали нежно, как грабители отмычку.

В комнатах, по счастью, было натоплено — да так, что при закрытом окне и не продохнёшь. Мистер Брэд Джексон неодобрительно пощёлкал языком, коснувшись бока винной бутылки, и постановил, что ей требуется побывать в снегу. На графа Набедренных накатило малодушие — дефицит души под гнётом дорвавшегося до тепла тела. Он думал было отговорить мистера Брэда Джексона студить вино прямо сейчас, но тот лишь пообещал управиться в одиночестве и как можно скорее.

Графу Набедренных хватило сил только скинуть пальто да опуститься на тахту, прочие же действия в этом нежданном пекле казались излишними. Мысли текли степенно, как воды Великого Индокитайского канала. Когда граф Набедренных увидел его впервые, он донимал каждого встречного индокитайца вопросом, сколько же людей понадобилось, чтобы создать такую осязаемую государственную границу. Встречные индокитайцы ухмылялись с подвохом и отвечали не имеющими непосредственного отношения к делу притчами. После того путешествия, уже в Петерберге, родители журили графа Набедренных за привязавшуюся пространную манеру говорить и клялись, что до самого совершеннолетия больше не возьмут его с собой в Индокитай — поскольку детский разум якобы не умеет сопротивляться влиянию. К последнему путешествию, из которого родители не вернулись, они наверняка успели позабыть о тех клятвах, но граф Набедренных всё равно не смог поехать: нервы его пребывали в столь плачевном состоянии, что от Индокитая он отказался по своей воле, предпочёл запереться в спальне с книгами да зашторить окно. Он знал, что родители утонули, решившись поучаствовать в первом спуске совместного с императорскими верфями корабля, но императорские верфи присылали ему столь велеречивые соболезнования за подписью Индокитайского Императора, что сам этот спуск представлялся графу Набедренных сложной и многочастной погребальной церемонией, по сравнению с которой факт смерти уже казался не слишком значительной деталью. Смерть лучше рождения, ибо её уродливую суть можно затемнить церемониями, заглушить песнопениями и забросать цветами, а мерзость рождения первозданна и противится мишуре. И уж это суждение графа Набедренных было подкреплено опытом самым непосредственным: перед последним родительским путешествием ему хватило хозяйской придури оказать финансовую поддержку одному слуге, попавшему в сложное положение, — в частности, дать денег на жильё для его понёсшей подруги, которая лишилась рабочего места в кабаке. Понёсшая подруга чем-то не устроила новых соседей, они объявили её воровкой, и слуга упросил чрезвычайно юного, но всё ж таки графа Набедренных показаться перед скандальными соседями и тем их утихомирить. Граф Набедренных слуге симпатизировал больше приличествующего, а потому согласился и жильё понёсшей подруги посетил — по несчастливому совпадению как раз в то утро, когда ей вздумалось рожать. Сцена эта юного графа Набедренных потрясла и отвратила настолько, что вечером он слёг с лихорадкой, а в ближайшие недели и вовсе не мог без содрогания смотреть на людей — ведь все они были рождены и наверняка именно таким путём. Содрогание же при виде женщин и по сей день иногда настигало графа Набедренных, но чаще в перетопленных до удушья кошмарах, нежели наяву. Наяву всегда найдётся способ отвлечься, занять мысли и взор чем-то иным, а кошмар наваливается своей жирной тушей и заставляет глядеть в упор, лезет буквально в нутро, не разрешает высвободиться, не даёт даже поучаствовать в первом спуске совместного с императорскими верфями корабля, знай себе щекочет дыханием и творит непотребства…

Ложь.

Непотребства кошмары графа Набедренных не творят, тем паче такие явственные.

Граф Набедренных распахнул глаза и обнаружил себя на тахте мистера Брэда Джексона. Хуже того — раздетым. И что ещё хуже — с раздетым мистером Брэдом Джексоном.

Самой же дурной новостью было то, что раздетый мистер Брэд Джексон вне всяких сомнений являлся женщиной.

Глава 17. Ни капли стыда

Метелин стянул шейный платок — апрель вынуждает раздеваться прямо на ходу. Пожалел мысленно своего спутника: жёсткий, из плотного драпа сюртук, а распахнуть никак нельзя.

— Так вот, Александр, — спутнику пришлось дождаться, когда витражи Академии скроются за углом, и коротко оглядеться. — Я жду от вас ребёнка.

Пальцы разжались, и дурная апрельская вода с восторгом приняла шейный платок Метелина, мигом пропитала подножными кляксами. Метелин вперился в лужу так, будто повстречался с этой сезонной приметой впервые.

— Что вы сказали?

— Что жду от вас ребёнка, Александр, — негромко и насмешливо повторил Брэд.

Рядом перетаскивали чью-то мебель, чуть подальше — распевали портовые песни неверными отроческими голосами, за спиной скрипели тележкой с кисло пахнущим хлебом. В этом городе слишком много людей, этот город живёт друг у друга на головах, топчется под окнами, пихается локтями, арестантом кружит в кольце казарм, за которым строиться не положено.

В этом городе — затыкай не затыкай уши — непременно зацепишь обрывок, пёстрый лоскут чужого разговора.

Зацепишь, обернёшься — а насмехается мальчик. Чересчур, быть может, молоденький для своего взрослого сюртука из плотного драпа, чересчур субтильный и не самый высокий, но всё-таки мальчик. Метелин не шибко, конечно, присматривался, но всё же обман не сам раскусил — по стечению обстоятельств выяснил, что Брэд никакой не Брэд, а Брáда. И, выходит, не из Британии, а совсем из другой европейской страны. До причин и деталей Метелину дела не было, ну девица — и пусть девица. Даже уважение мелькало: ловко она это — если кто её и ищет, в таком виде всяко не найдёт.

— Александр, вы опять не расслышали?

Метелин поднял глаза на Брэда.

Браду.

В свете открывшихся обстоятельств — определённо на Браду.

— Нет, слышу я вас прекрасно.

— Красноречие, однако, вам отказало, — констатировала Брада. — Что-то не так?

Голова Метелина гудела, как после крепкого удара. Какое тут, к лешему, красноречие!

— Что ж, я могу помочь нам обоим справиться с неловкостью, — беззастенчивое её самодовольство окончательно сбило Метелина с толку. — Вам нечего мне сказать, зато мне есть что сказать вам. Предлагаю взять комнату в ближайшем кабаке, чтобы никто нам не помешал. Вы ведь готовы уделить мне немного времени?

Метелин не без усилия сглотнул, и это сошло за подтверждение согласия. Пользуясь тем, что прохожие видят в ней мальчика, а Метелин — хотел бы, да не может, Брада не удержалась от панибратского похлопывания по плечу, что в отношении него позволял себе разве что Гныщевич. Но не станешь же ей за такое — как всамделишному мальчику — руки выворачивать!

Времени на разговоры у Метелина скорее не имелось — когда вольнослушатель Брэд Джексон подловил его на крыльце Академии, он как раз собирался в Северную часть, продлевать у генерала Стошева очередные пропуски из города для рабочих. Вечно всем им что-нибудь не по нраву — шагу ступить нельзя, не испросив разрешения у наместника, у Городского совета, у командования Охраны Петерберга и леший знает у кого ещё. До того как взяться за завод, Метелин и вообразить не мог, сколько кровушки выпивают эти согласования да дозволения.

Поэтому вольнослушателю Брэду Джексону он сказал прямо: иду короткой дорогой до Большого Скопнического, хотите — сопроводите меня, но на компанию мою в загуле по кабакам не рассчитывайте.

А оно вон как повернулось.

Метелин хватался за обыденное: к генералу Стошеву лучше бы таки успеть сегодня, но вечером никак нельзя не умаслить делегатов из Старожлебинска в «Петербержской ресторации» — пусть знают, кому патенты продавали! А между тем и этим оформить бы ещё дарственную на необъезженную «Метель» беспокойному графу Тепловодищеву, который всё не может смириться с разорванным контрактом…

Только короткостриженый затылок Брады маячит впереди и отменяет любые планы.

А ведь толком и не припомнить ничего про этот затылок. Перекинулись как-то в Академии двумя словами с его обладательницей, а потом столкнулись возле распивочной в начале семестра. Единственный раз Метелин нарушил зарок водки покамест в рот не брать, единственный раз! Да и повод был если не уважительный, то хотя бы понятный: удалось, наконец, утрясти вопрос железнодорожного сообщения с Куём — тамошняя знать автомобили себе выписала, но расходы на транспортировку из Петерберга за Урал изловчилась повесить на Метелина. А это ж охраняемый состав надобно выбивать, посылать туда кого-то, искать, чем ещё треть состава заполнить, чтоб вхолостую не гонять, а то совсем убыточно выйдет.

Когда все бумаги по составу легли-таки Метелину на стол, он уже и улыбнуться своему счастью не был в кондициях. Перепроверил всё четырежды четыре раза, послал курьера Гныщевичу, попробовал заснуть, да не вышло — отец созвал дам, дамы смеялись так заливисто, что не скроешься и на втором этаже. Обсуждали, конечно, Метелина — все в свете только и делали теперь, что обсуждали Метелина! Того он и добивался, к тому стремился, но после железнодорожных забот отцовское распускание хвоста перед дамами — «да-да, вырос мальчик, многому научился, было ведь у кого» — звучало подлинной насмешкой. Было у кого? Да отец не то что завод сгноил, он бы и жалкие свои швейные мануфактуры разорил лет этак через пять! То, что он всенепременно найдёт способ теперешние достижения Метелина к самохвальству приспособить, неожиданностью не было, но предсказуемая мерзость на поверку оказалась ничем не краше непредсказуемой.

С прошлой весны Метелин не позволял себе лишнего — поначалу удавалось через силу, затем отвык даже, приноровился жить и не рвать в запале рубаху, а потому первая же стопка водки в честь железнодорожных забот будто бы встала поперёк горла, вытолкнула наружу всё то, о чём он нынче думать избегал. Напиться, право слово, пришлось — не оставаться же один на один с тяжёлыми, как заводской пресс, думами.

Вольнослушателя Брэда Джексона он с пьяных глаз сначала и не признал — не приятельствовали они ничуть, на лекциях только и виделись. Вольнослушатель Брэд Джексон сам был в дрова и умудрился так лихо навернуться на льду, что Метелин ругнулся и поволок его до Сермяжной улицы, где тот снимал жильё. С вывихом по лестницам не побегаешь — за подъём Метелин и успел заподозрить неладное, но потому лишь, что перехватил несколько раз особенно крепко. Думал, примерещилось, но вольнослушатель Брэд Джексон, добравшись до комнат, на конспирацию свою наплевал — вместе с сапогами скинул и значительную часть одежды. Метелин хмыкнул, даже, кажется, рассыпался в комплиментах, вывих перевязать помог и от вина не отказался, хотя давно пора было охолонуть.

И ведь когда Брада на лобызания решилась, Метелин сразу отстранился. Да точно отстранился! Путанно объяснял ещё, что допиться до зелёных шельм — одно, а в чужой койке просыпаться — совсем другое, ни к чему это. Не так и просто отстраниться было, а объяснять и того сложнее, но она ведь услышала, покивала ведь, тост предложила за холодную голову.

Выходит, пропили-таки холодные головы к утру?

Метелин в сердцах пнул выпавший из брусчатки камень. Брада услышала, чуть дёрнула плечом, но оборачиваться не стала. Зачем же она Брада, а не Брэд — тогда б не нужно было думать, разыскивать в недрах памяти, какие говорились тосты и чем они закончились. Чем бы ни закончились — какая в том печаль? Всяко не пришлось бы пожинать плоды столь судьбоносного свойства. Тогда б и не возникло этой пугающей надобности идти вместо казарм Северной части до кабака за разговором!

И зачем, зачем теперь, а не во времена бездумного буйства?

Кабак попался незнакомый и дрянной, с каким-то разудалым названьицем — из тех, что и повторять-то не захочешь. В комнате, которую они оплатили, было пыльно и затхло, на шаткий стул подле тумбы Метелин присел, но брезгливость постукивала молоточком в голове, отвлекала от мыслей. В некотором смысле, это даже удача.

— Александр, вы отнимаете мою роль! — сложила Брада руки на груди и едва ли не покровительственно улыбнулась. — Это мне полагается бледнеть, сходить с лица и драматически прикрывать веки.

— Прошу прощения. Измотан делами.

— О, я проявлю великодушие и сделаю вид, что верю вам!

— Вы забываетесь! — рыкнул Метелин.

— Прошу прощения, — Брада кокетливо склонила голову. — Измотана самочувствием.

— Вы испытываете мою волю? Вы мстите мне по мелочи — за нашу совместную неосторожность? Спешу напомнить вам, что в ту ночь я декларировал своё намеренье ограничиться выпивкой и беседой. Не знаю уж, что на меня нашло, но в чуть более трезвом уме я не стал бы виновником вашего… самочувствия.

Вопреки ожиданиям, Брада выглядела будто бы довольной этой отповедью.

Она сняла наконец свой сюртук не по сезону, надёжно скрадывающий округлость её силуэта, развязала маскирующий отсутствие кадыка шарф и взялась за жилет.

— Намереваетесь вдарить мне по нервам наготой?

— Намереваюсь заночевать здесь. А с перетянутой бинтом грудью мне нынче не слишком сподручно.

Нагота как таковая Метелина не смущала, но то, сколь отчаянно Брада подчёркивала отсутствие хоть капли девичьего стыда, оставляло его в растерянности. Продажным девкам за такое деньги платят, а она ничего, по собственному желанию.

— Александр, давайте прекратим фарс и поговорим как деловые люди. Мы оба с вами неосторожные дураки, равно виноватые в случившемся. Не стану отрицать: интерес к вам — да ещё и усиленный алкоголем — подтолкнул меня переступить через собственные границы. Теперь же я жду от вас ребёнка — и это, конечно, несоразмерная плата за интерес. Но усугублять ситуацию я не намерена, — Брада с решимостью задрала подбородок. — Я понимаю, что вы человек высокородный, и брачные обязательства накладывает на вас среда. Меня это полностью устраивает, поскольку плыла я в Петерберг не за браком.

— Что? — вырвалось у Метелина.

— Становиться графиней Метелиной у меня желания нет.

Из плеч вдруг вышел весь сковавший их чугун, и Метелин от изумления даже откинулся на спинку шаткого стула. Леший-леший, надо же было так перепугаться.

— Я вынужден принести извинения за свою неосведомлённость — не приходилось сталкиваться на практике с подобными процедурами, поэтому, увы, не могу никого вам порекомендовать. Но если вдруг вы уже нашли доктора сами, знайте: средствами своими я распоряжаюсь свободно и предоставлю вам необходимую сумму хоть бы и сегодня.

Брада как раз справилась с бинтом и выглядела теперь предельно вызывающе, оставшись в одних только брюках да грубых сапогах.

— Вы вновь поняли меня превратно, Александр, — она рефлекторно коснулась сосца и отчего-то поморщилась. — Никаким «процедурам» я подвергаться не собираюсь.

— Но вы же сами сказали…

— А вы меня не услышали. Ни свадьба, ни «процедуры» мне не подходят. Вы хоть представляете себе эти «процедуры»? Впрочем, откуда бы вам, я и сама вникла в вопрос совсем недавно. Поверьте на слово, мы говорим о вещах крайне болезненных и к тому же ненадёжных. Простите уж, но моё физическое благополучие мне дорого. Рожать всё же безопасней.

— Нет, постойте… я, кажется, не улавливаю…

— Ваша наивность почти что очаровательна. Никогда не слышали о незаконнорождённых детях, Александр?

О незаконнорождённых детях Метелин слышал. Уже больше года как слышал каждый проклятый день и каждую проклятую ночь — от безжалостного внутреннего голоса.

— Должна признаться, не имею представления, что бы я делала, окажись вы грузчиком из Порта, — Брада нахмурилась. — Но вы всё-таки граф, вас вряд ли слишком стеснит необходимость воспитать в своём доме — как это правильно сказать по-росски? — бастарда.

Воспитать в доме бастарда. Ещё одного.

— …Не могу настаивать на признании своего ребёнка вашим наследником — это может нанести вам репутационный ущерб, я понимаю. Но уж как привилегированного слугу вы его взрастить всяко можете.

Метелин не сдержался, вдарил-таки по тумбе, и та протяжно, будто бы взывая к жалости, хрустнула.

— Вы не понимаете, что несёте! Оставьте эти бредни про привилегированного слугу и выходите за меня замуж!

Брада расхохоталась.

— Вот уж не думала, что мне доведётся услышать предложение руки и сердца в подобном тоне! — она всё же накинула рубашку. — Александр, это было неподражаемо, но мой ответ вас разочарует. Законный брак — тем более с графом — в мои планы никак не укладывается.

Её искренний, звонкий смех — смех того, кто сильнее, — выбил у Метелина остатки почвы из-под ног.

— Так вы отказываетесь?

— Окончательно и бесповоротно, Александр.

— Я не понимаю…

— Как можно отказаться от вас? — Брада всё не могла унять веселье. — От ваших смоляных локонов, алмазных запонок и роскошных авто с вашим именем прописью на капоте? Знаете, да запросто. Я могла бы сказать, что предпочитаю блондинов и водный транспорт, но даже не в этом дело. Александр, почему вы до сих пор не женаты? Не сомневаюсь, в Петерберге или в Столице для вас найдётся немало привлекательных и состоятельных невест — но вы не женаты. Не утруждайте себя путаными речами, мне и так ясно почему. Вы мыслите себя свободным человеком, который сам распоряжается не только своими средствами, но и своей судьбой. Вы ведь предложили брак мне, невесте ни в коем разе не выгодной. Значит, вы полагаете, будто вы сам себе хозяин. — Она встала с кушетки, подошла к окну и добавила совсем другим, тихим и задумчивым, голосом: — Мне тоже это нужно. Быть себе хозяином, распоряжаться судьбой.

Метелину вновь достался лишь её коротко стриженый затылок — ершистый, совсем мальчишеский. Наверняка срезала шикарную косу, на которую что только не молилась её мать. Метелин сам в угоду аристократической моде носил длинные волосы и помнил, как — ещё до завода — умудрился спьяну их подпалить. Вроде и глупость, а обидно было думать, что придётся лишиться изысканного хвоста. Для женщины, должно быть, это совсем уж решительный шаг.

— Александр, я сбежала из дома, из своей страны. Я нашла того, кто помог мне с деньгами и фальшивыми документами. Я начинаю утро с наложения бинта на грудь, чтобы посещать Академию, эту вашу элитную школу для мальчиков, — Брада фыркнула. — И вы смеете предлагать мне стать вашей женой? Вы сдурели, Александр?

Метелин тоже поднялся на ноги, чтобы сделать уже глоток заказанного в комнату твирова бальзама. Кабатчик клялся, что бальзам у него дважды очищенный, так называемый золотой, но на поверку он оказался в лучшем случае ржавым.

— Мне не пришло в голову, что вы столь серьёзно настроены.

— Конечно не пришло. Вас тоже связывает по рукам и ногам уклад вашей среды, но вы можете заявить свои права на отцовский завод, вы можете продавать по заоблачным ценам авто, отделанные бриллиантами, вы можете уехать в Столицу, в Старожлебинск, в Куй, вы можете податься в ту же Охрану Петерберга, вы можете учиться тому, что вам интересно, а не тому, чему вам снисходительно позволят. Вы можете напиться до беспамятства и, не задумываясь о последствиях, овладеть кем вам только заблагорассудится! В худшем случае — подхватите дурную болезнь, а о ненужном вам ребёнке вы, скорее всего, даже не услышите.

Без пощёчины обойтись не удалось.

Брада вытаращилась на Метелина и недоверчивыми пальцами провела по заалевшей скуле.

— Я говорил вам тогда, повторял сегодня и, видимо, вынужден повторить снова, — Метелин ощутил, как на виске гневно и требовательно затрепыхалась жилка, — я слежу за тем, чтобы ненужных детей у меня не было. Слежу. То, что единожды я допустил оплошность, для меня буквально… буквально катастрофа, — выпалил он и отвернулся.

Ответом ему был не то смешок, не то досадливый вздох.

Глава 18. Игрушки

— Это катастрофа, — горячечно выплюнул Метелин, налетевший на Гныщевича у самого выхода из Людского, возле Большого Скопнического. Схватил его за плечи, что только с ног не сбил. Quelle hâte inhabituelle!

— Ат-та-та, прибери руки, — огрызнулся Гныщевич. Выглядел граф отвратительно: платок и шляпу где-то потерял, плащ висел кое-как, но трясло его сиятельство, конечно, не из зябкости. И неслабо трясло — это графа-то, Метелина-то, который от всех ударов, судьбы или шпоры, непременно сжимался и становился как каменный!

— Она ждёт от меня ребёнка.

— У тебя вроде дела были, mon cher comte, нет? Ты ведь к генералу Стошеву направляешься, верно? Очень хорошо, что мы встретились, давно не получалось, а мне в одном деле нужна твоя протекция. — Гныщевич вырвал плечи, быстрым шагом пересёк Большой Скопнический и ступил прямиком на Становую, жестом приглашая Метелина следовать за ним. — Какого ребёнка, зачем ребёнка? Откуда у тебя ребёнок?

— Ты не понимаешь! — взревел Метелин, но под шаг подстроился. — Она беременна!

— Кто «она»?

— Она, Брада. Брэд Джексон. Мистер Брэд Джексон оказался девушкой, и не из Британии, а из Польши-Италии, и он — она беременна. От меня.

Привычные уже к графу Метелину брови Гныщевича покорно ретировались под шляпу. Привычная же его âme отчётливо заныла: это не очередной припадок графской истеричности. В состоянии обычной истеричности графьё так не трясёт. Нет, происходит нечто посерьёзнее.

— Мы только что поговорили, она мне сказала. Мы ведь едва знакомы… Я ему один раз помог — добраться спьяну до комнат. Мелочь, ерунда. Но он мне сразу понравился, и когда разделся, не скрывая… чем-то напомнил тебя. Прямотой. — Увидев ироническую ухмылку Гныщевича, Метелин, как обычно, вызверился на собственный чересчур длинный язык: — Это совершенно неважно! Я думал, ничего не было, но, выходит, было. Выходит. Чтоб меня шельмы разодрали! Она же страсть как хороша, до головокружения хороша, у неё такие… Я ни лешего не помню, но ничуть не удивляюсь — только идиот откажется от такого тела. Но я-то отказывался, объяснял даже… Дёрнуло же меня выпить ещё! А теперь Брэд Джексон поймал меня за ручку и требует участия в жизни ребёнка. И это катастрофа.

— Графьё, ты не обижайся, — сдерживая смешок, выдавил из себя Гныщевич, — но кто такой Брэд Джексон?

— Брэд Джексон! Вольнослушатель, с Фрайдом приехал. Ты издеваешься? — Метелин засверкал глазами так, как обычно производило l'impression на рабочих завода и дам. — Зачем ты мне о частностях, когда…

Договорить он не сумел, слова встали колом в метелинском горле. Гныщевич сбавлять шаг не намеревался. Слева грудились муравейником светлые и опрятные дома людей поприличнее: учёных, врачей, жён офицеров Охраны Петерберга, даже кое-каких аристократов, и интернат для пристойных девиц там вроде имелся. Справа же вот-вот грозился вынырнуть тёмно-серый фронтон здания Городского совета.

За прошедший год Гныщевич что только колею в этой дороге не проложил, а всё никак не мог привыкнуть, хоть и не признавался, конечно, никому. Пока он сам излучает уверенность в том, что находится на своём месте, в этом и другие не усомнятся. Так работает se positionnant.

— Пункт первый: спокойно. Никто пока не умер и не родился. Пункт второй: нет, я не издеваюсь, хотя имею все основания. Пункт третий, — Гныщевич вздохнул, — от тебя понесла какая-то девка. И что с того?

— Сам не понимаешь? — обозлился Метелин.

— Нет. Я, графьё, в aventures amoureuses всегда аккуратен.

— Я должен признать ребёнка.

— Но не хочешь?

— Прекрати, — выговорил Метелин дрожащим и тихим голосом. Гныщевич снова вздохнул.

— Mon cher comte, я пока не вижу беды. У тебя уже есть одна игрушка, она авто делает. Ты вполне можешь позволить себе и вторую, на папашины-то деньги. Женитьба, конечно…

— Она не хочет женитьбы, — зло оборвал Метелин.

— Тем паче нет беды? Или, — внимательно посмотрел на него Гныщевич, — это-то тебя и обижает? Что не ко двору со всеми своими прелестями?

— Она не хочет женитьбы, а я не хочу ребёнка. Наследника. Он что, тоже будет носить фамилию Метелин? Может, и тебе её выдать, и Плети? Всему Петербергу?

Становая закончилась, и за ней развернулась во всей своей едва опушившейся зелёным красе Шолоховская роща. Гныщевич нахмурился.

— В таком случае не признавай, отправь её рощей. Что она тебе сделает? Пусть вытравит плод.

— Отказывается.

— Trop grand désir! Я не специалист, но можно спустить её с лестницы. Вроде бы тогда ребёнок в утробе умрёт.

Метелин встал как вкопанный.

— Бред! Ты в самом деле такой… изверг? Это же мой сын! — Графьё смутилось. — Или дочь. Но она почему-то уверена, что сын.

— Конечно, иначе страшилка про наследника бы не сработала, — фыркнул Гныщевич. — Я в самом деле верю, что вопросы следует решать. Хочешь чадо? Женись, или бери на воспитание, или что ещё вы, аристократия, делаете. Не хочешь? Отправляй рощей, ничего она на тебя не имеет. Но если ты cet enfant уже в утробе умудрился полюбить, то поставь вопрос иначе.

— Это тут ни при чём, — пробормотал в ответ Метелин. — Я не имею права на наследника. Ты же знаешь, что я собираюсь сделать.

Гныщевич обернулся и ещё разок его оглядел. Пожалуй, всякий сказал бы, что графьё хорошо собой. Хотя аристократия всегда кажется лучше обычных людей — toilettage, ухоженность помогает. Но густые, чёрные, всегда нахмуренные брови, выраженная линия челюсти и пронзительные светло-серые глаза к toilettage отношения не имеют.

Это оно, лицо Петерберга. Благородное лицо, par nature удачное, по-своему простое и потому честное. Такому человеку не то чтобы сразу тянет поверить, но имеется в нём иная честность — честность с самим собой. Смотришь в эти светлые глаза и невольно думаешь, что уж этот-то, уж петербержский-то наверняка знает, чего сам хочет, и если пьянствует, то по любви, и если бьёт, то тоже по любви. Широко живёт, наотмашь, без сомнений. А что жизнь его в странную позицию поставила, с фамилией обманула и кольцом казарм окружила, так с этим уж ничего не поделаешь, такова notre vie. И даже уместно, что Метелин по крови, выходит, только наполовину рос, а на вторую — кассах; Петерберг и сам только наполовину — Росская Конфедерация, а на вторую — не то Европы, не то вообще не пойми что.

Сам Гныщевич ни росом, ни петербержцем себя никогда не чувствовал, не было в нём жилки места. Может, дело в общине, а может, в том как раз, что собой он уродился не слишком. Когда из зеркала на тебя вечно выглядывает нечто меленькое, рябенькое и с носом картошкой, неоткуда взяться этому подспудному благородству, которое не только у его сиятельства — даже и у Валова какого-нибудь завалящего имеется.

Но толку-то в нём? Le potentiel est énorme, а на деле и не знает, как извернуться, чтобы самого себя поскорей сожрать.

Что Метелин, что город Петерберг.

— Иди со мной, — медленно отозвался Гныщевич, — я тебе кой-чего покажу.

Далеко идти не требовалось — в апрельской дымке Шолоховская роща просматривалась вся до самой железной дороги, вдоль которой нужно было ещё прошагать чуток направо, и вот уже замаячил край грязно-коричневого покрывала. Метелин шёл молча, подавленный собственными тяжкими думами.

Возле переезда в роще имелся небольшой дощатый сарайчик, где по идее должен был обитать стрелочник, но на деле обычно никого не имелось. Даже les criminels и прочие сомнительные типы тут не бродили — кому охота подставляться прямиком под нос Охране Петерберга? Но в любой момент кто-нибудь мог передумать.

К счастью, не сегодня. Обогнув сарайчик, Гныщевич тряхнул графьё за рукав, дабы то вынырнуло из прострации. Потом, ухнув, одним рывком сдёрнул коричневое покрывало.

Под ним пряталась «Метель». Личная, гныщевичевская. От брильянтов он отказался, зато обивку выделал настоящим тёмно-лиловым бархатом. Непрактично, но quelle beauté, quelle beauté! По всему корпусу змеились бесконечные витки позолоты, ныряя под чёрный металл и выпрыгивая наружу, пульсируя, как вены. Над фарами, по капоту, на ручках дверей они расцветали пышными метёлками разлапистых листьев. В косых лучах позднего апрельского солнца «Метель» немедленно полыхнула красно-жёлтым, накатывая на глаза слёзы. Она была прекрасна.

И выполнена почти по личному эскизу Гныщевича. Конечно, он никогда бы не сумел сам изобразить тонкую вязь узоров, но главное понял сразу: золота должно быть много. Когда Гныщевич перед походом к ювелиру показал свой processus créatif мальчику Приблеву, тот его засмеял. «Это же, ну, безвкусно, — быстро и неудачно попытался он извиниться. — Простые люди думают, что чем больше украшений, тем лучше, а у аристократов всё иначе. Должно быть изящество, даже скромность. Поверь на слово».

Гныщевич поверил — у мальчика Приблева всяко в этих делах имелось больше опыта. Но когда он решил, что в награду за труды и сам заслуживает авто, это авто было его.

— Я ведь не могу убеждать всех кругом, что авто — лучший транспорт, а сам ездить на омнибусе или, того хуже, пешком ходить, верно? — гордо пояснил он опешившему Метелину. — Не по чину, зато наглядно.

— Ты хранишь столько золота здесь? В роще?

— Об этом ты и должен побеседовать с генералом Стошевым. Где ещё мне держать автомобиль? Спрятал тут, благо особо не ходят, с лесником договорился. Но это временно. Пусть Охрана Петерберга организует мне стойло.

— Ты меня обираешь.

— Я тебя, умник, озолочу. — Гныщевич скомкал покрывало, распахнул дверцу и кое-как засунул его за водительское кресло; разогнул спину, посмотрел ещё раз, как солнечные лучи перекатываются по жилам автомобиля. — Взгляни на неё. Взгляни внимательно.

Хлопнул рукой по капоту. Померещилось, что золото расплавленными каплями сейчас плюнет и забрызгает сапоги. Метелин непонимающе водил глазами по изгибам корпуса.

— Вот оно, видишь? Достижение. Настоящее, живое, материальное достижение. Твоё в том числе. «Метели» прекрасны, и это далеко не конец. «Я же знаю, что ты собираешься сделать»… — Гныщевич раздражённо сплюнул. — Знаю. И мне это не нравится.

— Это моё решение, а не твоё, — немедленно оскорбился Метелин. Гныщевич жестом пригласил его в салон; сел. Графьё никогда не думало о «Метелях» так, как думали их покупатели. Как о том, что приносит радость. Что удобно и приятно.

Метелин не ценил удобство и приятность.

— А это — моя «Метель», а не твоя, — отрезал Гныщевич, усаживаясь на кресло водителя и с невольной сентиментальностью проводя рукой по рулевому рычагу, — и это только начало. У тебя есть планы? У меня тоже есть планы. У нас в производстве стоят настоящие грузовые автомобили, к следующей зиме выйдет первая партия. Понимаешь, что это значит? Comprends-tu? Твоя игрушка уже больше, чем просто твоя игрушка. Грузовые авто — это возможность оторвать у государства кусок огромной сферы. Это настоящий поступок, настоящий вклад. Революционный. А тебя так и тянет положить всё это в угоду…

— Своей прихоти? — Метелин прожёг Гныщевича взглядом почище золотой вязи. — Это не прихоть. Это единственно возможный вариант.

— Взлететь повыше и пасть? Нет, не единственно. Всегда можно найти варианты умнее. Просто этот приглянулся тебе. — Гныщевич медленно вдохнул и так же медленно выдохнул. — Сомневаюсь, что ребёнок этой девицы — от тебя.

— Что? — изумился Метелин.

— Я делю комнату с За’Бэем, помнишь? Другом графа Набедренных. Он кляузничал, что граф столкнулся с проблемой, похожей на твою. Сглупил с какой-то девицей, а та пришла на него потомство вешать. Тоже не хотела женитьбы, только отпрыска пристроить. И сейчас я припоминаю, что, пожалуй, и переодевания в мальчиков в забэевской истории тоже имелись. — Гныщевич дёрнул рычаг тормоза и плавно нажал на педаль. — Сдаётся мне, это просто аферистка.

«Метель» покатила медленно и не слишком ровно, подскакивая на корнях так, что только зубы отстукивали. Валову надо по ушам надавать за такую амортизацию. Впрочем, сердился Гныщевич выделанно и не в самом деле; в самом же деле восторг самоходного движения, восторг рвано скользящих за стёклами веток, то и дело мажущих по капоту, переполнял его настолько, что он готов был запеть. «Метель» катила, и можно было своими руками и ногами задавать её скорость, своим телом налегать и разворачивать. Самому править.

Никакие ощущения в целом свете не были способны с этим сравниться.

— Она переоделась в мальчика, потому что иначе не могла учиться, — отстранённо пробормотал Метелин. — У них в Польше-Италии всё так же, как везде. Сказала, я никогда не пойму, что такое быть женщиной. Одна ошибка, одна глупость — и всё, конец надеждам. Живот бинтами не перетянешь.

— Я думал, не допустить ли до работы на заводе женщин, — заметил Гныщевич, — но до запуска — attention, выбоина! — до запуска грузовых авто так много внимания лучше не привлекать. Да и Драмин ворчит, что мужики не поймут.

— Не запускай грузовые авто, Гныщевич, — всё так же тихо проговорил Метелин.

Повисло молчание. Переезд был совсем рядом с сараем, но Гныщевич не удержался и выписывал теперь по роще аккуратную восьмёрку. Кататься между деревьями сложно, но до боли красиво.

— С «Метелями» всё идёт на лад, — продолжало графьё. — А значит, скоро веселье закончится. Не продумывай следующий шаг, его не будет.

— Ты мне завод дал, вот я сам и разберусь, — машинально огрызнулся Гныщевич. Но он знал — знал, конечно, что когда-нибудь этот разговор случится. И его корёжило от обиды: Брэд Джексон — или как её на самом деле зовут — не может учиться, потому что это девица, а учат только юнцов. А он, Гныщевич, может быть всем хорошим и пригожим, но завод принадлежит графью. Графьё себе что-то решило — и всё, потолок, fin.

В то же время он отметил, что Метелин не говорит с ним как со слугой. Не приказывает в своей снисходительной манере, а уговаривает. Да и где Гныщевичу возмущаться? Ему подарили игрушку на годик, поигрался и хватит. Кто дал, тот и взял, а сколько там любви и души вложено — личные гныщевичевские заботы.

И Метелина, такого головой кривого, было даже жаль. Он ведь и сам к своей новой серьёзной жизни уже прикипел, это видно.

А только не он врёт Валову, Драмину и мальчику Приблеву о том, что эта радость навсегда.

— Ты обещал найти мне способ попасть на подпольные бои.

— Ты поговоришь со Стошевым по поводу стойла для моего прекрасного коня? — неуклюже вывернулся Гныщевич.

— Поговорю. Не уходи от темы.

— Сейчас не время, — отозвался он с неохотой. — Я не вру. Я канул на заводе, но Плеть в Порту занят охраной грузов, он доносит мне новости. Нынче на боях затишье. Политическое.

— Политическое?

Тавры с Южной Равнины, рассказывал изумлённый Плеть, оказывается, иногда мигрируют из Росской Конфедерации в дальние страны. Столь же нелегально мигрируют, как и дерутся. Волнообразно. Вот сейчас волна и случилась. Но знать об этом никому не следует — ни Плети с Гныщевичем, ни уж тем более их сиятельству графу Метелину.

— Просто поверь мне на слово. Если бы я хотел тебя à tout prix удержать, я не стал бы рассказывать, что девица — аферистка, а? Оставил бы тебя с твоими переживаниями, ты б и думать обо мне и заводе забыл. Но я ведь не стал врать.

Метелин кивнул. Гныщевич выкатил на переезд.

— Ты утверждаешь, будто это всё для меня игрушки, — насупленно изрёк Метелин, — но ты ошибаешься. Просто жизнь несправедлива. Ко мне, к тебе, к Браде.

— Если хочешь сказать, что тебя пугает собственная фантастическая задумка, так и говори, — фыркнул Гныщевич. — Ты всё ещё не обязан всё рушить.

— Обязан, — грубовато оборвал Метелин.

«Но не обязан гадить другим в процессе», так? Конечно так. О, это снова оно, подумал Гныщевич. Петербержское лицо, желание жить широко да честно. И неумение жить. Вообще, в принципе. Хочется, чтобы вышло попроще, а желательно — как-нибудь само. Хочется даже с фанфарой и жестом собственную голову сложить — уж это ведь наверняка что-нибудь да значит, pas vrai? С самопожертвованием не прогадаешь. И какая разница, по кому ещё твоя фанфара проедется.

А всё потому, что несправедливость, честность, фатум — тоже в метелинских руках игрушки, да только правил ему никто не объяснил.

И это значит, неожиданно для самого себя довёл мысль до конца Гныщевич, что есть только два пути.

Либо сгубит себя графьё ни за что, либо сыщется на этом белом свете человек, который его переиграет.

Глава 19. Павлины и навоз

Стоя у входа в «Пёсий двор» — незаметно, при вешалке, — Скопцов думал о том, что во всём белом свете у него одного может случиться столь нелепая беда. Глупое, глупейшее положение, от которого хоть беги прямиком назад, запирайся покрепче в собственной комнате. Даже смешно.

Дело обстояло вот как: в «Пёсий двор» Скопцова выманил Хикеракли, посулив громких посиделок и кутежа. Кутежа Скопцов не любил, но надо ведь иногда нос наружу выказывать? Да и потом, что есть в жизни дороже друзей — а уж похожи вы или разные, дело шестнадцатое.

И Хикеракли сегодня против обыкновения явился вовремя, устроился за большим круглым столом справа от входа, всего-то в двух шагах. Скопцова не примечал. Оно и понятно: подле него и Валов с Драминым сидели, и Гныщевич с графом Метелиным, и даже молчаливый Плеть. Кто из них не забыл озаботиться свободным стулом для Скопцова? Наверняка Валов, это он дорожит такими, в сущности, смешными формальностями.

Но вот какая неловкость — слева от входа, симметрично, за другим круглым столом сидел со своей компанией граф Набедренных. За’Бэй, господин Солосье, префект Мальвин и хэр Ройш что-то увлечённо обсуждали, тоже вокруг себя ничего не замечая. Скопцов же, кинув на них один только взгляд, немедленно уловил у себя желание подсесть вовсе не на заботливо приготовленный стул, а к тем, вторым, слева; и ему, конечно, немедленно стало от этого желания стыдно. Если уж его Хикеракли позвал, разве может он сесть не к Хикеракли? Но если уж усомнился, разве честно идти да приветствовать как ни в чём не бывало?

Эдакая глупость! И есть ведь люди, которые как-то это умеют — тут кивнуть, там махнуть, и со всеми-то приметиться, и никто не в обиде. А Скопцов стоит и переживает, вон и кабатчик на него уже косится.

За столом графа Набедренных, как обычно, речь велась о чём-то недостижимо высоком и прекрасном.

— …и фонтаны, и беседки, и львы с павлинами в этом грешном саду, — восторженно размахивал трубкой За’Бэй. — Белые!

— Львы тоже белые? — иронически поинтересовался Мальвин. Сидя, он имел манеру пригибаться вниз, будто искал во всём какой-то подвох.

— Белые!

Мальвин только усмехнулся. Молчанию продлиться не удалось, речь тут же подхватил господин Солосье — как всегда преувеличенно серьёзным тоном:

— Вот и батюшка подтвердил, что человек этот всегда был с причудами, жил уединённо, но роскошно. И явил как-то при заказе чрезвычайную осведомлённость в свойствах металлов и камней.

— Господин Солосье, к сплетням, которые успел собрать о лучших людях Европы ваш легендарный батюшка, я отношусь с величайшим уважением, но, помилуйте, осведомлённость в свойствах металлов есть похвальный признак эрудиции, не более, — хмыкнул хэр Ройш.

— Да говорю вам, мы тем летом пили с его… ну, вроде как слугой! Личным, получается, доктором, — не сдался За’Бэй. — А утром граф напросился на визит, и мы — тайком, конечно — всё увидели своими глазами!

— Так уж и всё? — скептически улыбнулся хэр Ройш.

— Граф, да скажите же ему!

Граф Набедренных отмахнулся, словно ему было недосуг.

— Не мешайте графу печалиться, это непочтительно, — укорил За’Бэя господин Солосье и немедленно вернулся к хэру Ройшу: — Я клянусь вам, этот человек бросил немалое своё состояние на поиски бессмертия.

— Вы фантазируете, Жорж, — не выдержал Мальвин. — Ну кто в наш просвещённый век будет вкладывать финансы в такую откровенную чепуху?

— В чепуху или не в чепуху, а вспоминаем мы сегодня о нём лишь потому, что до нас дошли вести о его кончине, — с ядовитым удовольствием отметил хэр Ройш.

— Да только из этого не следует, что неудачу он потерпел во всех своих начинаниях. Хэр Ройш, вы большой любитель раскапывать чужие тайны по переписке. Будьте так добры, расскажите мне, откуда произошёл его наследник. Давайте вернёмся к этой беседе, когда вы убедитесь, что матери…

Еле слышно вздохнув, господина Солосье вдруг прервал граф Набедренных. Говорил он со своей типической задумчивой улыбкой:

— А ведь Британия — остров, что даже хуже, чем город в кольце казарм. Как можно, хватаясь за поиски бессмертия, не просчитывать последствия? Встаёт ведь угроза чудовищного перенаселения.

Скопцов тоже вздохнул. Вот какая есть интересная оказия: так уж повелось нынче в Петерберге, что длинные волосы в моде и почёте именно у аристократов, а людям попроще вроде бы полагается стричься коротко. Сам он, конечно, относился именно к тем, кто попроще — что с того, что сын генерала, — а хвост всё равно отрастил, даже подвивал иногда украдкой. Красиво ведь, хотелось, вот и господин Солосье так же делал. И надо же было такому случиться, что не далее как сегодня утром Скопцов с кем-то в Академии неудачно столкнулся, извинился, а ему в ответ: «Прихвостень!».

Очень обидно сделалось, хоть и впрямь в «Пёсий двор» больше не ходи.

За правым же столом, в компании Хикеракли, тоже дискутировали — а вернее, ругались, и громко, что только не с посвистом:

— …и двоих детей. Сына и дочку, — чуть нетрезво мечтал Валов.

— Каких тебе двоих! Задохнёмся все, как говорится, под натиском немытых тел, — со смехом ткнул его в бок Хикеракли. — Наше человеческое сообщество пе-ре-на-се-ле-но. Видал, в каких условиях дети слуг живут? Это я ещё везучий, конюхам так и так в навозе ковыряться пристало — по роду деятельности.

— Что ж мне, из-за чужого неудобства от своих желаний отказываться? — возмутился Валов.

— Желаний, quelle absurdité, — неприязненно покосился на него Гныщевич. — Своим умом жить надо, а не детям жизнь по наследству ссуживать.

— Плохо, когда старшие младших в собственности держат, — кивнул неожиданно Плеть. — Так тоже бывает, но мало кто умеет. Научит’ся трудно.

— Разве кто говорит о собственности? — встрял Драмин. — Это ты сейчас приписал Коле то, чего он в виду не имел, и передёргиваешь. Можно же просто стремиться оставить след, можно хотеть родительской любви…

— Да я по лицу его вижу, что для него любовь — это институт правильный подобрать, — Гныщевич тряхнул перьями на шляпе, — по стопам запустить.

— Ну я вот по стопам прошёлся и, друг мой, не жалуюсь, никак нет-с, — стукнул кружкой пива по столу Хикеракли, — оченно оно мне сподручно вышло! Скажи, граф, тебе вот какой конюх любезней: свежий али тот, кого ещё папаша делу обучил?

Симметрично графу Набедренных граф Метелин смотрел в сторону и к разговору выказывал абсолютное презрение.

Полные противоположности. «Вы» и «ты». Павлины и навоз. Светловолосый, тихий граф Набедренных и жгучий брюнет граф Метелин с разбойными замашками — даже теперь, когда он бросил напрямую нарушать Пакт о неагрессии. Два совершенно разных, противопоставленных мира — и надо ж им было именно на Скопцове схлестнуться! То есть, конечно, не на нём лично — схлестнула и пересекла их Академия, просто само собой так вышло, что они все естественным образом разделились, а ему выбрать правильный столик, правильный вариант не получается, потому как непременно кто-нибудь да обидится.

— Скопцов! Ты чего тут… Привет, Хикеракли! — раздалось из-за спины, и Скопцов инстинктивно посторонился.

— Мальчик Приблев! — немедленно воскликнули за правым столом. — Conseil pour l'avenir: политически неверно не здороваться первым делом с начальником.

Приблев широко улыбнулся, мимоходом протягивая руку Скопцову. Тот руку спешно пожал, и, наверное, никому и не бросилось в глаза, что пришли они не вдвоём. Разумеется, дальше медлить было нельзя, и оба уселись за правым столом, метелинским. Приблев совершенно сверкал, смеялся, со всеми здоровался, а путаницы в стульях не случилось — второй естественно материализовался по необходимости. Перед обоими пришедшими возникли кружки пива.

— У меня для вас такие новости, такие… А может, и не новости вовсе, но всё равно интересно, — не мог сдержаться Приблев. В последнее время он сменил свои очки на похожие, только почему-то с цветными, ярко-жёлтыми стёклами. Это выглядело одновременно очень молодо и очень взросло; так выглядело, как будто он молодился, хотя молодиться ему, конечно, было пока что вовсе незачем. И может, именно из-за этих по-европейски жёлтых стёкол сейчас и казалось, будто энергия хлещет из него совсем уж через край. Приблев с лёгким смущением объяснил, что, вообще говоря, вовсе ему не полагается рассказывать того, что он сейчас расскажет, но как тут удержишься, тем более что и беды никакой не выйдет, а толк, наоборот, имеется.

Сплетничать то есть надумал. Скопцов сплетни не любил — а с другой стороны, всё равно ведь все этим грешат, верно? Он и сам, в конце концов, тем ещё выходит сплетником. Если уж чужие кости мыть, то лучше вот так — с улыбкой и энтузиазмом, чем от желчи изводиться.

— Только… Новости мои — они про Браду, то есть про мистера Брэда Джексона. И её беременность. Я ведь не то чтобы врач, но учусь, и мне подумалось… — Приблев выразительно покосился за соседний стол.

Метелин сфокусировал взгляд, будто впервые заметив, что рядом с ним вообще кто-то находится. Хикеракли же понял намёк мгновенно, каким-то чрезвычайно лихим движением провернул свой стул на одной ножке — и уже обращался ко второй компании:

— Хэй-хэй-хэр Ройш! Господин префект и прочие! Идите сюда, от нашего стола вашему кое-что имеется.

Прерванный на полуслове граф Набедренных слегка сбился, и господин Солосье тут же выразил некоторое досадливое неудовольствие — быстро его, впрочем, скрыв.

— Кто вас учил дипломатии? — засмеялся За’Бэй. — Хотите переговоров — высылайте переговорщика!

Хикеракли вскочил, нетрезво качнулся, чуть не снёс соседний стол, но превратил падение в довольно ловкий пируэт, разве что на руках не прошёлся. Дальше следовал и вовсе спектакль: не в силах выбрать, с какой стороны пустующий стол лучше обойти, Хикеракли одной рукой сдвинул его в сторону и пошёл расхлябанной походкой, аккуратно отпинывая со своего пути стулья. Длилась эта комедия целую минуту, не меньше, и целую минуту все заворожённо её созерцали.

Добравшись до стола графа Набедренных, Хикеракли низко поклонился.

— Вы только голову не расшибите! — притворно охнул господин Солосье. — Подле нашего стола.

— Расплачиваться-то за ущерб заведению доведётся не тебе, особенно репутацией, — хмыкнул хэр Ройш.

Хикеракли, которого, кажется, от поклона слегка замутило, посмотрел на них с выделанной скукой.

— Эт-самое, — буркнул он, — у нас там толкуют о беременности Брэда Джексона. У вас тут вроде есть один такой, от которого она, по собственному, так сказать, признанию, понесла. Если интересно, сдвигайте столы без меня, я водички глотну пока, пожалуй.

Граф Набедренных картинно прикрыл глаза ладонью.

— Из каких, однако же, неожиданных мест может протягиваться рука помощи, — не без яда заметил господин Солосье. А впрочем, и без настоящего яда: конечно, на правый стол он и до явления «переговорщика» косился слишком уж часто, но при этом ведь не скрывал, что завидует чужому заводу и чужому делу, а теперь, может быть, и чужой осведомлённости. Однако же не давал зависти себя отравить, подходил к ней трезво.

За’Бэй вскочил и примерился к столу:

— Давно пора! Граф, ну что же вы смотрите сновидения, очнитесь, который день уже вам талдычу: надо что-то решать. Поглядите, сколько сочувствующих.

Граф Набедренных лишь ещё раз вздохнул.

Но столы сдвинулись — ровно посередине, напротив входа, как и подобает, наверное, для полной символической красоты. Префект Мальвин созерцал процедуру настороженно, снова ожидая подвоха — или, скорее, конфликтов из-за социальной и личной несовместимости. Хэр Ройш проявлял живейший интерес и, кажется, даже выказывал удовольствие подобным поворотом дел. Приблев немного смущался такому количеству движений из-за его желания выступать на предельно широкую публику; Гныщевич щурился оценивающе и с лёгким любопытством.

А Скопцов думал: в самом деле, это ведь так очевидно! Когда не можешь выбрать из двух вариантов, отыщи третий, а лучше — найди способ сделать так, чтобы он сам из первых двух произошёл. Ведь не он же один стоял на глупом будто бы перепутье; хэр Ройш приятельствует с Хикеракли, граф Метелин волей-неволей знается с графом Набедренных, За’Бэй — сосед Гныщевича, а тот с Приблевым ходил за декорациями для автомобилей как раз к отцу господина Солосье… Все они, выходит, повязаны, и не только Академией, в том и дело, что не только! Жизни как-то сами собой сплетаются, и все друг друга знают, все когда-нибудь вместе да выпивали, и, пожалуй, с самого начала не стоило за два стола рассаживаться.

Это ведь приятно и просто — сдвинуть столы. Будто так и должно было быть с самого начала. Будто это начало и есть.

— История не то чтобы длинная, да и вы сами, возможно, уже догадываетесь, но я зато могу подтвердить конкретными фактами, — преодолев смущение, начал Приблев, когда все расселись. — Я не со всеми представлен… Меня, ха, называют Приблевым, но вообще-то моя фамилия Придлев, Сандрий Придлев, я учусь в институте имени Штейгеля. На врача, значит, учусь. И из этого есть одно логическое следствие: дела врачебные меня иногда касаются. Вот и дело мистера Брэда Джексона коснулось. Не совсем меня — меня, собственно, Хикеракли попросил узнать… Господин граф и, гм, господин граф, на какое именно время сия сударыня грешила в смысле, ну, момента зачатия?

Повисло напряжённое молчание.

— На февраль, — очень неохотно буркнул граф Метелин.

Граф Набедренных с тихим вздохом кивнул. Кажется, он слегка покраснел.

— Ну да. Но на самом деле она обращалась к студентам-медикам ещё в январе — с просьбой подтвердить беременность. То есть тогда уже сама не особо сомневалась. Обратите внимание, кстати, на верность мысли! Да, конечно, в Петерберге есть подпольные аптекари и ещё… другие конторы, но разве их сыщешь? А официально она никуда пойти не могла. Вот и нашла себе кого помоложе, подружилась, попросила осмотреть просто так, без документов. Ей ведь многого не надо было, тут и студенты сошли. Вот такая у меня история! Ничего чрезвычайно нового, но могу собственным именем твёрдо заверить, что забеременела она в конце того года, так что вы, господин граф и господин граф, к этому уж наверняка непричастны.

Все, чуть опешивши, молчали. Нет ничего неожиданного в том, что всеобщее внимание как-то само собой перевелось именно на графов, но те не торопились ответить. Граф Набедренных теперь уж совершенно определённо покраснел, а граф Метелин будто находился в некоторой прострации, даже и неясно было, полностью ли он разобрал содержание речи Приблева.

— Постойте, господин Придлев. К графу Метелину эта дама тоже обращалась? С теми же самыми россказнями? — серьёзным, каким-то официальным тоном переспросил Мальвин.

— Что ж тут неясного? — влез по своей привычке Хикеракли. — Всё одно, всё, понимаете, как по маслу. Выпили-с оне с графом, развлеклись по-людски, всякое ж бывает, а потом бац! — и уже дитятко. А который из графов, это разве важно?

— Значит, вот этот вот акт совместных возлияний с графом… с обоими графами — отнюдь не случайность, а вовсе даже продуманная стратегия? — ещё раз уточнил Мальвин.

— Выходит, что так, — поспешил кивнуть Приблев. — То есть с сугубо логической точки зрения, конечно, совпадения исключать нельзя, но, как я уже обозначил, беременность свою она заметила и подтвердила ещё в январе, а теперь указывает на февраль. В этом, как видите, уже есть обман…

— А история с обоими графами такая похожая, — хмыкнул Гныщевич, — coïncidence, ха!

— Немыслимая наглость! — возмущённо воскликнул граф Набедренных.

— Абсолютно поддерживаю, — кивнул Валов, — столь цинично пользоваться доверием и своим телом…

— …немыслимая наглость, — перебил его граф Набедренных, — склонять приличных людей к непотребствам, прикидываясь юношей!

Справа раздался общий смешок, да и на левой стороне За’Бэй хихикнул. Скопцов почувствовал, что теперь краснеет и сам. Столь беззастенчивое обсуждение интимных, вообще говоря, вопросов на него давило.

— Ну а что с неё, бедненькой, взять? — предался комедии Хикеракли. — Понесла, видать, от такого, с которого ни мяса, ни молока. Говорят, и замужества ведь не хотела, да? Только дитятко пристроить. А куда его пристроишь, как не к графам нашим — людям богатым, со статусом, они и не загубят, и воспитание дадут, а уж вокруг пальца обвести — дело минутное, и никто не в обиде…

— А ведь хороша, аферистка! — со смехом хлопнул Гныщевич по столу ладонью. — Ей-ей, хороша! Parole d'homme, мне жаль, что у неё не вышло.

— Что же в этом хорошего? — нахмурился Мальвин.

— А ты сам посуди. Жизнь её поставила в скверное положение. Мы с вами по девкам гуляем? Гуляем. А последствия — их. Но она не заныла, жаловаться не стала, а наоборот, положение своё себе же на пользу вывернула. И ведь как — по уму! Ей бы проще в нашем городе было, pour sûr, сыскать того, кто б её в жёны взял. Но ей в жёны не надо, у неё свои чёткие представления. Широко берёт, проиграться не боится! Ради достижения своих целей честью, совестью и добрым именем поступиться не испугалась. Всем бы так.

— И цвели бы в нашем городе обман и продажа тела ещё более пышным цветом, чем теперь, — недовольно заметил хэр Ройш.

— А ты, честный мой, против обмана? — мгновенно прищурился Гныщевич.

— Я против людей, склонных для достижения своих целей играть на самых примитивных инстинктах — например на похоти. Если вывести за скобки тех, кого тянет поступиться честью, совестью и прочим просто ради того, чтобы поступиться, остаются те, кому следует быть разборчивыми в методах.

— А разбирает-то кто? Ты?

— Простая логика. В том, что в молодом человеке определённого возраста легко пробудить тягу к сношению, нет ровным счётом никакой её заслуги. А раз заслуги нет, то и достижение ей не принадлежит, да и не достижение это вовсе. И в нашем городе имеется целая категория людей, любящих таким вот безыскусным способом паразитировать на человеческих слабостях и пожинающих за это плоды, их скромным умственным навыкам несоразмерные.

Гныщевич опять рассмеялся.

— Да ты посмотри на наших графов, «не достижение»! Что до других, то и молодцы. Девкам и так непросто, у них один путь в люди выбиться — partie décent сыскать. Уж кто насколько талантлив, той такой жених и выпадет. А что обманом и хитростью — так ведь они не просили девками рождаться. У которой ума хватает наперекор пойти и на чужих инстинктах приподняться, та и заслужила!

— А что в таком случае с протеже? С юношами, прибегающими к тем же методам?

— То же и с ними, — не запнулся Гныщевич. — Нет плохих средств, а ежели у кого хватит дурости тебе за то, что подстилаешься, давать чего хочешь, то с такой находкой можно только поздравить.

На сей раз смешок издал уже хэр Ройш.

— Что же вы, и сами бы ради достижения желаемого под кого-нибудь, как вы выражаетесь, подстелились? В прямом и физиологическом смысле?

— У меня других талантов хватает, — чуть сбился Гныщевич, но потом ухмыльнулся: — Я б нашёл того, кто подстелится за меня.

Скопцов поймал себя на том, что только хлопает глазами: снова «вы» и «ты», павлины и навоз. Если посмотреть со стороны, мысль о том, что дальний, но всё же родственник германских герцогов может на равных спорить с мальчишкой из Порта, казалась совершенно абсурдной. И всё же ни одного из них это совершенно не смущало: распалившийся Гныщевич купался во всеобщем внимании и совсем не скрывал желания переговорить собеседника, а хэр Ройш откинулся на стуле, сложил пальцы домиком и чуть ими друг о друга постукивал — наоборот, пытаясь свой интерес к беседе прикрыть.

А они даже не представлены. Да, наверняка имена их друг другу известны, но существуют ведь формальности, без которых очень неуютно переступать определённые границы, и уж точно не следует горячиться, ехидничать и поддевать. Наверное, подумал Скопцов, в этом и состоит суть Академии: кто ты, зачем ты здесь, какие твои чаяния — не так и важно, если спор хорошо зашёл, вечер долог, а на любое твоё слово у кого-нибудь отыщется ответное, не хуже. И не всегда складная речь Гныщевича вовсе не мешает хэру Ройшу, а манера того говорить как по писаному не раздражает Гныщевича.

Удивительно. Удивительно и — утопично.

И, пожалуй, бесценно.

— Вы знаете, господа, вопрос средств в приключившейся неприятности всё ж таки третьестепенен, — покачал головой Мальвин. — Если уж вам так любезно вгрызаться в нравственные основания, тут надобно не методы, а цель обсуждать. Разве ж это дело — чужого ребёнка обманом подкидывать на содержание?

Краем глаза Скопцов заметил, как дёрнулось лицо графа Метелина. Они случайно пересеклись взглядами, и граф с поспешной злобой отвернулся. У Скопцова ёкнуло сердце.

— Совершенно не дело, — охотно кивнул Драмин, — это нечестно по отношению к ребёнку. Всё-таки кровная связь существует, ну или может существовать. Одно дело — если и ребёнок, и его, получается, опекун знают, что быть её не должно. Они в таком случае никакого, гм, родственного тепла и не будут искать. Тогда и отношения могут выйти замечательными, для всех сторон положительными. Но если обман — если отец полагает, что сын его, а сын — что его отец, то ведь не сложится! Будет казаться, что чего-то не хватает, и оба так и не поймут, что и быть-то ничего не должно.

Господин Солосье, услышав про родственные чувства, только возвёл глаза — кажется, эти материи казались ему глупостью. Но вслух он об этом высказываться не стал, а довольно энергично заговорил о другом:

— Если бы аферу с какими людьми попроще проворачивали, не так оно и важно — родной или не родной ребёнок. Но для аристократии самые плачевные последствия возможны! Мне о, кхм, симилярном европейском опыте батюшка рассказывал, — господин Солосье обернулся к Приблеву: — Простите, запамятовал, как к вам обращаться…

— Можно просто Приблев, — смутился тот.

— Так вот, господин Приблев, вы ведь смогли разузнать об истинном положении вещей? Смогли, да и нам всем рассказали. А есть ещё люди, от которых вы сами сведения получили, — те, кто осматривал, те, к кому она обратилась за советом, куда именно идти… Наверняка же круг лиц, которым известна тайна, не слишком-то и узок. А вдруг кто-то из этого круга возжелал бы выгоды для себя? Признал бы, допустим, граф Набедренных без женитьбы ребёнка своим наследником — а к совершеннолетию появляется шантажист, готовый доказать отсутствие родства. Можно очутиться в положении самом незавидном, если обладаешь капиталом или общественным весом, а уверенности в кровной связи с детьми не имеешь.

— Будто б её можно иметь. Рождение детей — таинство за восьмью печатями, — с некоей почти печалью пробормотал граф Набедренных, а потом прибавил совсем в сторону: — Будь оно неладно.

— Уверенность — это, конечно, важно, чего уж важнее, — Хикеракли склонил голову на сторону, — да рожать-то не тебе. А ты знаешь, сколько женщин родами умирают? Нынче стало помягче, поскольку пилюль поменьше, а всё равно здоровьишка после экс-пе-ри-мен-тов государственных не хватает. И потом — это великий, так сказать, парадокс, — город-то по-прежнему перенаселён. Как по мне, если ребёнка подкинули, тут радоваться надо, что самому мурыжиться с этим делом не придётся, граф или не граф.

Говоря всё это, Хикеракли в определённый момент вдруг как-то чересчур прямо глянул на Скопцова, и тому стало совершенно ясно, что говорит он не за себя — да и зачем ему, его такие беды вовсе не интересуют. Зато он знает, как болезненно знаком сей петербержский парадокс Скопцову.

Когда ему исполнилось десять, Еглае было уже двадцать два — огромная разница в возрасте, наверняка и сгубившая их мать вскоре после вторых родов. Еглая не мудрствовала, вышла замуж за одного из солдат Охраны Петерберга, человека честного и к поиску полезных связей не склонного. Отец её выбор одобрил, да и сам маленький Дима Скворцов за сестру сердечно радовался. Когда стало известно, что быть ему дядей, очень веселился — это ведь такое взрослое название!

Еглая не умерла родами, нет; вся отцовская сила, кажется, досталась именно ей, а не брату. Да только сила телесная — ещё не есть сила душевная.

Отец поступил честно. Он пришёл к десятилетнему Диме, усадил его за стол, сел сам, выпил. «Это пилюли, — объяснял он чужим, неживым голосом. — С них воротит… Эх, да не легче ведь, что их больше всем пить не надо! Следы-то, понимаешь, следы остаются! В организмах. А младенцы… Ну ведь правда же, правда на них смотреть страшно. Говорят, когда женщина родила, она их непременно любит, а я, да простит меня леший, я ведь даже понимаю Еглаюшку нашу. Когда смотришь… Смотришь и думаешь, что вот это — из тебя, что в тебе человек сидел, живой, ведь и правда умом тронуться не зазорно».

Десятилетний Дима всё это с терзающей ясностью сознавал.

«Виноваты мы, видать, Димка, что-то не так сделали, раз не живётся в роде Скворцовых женщинам, — тоскливо бормотал отец. — Хотя что мы! В Росской Конфедерации не живётся. А ведь без них… Эх, Димка!»

И заплакал.

Вдовец Еглаи, солдат, от дочки, конечно, не отказался, но и уследить за ней не мог — отдали в интернат, «подальше от рода Скворцовых», навещал он её иногда. Только и повелел, что назвать в честь матери — тоже Еглаей. Скопцов и сам её частенько видел: очаровательнейшая улыбчивая девчурка с боевым, в деда, характером и зелёными-зелёными глазами. Конечно, она полагала, что мать её умерла родами — да не очень о том и переживала, в детские годы подобное разве кого волнует?

И, конечно, правды она не узнает.

Никто не заслуживает знать, что его собственная мать повесилась от одной только мысли, что тебя родила.

— Ну слушайте, парадоксы демографические — это одно, а я же совершенно о другом толкую! — объяснял тем временем господин Солосье Хикеракли, не замечая, к счастью, переживаний Скопцова. — Боязно, что за первой аферой ещё сорок восемь прыщами вскочат. Ну кто ж откажется от лёгкой наживы, шантажом добываемой? Пара слов, одно письмецо какое-нибудь завалящее, признание осматривавшего студента — и всё, живи себе в золоте да алмазах, если жертве репутация дорога.

— Не скажите, — вырвалось у Скопцова, и он сам себе удивился — и услышал, как неприятно дрожит его голос, — парадоксы демографические ведь нельзя оторвать от… другого. То, что ситуации вроде нынешней случаются, уже говорит… Ведь нельзя же думать о благосостоянии аристократов и уверенности в родстве — а это, о, это важные вещи, я не спорю! — но нельзя думать о них и забывать о том, с какой… с какими сложностями они сопряжены, как болезнен для росов этот вопрос!

— Так мы и не о росской женщине говорим, — с лёгким раздражением бросил господин Солосье, но мгновенно поправился: — Впрочем, нет, неважно, что это я! Вы всё верно излагаете — вопрос наиделикатнейший, конечно. Тем и жутко, что вся афера на такой завязана!

Скопцов улыбнулся и хотел было сказать, что с ним вовсе не нужно настолько уж деликатничать, но не успел, потому что Хикеракли громко загоготал:

— Экий ты, господин Солосье, ты ж моё золотце! И о том подумать успел, как ситуацию вывернуть, чтоб себе алмазов раздобыть, и о том, как нежных мира сего не обидеть, неосторожным словечком-то не задеть! А я уж решил, у тебя только ювелирное дело в крови, — господин Солосье открыл рот, чтобы нечто с негодованием ответить, но Хикеракли снова перебил, замахав руками: — Нет-нет, не серчайте, господин Зо-лот-це, вы ж мне так весь образ попортите. Золотой вы человек!

Господин Солосье возмущённо искал подходящую реплику, но на сей раз его перебил хэр Ройш:

— Не переживайте, господин, гм, Золотце, он мог вас и куда хуже обозвать. Например, Гныщевичем. Трудно что-нибудь поделать с тем, что досуг этого человека за пределами пьянства заключается в выдумывании нелепых имён и названий объектам и субъектам окружающей действительности.

Ремарка эта была исключительно едкой, но Скопцов с приятным удивлением уловил в ней определённую теплоту, даже ласку. Так шутят давние друзья и крепкие приятели — и если первыми Хикеракли и хэр Ройш определённо не являлись, то могло же случиться так, что успели стать вторыми? А ведь это тоже со стороны абсурд.

Но абсурд это, только если смотреть поверху. А если приглядеться внимательнее, то заметно, что, к примеру, и разноцветные сапоги Хикеракли, и неаристократически короткая стрижка хэра Ройша есть проявление некоей непокорности — здравому ли смыслу, привычному ли укладу, не столь важно. Если не судить по обёртке, то ясно, что самым неожиданным людям иногда будто судьбой предписано сойтись, только редко это бывает, потому что мало кто готов без страха нутро своё выложить.

И выходит, главная ценность Академии именно в том и состоит, что вот так просто, в «Пёсьем дворе» под кружку пива, без исповедей и надрыва, она выворачивает людей наизнанку, позволяя им минуть обёртки и заметить друг в друге то, что куда как обёрток важнее.

Глава 20. Аферисты

Золотце был уверен, что от кораблей его вывернет наизнанку. Ещё в Пассажирском порту, прямо на трап.

Не по причине морской болезни, конечно, а по причине болезни деловой: надо же было додуматься, надо же было впрячься в это ярмо, надо же было польститься! После нескольких месяцев на верфях, казалось Золотцу, морем путешествовать никогда уже не будет в радость. Однако же обошлось: по трапу он едва не пустился вприпрыжку, каюту нашёл тесноватой, но оттого лишь ещё более домашней — напоминающей о тайном местечке из детства, куда следовало забираться, обойдя против часовой стрелки всю батюшкину голубятню. Выглянув же на прогулочную палубу и вдохнув йодистого ветра, Золотце окончательно убедился, что голова его свободна от всей этой остойчивости, ходкости, позиционирования в заданной точке и прочей корабельной чепухи.

Нет, кто ж спорит: чепуха толкова, полезна и по-своему даже любопытна, но не к тому, не к тому сердце Золотца лежало! Как кончился первый курс, поползли по городу слухи о переоборудовании метелинского завода под автомобильное производство, даже батюшка поучаствовал — к кому ж ещё обратишься для нанесения на капот да на приборную панель последних штрихов, аристократическое самолюбие услаждающих? Золотце тогда покой и сон потерял: мало того, что Метелин за ум взялся — он граф, ему положено, но ведь и сокурсники из Академии тоже подвизались! Год с совершеннолетия, а все уже при должностях — разве ж так бывает? И засвербело тогда у Золотца на душе, мочи не было терпеть — хотелось безотлагательно ухнуть с головой в серьёзные дела. Взрослые дела. Не по реальной какой необходимости, а по необходимости сугубо экзистенциального свойства.

Ну а с другой стороны, что ж реальней экзистенциального? То-то и оно.

Граф Набедренных Золотце на верфи пустил, стоило только заикнуться. Недоумевал, правда: мол, Жорж, мой друг, в Филармонии открытие зимнего сезона — может, мол, так и прогоним вашу тоску? Но Золотце был непреклонен. Если всё студенчество по филармониям пропить, как грядущему в лицо без страха смотреть? Отговаривали его все: граф Набедренных — нежно, Филармонией; За’Бэй хохотал и стращал отсутствием времени не только на Филармонию, но и на прочие телесные да духовные удовольствия; хэр Ройш кривился — не амбициозно это, в устоявшееся производство вклиниваться. Префект Мальвин твердил, что с дипломом Академии потом сподручней будет, тучи как-нибудь да рассеются, а Скопцов деликатно ему вторил: когда ж учиться, если прямо на втором курсе за настоящее дело браться?

И каждый из них, конечно, был прав — о, это Золотце ощутил к концу первого же рабочего дня! Он пристроился к одному из управляющих личным ассистентом, поначалу только и делал, что по эллингам за тем хвостом ходил, прислушивался да присматривался, а сил всё равно ни на что стороннее не оставалось. Золотце терпел: батюшка-то всегда говорил, что дело силы не только отнимает, но и новые взамен даёт, что дело само по себе — источник и наилучший ресурс. Дотерпелся аж до апреля, учебных книг в руки не брал, в Филармонии три премьеры пропустил, за фигурными усиками с бородкой даже следить перестал, весь оброс, а дело своё так никаким источником и не почувствовал.

Повстречался с батюшкой как-то в безжалостную рань: Золотце на верфи отъезжать собирался, никак глаза не мог продрать, а батюшка от голубей спустился — милы они ему, нарочно к ним встаёт, хотя мог бы и до полудня почивать.

«Жорж, тебе же скучно», — бросил батюшка, выпутываясь из своего драного, «голубиного» кафтана.

«Так не в игрушки играю!» — расфырчался в ответ Золотце.

«И где только этих глупостей нахватал? — батюшка пожал плечами, прищурился смешливо. — Что на работу полагается с физией приговорённого отправляться? Ежели занятие ничем на игрушки не походит, на кой оно нужно, такое занятие?»

Золотце так столбом и встал. А когда на работу отправился и целый день без передышки суетился, всё равно в некотором смысле столбом стоял — если внутренне.

Вообразить жутко, сколько б ещё без батюшкиного благословения промаялся! А так — крепко задумался, взглянул с иного ракурса, да и послал верфи к лешему. Чего зазря премьеры в Филармонии пропускать? Дело Золотцу требуется, конечно — но не всякое ведь, далеко не всякое!

На прогулочной палубе бесновался июнь — и это было куда значимей того, какой древесиной сию палубу стелили. Золотце сладострастно закурил папиросу и подставил лицо солнцу. Всё как батюшка и говорил: занятию пристало походить на игрушки, тогда и силы начинают прибывать, тогда не жаль ни себя, ни своего времени, ни отплывать в одиночестве из Петерберга сразу после экзаменационной недели, когда все друзья вознамерились кутить.

Друзья — по крайней мере, За’Бэй и граф Набедренных — набивались отплыть с Золотцем, но он на пару с хэром Ройшем разъяснил им, что компания в такой затее только помешает. Желают предприятию успеха — пусть лучше в Петерберге всё к возвращению Золотца подготовят.

О возвращении мечталось с дрожью, Золотце сам себе не верил: что взялся, что набрался смелости, что понадеялся справиться. Всю экзаменационную неделю ходил шальной, трудностей в Академии не замечал, не запаниковал даже перед мистером Фрайдом, который два семестра болтал, как в кабаке, а оценивать вдруг вознамерился знание всех своих многотомных трудов. Прочитав вчера доставшуюся тему, Золотце рассмеялся: отвечать следовало про травму рождения. Так и хотелось пристать к мистеру Фрайду с вопросом, будет ли актуальна травма рождения для людей, появившихся на свет — как бы это помягче? — не самым ожидаемым путём. Но Золотце, конечно, от приставаний к мистеру Фрайду удержался, чтобы пристать после экзамена к графу Набедренных.

Приговорили четыре бутылки шампанского вина, но консенсуса не достигли: по формальным признакам ведь то же самое — исторжение из безопасной среды, так не плевать ли, естественная это среда или искусственная? Но вообще-то, вообще-то…

Дымка берега наконец рассеялась, и Золотце едва ли не физически ощутил, что с сего момента главнейшее зависит от него одного. Приосанился, резво развернулся на каблуках — без малейшей надобности, просто в честь торжественного настроя. И столкнулся нос к носу с мистером Брэдом Джексоном.

С аферисткой Брадой то бишь.

Аферистка Брада с похвальной убедительностью узнавание во взгляд не пропустила, извинилась и попыталась отправиться по своим делам, но Золотце изловчился и ухватил её под руку. Давайте, сударыня, погуляем по палубе, скрасим друг другу досуг!

— В платье вы неподражаемы, — проворковал он. — Не в этом конкретном, конечно, серый вас нынче бледнит. В платье как таковом.

— Ах, как хочется сделать вид, будто я работала натурщицей и трактую ваш комплимент в соответствующем ключе! — аферистка Брада вздохнула, но от идеи бегства, по всей видимости, таки отказалась.

— Ваше остроумие делает вам честь. Мне же честь делает моя зрительная внимательность. Не стоило надеяться, что я вас не признаю в новом образе — парик недурственный, но я глазаст. А посещай я в минувшем году лекции несколько чаще, я бы непременно разглядел ваш секрет.

— Будто без вас мало тех, кто его разглядел.

— Но и тех, кто не разглядел, немало. Вот граф Набедренных на вас очень обижается.

— Основания обиды графа Набедренных поразили меня до глубины души, — аферистка Брада выдала предельно презрительную усмешку. — Неужто он в самом деле… как это назвать по-росски?

— А вы, выходит, в самом деле европейка? А то я уж начал сомневаться в подлинности вообще всех сведений о вас, — отзеркалил усмешку Золотце. — Говорю вам как сын обросевшего европейца: по-росски ваше «это» никак не назвать. Есть, конечно, заимствованные термины, но ими пользуются лишь те, кто в целом разделяет европейские взгляды. Люд попроще не поймёт.

— А брань? — не сдавалась аферистка Брада.

— Нашли о чём браниться. Вы будто не осознали за всё время своего пребывания в Росской Конфедерации, что европейские взгляды укоренились лишь в слоях, бранью брезгующих.

— Не верю. Не верю, что не существует нужного мне росского слова.

— Этот корабль — ваш последний шанс провести эксперимент, здесь достаточно носителей языка. Где вы ещё найдёте стольких, когда мы с вами сойдём на берег? — Золотцу подумалось, что если аферистка Брада сейчас проигнорирует намёк, её следует счесть человеком не самых выдающихся умственных способностей. Ясно же, как июньское небо, что раз Золотце взял её под руку, они так и будут гулять по палубе до тех пор, пока не прозвучат ответы на все вопросы.

В частности, куда аферистка Брада направляется и покидает ли она Росскую Конфедерацию навсегда.

— Не то чтобы я мечтала сойти на берег, — сморщила она лоб. — Но с росской стороной у меня, увы, не сложилось.

— Как же так? — притворно ахнул Золотце.

Всё он знал о том, как именно и чьими молитвами у аферистки Брады не сложилось, но всегда приятно послушать чужую интерпретацию.

— О, долгая и печальная история. Давайте ограничимся тем, что меня поставили перед неудобным выбором: уезжать из Росской Конфедерации или стать источником проблем для человека, от которого я видела одно лишь добро.

Золотце только и мог, что рефлекторно укрыть улыбку кружевной манжетой.

Граф Набедренных идею наверняка бы осудил, За’Бэй ненароком разболтал бы, а потому Золотце пошёл со своими фантазиями прямиком к хэру Ройшу. Хэр Ройш настрой имел самый плотоядный и выразил Золотцу глубочайшую признательность за инициативу.

Так они с хэром Ройшем немножечко пошантажировали мистера Фрайда. Самую малость — всего-то одно условие и поставили.

Анонимные письма сочиняли в стихах — в батюшкиных рассказах о его посильном участии в судьбах европейской знати это был важнейший мотив: жертву надобно дезориентировать и заставить ощутить себя глупо. Пугать-то сложно, разозлишь ещё или вовсе не попадёшь, а удивлять — легко.

— Какое бессердечие вынуждать вас спасаться бегством! — Золотце подчёркнуто скосил глаза влево и чуть вниз: — В вашем-то состоянии!

— Мне просто не повезло, — пробормотала аферистка Брада с плохо скрываемой злобой.

Золотцу было плевать, как свои конфликты с аферисткой Брадой собирается разрешать Метелин, но за графа Набедренных он всерьёз оскорбился, услышав обличительную речь вольнослушателя Приблева. Выходка аферистки Брады требовала симметричного ответа, и Золотце предположил, что мистер Фрайд, коли уж он приволок с собой в Академию Брэда Джексона, должен бы о Брэде Джексоне радеть. Потому-то и стоило известить его о наличии лиц, неплохо осведомлённых о последних событиях частной жизни этого самого Брэда Джексона. Осведомлённых, возмущённых и готовых предать огласке как минимум тот факт, что мистер Фрайд ввёз кого-то в Росскую Конфедерацию по поддельным документам. И — в отличие от большинства подобных случаев — проверить несоответствие владельца своим документам просто до чрезвычайности.

Срок мистеру Фрайду и аферистке Браде они с хэром Ройшем отмерили отнюдь не людоедский — до середины лета. А ежели к пятнадцатому числу июля аферистка Брада из Петерберга не уберётся, пусть, мол, пеняют на себя.

В стихах, коими они припудрили свои требования, это было прекрасно. Как выяснилось, и на практике выглядело тоже недурственно: аферистка Брада злилась, аферистка Брада спрятала свою мальчишескую стрижку под кудрявым париком и потрудилась влезть в платье. Аферистка Брада плыла на одном корабле с Золотцем в Британию.

— Почему, кстати, вы выбрали конечным пунктом именно этот берег?

Отвечать она не хотела, вспыхнула даже:

— Вам не кажется, что вы лезете не в своё дело?

— Думаете, не в своё? Сударыня, но вы сами поспособствовали превращению себя в общественное достояние, — Золотце состроил встревоженность. — А вдруг будет качка, вам поплохеет, вы попросите меня сопроводить вас в каюту, а потом заявите, будто понесли от меня — и сразу семимесячный плод!

— Ну и хам же вы.

— А люди говорят, напротив — настоящее, мол, золотце, — лучезарно улыбнулся он.

Аферистка Брада передёрнула непривычно оголёнными плечиками.

Если кто хамом и был, так это Хикеракли — удумал тоже, незнакомым людям клички раздавать! Золотце не сразу, но сообразил, что давно уже полюбившиеся «За’Бэй» и «Скопцов» — опять его устное народное творчество. Качество этих кличек как шуток по-прежнему вызывало у Золотца множественные нарекания. Но если забыть об аспекте юмористическом и вспомнить о психологическом, то в меткости прозвищам отказать не выйдет.

Когда Хикеракли в «Пёсьем дворе» обозвал и Золотце, тот намеревался противиться, но уже к ночи понял, что это пустое — пристало-то намертво. Примирило с подобным положением дел воспоминание из раннего детства, быть может, фантомное: будто батюшка так его и называл когда-то по-росски. Расспрашивать батюшку было неловко, а потому воспоминание осталось миражом, но миражом успокоительным.

Золотце так Золотце, сойдёт за комплимент.

Аферистка Брада вдруг оперлась на его руку всем весом и едва не рухнула безо всякой качки. Золотце глянул на её вмиг побелевшее лицо и поскорее снял с безвольно повисшего запястья веер, раскрыл и применил по назначению. Обморока не случилось.

— Прошу прощения, — совсем другим голосом шепнула притихшая аферистка Брада. — Вы будете зубоскалить, но я, кажется, и в самом деле нуждаюсь в вашем сопровождении до каюты.

Золотце никак не мог отказать даме — вдруг в каюте она станет разговорчивей, чем на прогулочной палубе, где то и дело шныряют мимо прочие не надышавшиеся июнем пассажиры?

Надежды его оправдались, хоть и несколько неожиданным путём: осев на кресло, аферистка Брада не по-дамски размашистым жестом стёрла пару злых слезинок.

— Вы когда-нибудь хворали всерьёз? Не знаю, хотя бы ломали ногу? — когда Золотце помотал головой, она только с раздражением ослабила шнуровку платья. — Тогда вам уж точно не понять. Беспомощность, несносная физическая беспомощность — вот он, женский удел. Знали бы вы, как обидно ощущать предательство собственного тела! Вся эта дурнота, головокружения — такая дрянь, скажу я вам. Все твердят, будто рожать болезненно, но боли я не боюсь вовсе, а проклятая слабость сводит меня с ума. Я же держусь в седле не хуже вашей Охраны Петерберга, я же забиралась по необходимости в окна верхних этажей, я ведь даже дерусь! Пусть удар мой не тяжёл, но скорость и точность тоже дорогого стоят. А теперь… сопровождение до каюты, тьфу.

Золотце устроился на кресле напротив, каюту осмотрел, раз уж сопроводил (богато, но неуютно), разлил по бокалам газовую воду и вальяжно заметил:

— Ваше состояние временно.

— Моё состояние может повторяться с беспощадной регулярностью! Одна лишь неудача, и всё заново.

— Я слышал в пересказах, будто вы дорожите здоровьем и потому не готовы были осуществить медицинские процедуры. Но, быть может, столь плачевный первый опыт изменит ваши приоритеты?

— Будто дело в здоровье, — ухватилась за бокал аферистка Брада. — То есть и в нём, безусловно, тоже, но… Это ведь убийство, притом самого бесчестного свойства — убийство того, кто сам никак не может защититься. Убивать мне не доводилось, но в самой этой идее я не нахожу ничего принципиально для себя недопустимого — да только не так. Подлость, знаете ли, унижает не того, в чей адрес она совершается, а того, кто решился на неё пойти.

— Чтобы говорить об убийстве, следует признать не успевший родиться плод человеком. Новейшие веянья естественных наук отвергают такой ход мысли.

— Вот когда естественные науки слепят первого искусственного человека, тогда и поговорим. Неужто неясно, что это невозможно именно потому, что в человеке помимо химических элементов наличествует ещё и душа?

— Вы европейка, в вас сильна религиозная картина мира… — жалко пролепетал Золотце и наверняка сам побледнел не хуже аферистки Брады.

На мгновенье показалось: она знает, зачем Золотцу британский берег. Она насмехается над ним, она сейчас начнёт угрожать разглашением, она выкинет какую-нибудь непредвиденную гадость!

Золотце одним глотком осушил бокал — как жаль, что в каюте женщины на сносях не найти вина. Ничего она не знает, конечно. Откуда бы ей. Тривиальный поворот беседы, вовсе даже не связанный с планами Золотца — можно расслабить плечи, можно батюшкиным манером смешливо прищуриться.

— А положим, вы правы: и душа есть, и убийство самое подлинное. Тогда я вам в продолжение вашей же риторики вопрос задать хочу. Вы тут морализаторствуете всласть, человека убивать не желаете, а вот родить и спихнуть в чужой дом — это ж разве в вашей риторике не подлость?

Аферистка Брада глянула исподлобья:

— В дом же, не на мостовую. Я этому человеку самой хорошей жизни желаю, а со мной ему такой не видать. Сами посудите: будто много добра принесут несчастные родители, которые ребёнка из долженствования терпят? Которые жизнью своей пожертвовали, чтоб воспитанием заниматься?

В этом вопросе Золотце с аферисткой Брадой согласен был полностью. Он явственно помнил, как тяготилась своей петербержской жизнью maman. И вот ведь смешно: она усвистала, батюшка велел по-французски дома больше не болтать, и Золотцу это было непросто — он же, когда слова только начал складывать, складывал их сразу вперемешку, на обоих языках. Хотя батюшке наверняка пришлось куда сложнее, у него-то родной язык один, пусть и накатался он потом по всем Европам. Но оба они управились, давно уже зазря не щебетали — Золотцу вон даже замусоренная французским речь Гныщевича слух резала, что выяснилось при подробном знакомстве.

А maman всё равно maman, как иначе-то скажешь? Не быть ей «матушкой» — она по-росски за дюжину лет так двух слов связать и не смогла.

Золотцу не нужно было объяснять разницу между родителем, которому ребёнок в радость, и родителем, который ребёнком потому лишь занят, что так полагается. У него имелись оба. И когда остался только один, полегчало Золотцу невероятно.

— Вы знаете, я готов признать своеобразное ваше благородство, состоящее в том, чтобы не идти на бестолковую жертву там, где её можно избежать. Кто-нибудь непременно назовёт вас эгоисткой, но не я, — Золотце потянуло закурить, но он удержался. — Чего я не понимаю, так это ваших методов. С родным отцом ребёнка, видимо, всё совсем плачевно?

— Он грузчик из Порта, — не без апломба кивнула аферистка Брада.

Золотце присвистнул.

— Но почему вы выбрали графа? Даже двух. Вам бы нацелиться на ремесленников, кабатчиков каких — из тех, кто отнюдь не бедствует, но от лишних рабочих рук в перспективе не откажется. Моего собственного батюшку во французской деревеньке так и подкинули — без всяких интриг, просто оставили у порога. Но у порога кузнеца.

— Мне… мне и в голову не пришло! — замялась аферистка Брада, впервые за всю их беседу в самом деле смутившись. — Я ведь о благополучии этого человека думала, я и не учла, что благополучие бывает не только под аристократической крышей…

— Вы, выходит, сами из-под аристократической крыши выпорхнули? — предположил Золотце.

— Аристократичней не придумаешь, — она хмыкнула. — Раз уж у нас тут столь задушевные разговоры — плевать. Моя фамилия Жигечка. Панна Брада Жигечка к вашим услугам.

Повторяться глупо, но Золотце вынужден был присвистнуть ещё раз. Жигечки — это польско-итальянская ровня графу Набедренных, а какой-нибудь Метелин — даже при заводе! — рядом с ними форменный голодранец.

— Ах вот почему вы по-росски так хорошо говорите! Ваша мать, кажется, роска?

— Бабка. Мать моя — британка, только и толку, что мистеру Фрайду за мой британский краснеть не пришлось.

— Вы сознаёте, что пытаете меня сейчас своими обмолвками и недоговорками?

— Вам так любопытно? — аферистка Брада попыталась сама изобразить равнодушие, но то, сколь она польщена, скрыть было труднее, чем женское сложение под сюртуком. — Вы разочаруетесь, моя история довольно обыденна. Я благовоспитанная аристократическая невеста, но у меня двое братьев — изрядно старший и погодок. Девчачье общество меня никогда не привлекало, для заведения подружек я, наверно, слишком самолюбива. Зато жизнь мальчишеская и юношеская благодаря братьям всегда была передо мной как на ладони. Старший брат тайком учил меня тому, что девицам уметь и знать не полагается, с младшим мы росли неразлучными, все игрушки к ужасу родителей несли в общую кучу и даже менялись, бывало, одеждой — без какого-либо умысла, одного веселья ради. Так что у мистера Брэда Джексона была целая вереница недолговечных предшественников.

— Держались вы в самом деле убедительно, — не стал кривить душой Золотце. — Походка, жесты, центр тяжести, даже голос как-то подсадили.

— Благодарю вас. Праздник кончился, когда я вступила в брачный возраст. Думаю, вы в силах вообразить себе, какое значение мои родители придавали браку. Выгода, политика, репутация — будто я их собственность, а не живой человек. Старшему брату хотя бы позволили участвовать в выборе своей партии, меня же оповещали в приказном тоне. У моего жениха — да-да, кислятиной пахнущего старикашки, который вряд ли сдюжил бы обзавестись даже одним наследником, — в моих глазах имелось ровно одно достоинство: он водил знакомство с мистером Фрайдом. Мистер Фрайд много путешествует, у мистера Фрайда есть почитатели, мистер Фрайд не раз оскандалился своим неприятием приличий. Ход моей мысли, полагаю, ясен.

— Но как же благополучие под аристократической крышей? Неужто вам легко далось решение выйти из своей теплицы под дождь и ветер менее обеспеченной жизни?

— А об этом я не думала, — засмеялась аферистка Брада. — Интенция моя была сильна, а знания о менее обеспеченной жизни — туманны. Я, конечно, сполна расплатилась за свою безголовость, а уж как мистер Фрайд страдал от моих приступов гнева! То чернильницу в стену швырну, то посуду гостиничную перебью, то напьюсь до потери сознания. Он так и сказал: в Петерберге будем проживать раздельно. Сделал вид, будто опасается слухов, но не в одних слухах дело.

— И что теперь? — совесть таки кольнула Золотце: ох уж эти письма мистеру Фрайду! Ещё и в стихах.

— Теперь — в Британию, пока мистер Фрайд не успел прямо по переписке порвать свои последние связи на родине. У него, знаете ли, небывало вздорный нрав, — аферистка Брада от собственной шутки приободрилась. — Воспользуюсь связями мистера Фрайда, он передал мне ценнейший груз, — прошлась она пальчиками вдоль не спасавшего её положения корсета. — И согласился в очередной раз оскандалиться перед узким кругом доверенных лиц. Остаётся лишь уповать, что рекомендации его помогут. В Британии я бы не слишком задерживалась, но надо ведь откуда-то начинать. Мистер Брэд Джексон возродится, как только я разрешусь от бремени — больно ладно скроены его документы, да и годом в Йихинской Академии можно будет похваляться. Домой же я не вернусь никогда. Мне повезло, меня до сих пор ищут тайно, не хотят скандала. Оказывается, и от приличий бывает польза.

— Зачем же вы так перемудрили с графом Набедренных? — взгрустнулось Золотцу. — Он широчайшей души человек — приди вы к нему и расскажи всё без утайки, как мне сейчас, он бы взял на воспитание вашего ребёнка, глазом не моргнув. А с интригами вышло только хуже: друг графа Набедренных сболтнул о казусе другу второго графа, у того закрались подозрения, он нашёл способ их подтвердить… Вы, конечно, кое-какие академические кружки подтолкнули к обширной дискуссии о социальных проблемах, но разве ж это то, чего вам желалось?

— К дискуссии? Прямо-таки обширной? — закатила глаза аферистка Брада. — Да о чём тут дискутировать — тем более мужчинам…

— Вот уж не скажите! Мы с тех пор, как ваши намеренья разгадали, так и собачимся: о женщинах, об институте брака, о деторождении. Острую тему вы поставили.

— Вы уж простите мой скепсис, но подобные теоретизирования мне смешны.

Золотце надулся. Хорошая баба, отчаянная — но всё-таки дура. Какая дура.

— Ну леший со мной, сыном ювелира. Ну леший с графом Набедренных — у него верфи, производственникам у нас государственные посты не полагаются. Но возьмём того же хэра Ройша — он-то как раз ресурсная аристократия, его отец в Городском совете заседает. Год-другой — и хэр Ройш, ежели захочет, сам политиком станет. Вдруг подастся прямо в Четвёртый Патриархат, законы для всей Росской Конфедерации принимать?

Во взгляде аферистки Брады промелькнула зависть.

— Как примет, так я безотлагательно брошусь обратно в Петерберг и прямо в Порту сожгу документы мистера Брэда Джексона, — она улыбалась как человек, который ни на мгновенье не верит тому, о чём мечтает. — Но вы мне, кстати, должны. Не хотите развлечь даму рассказом о целях своего путешествия?

— Непременно! Разве могу я таить от вас свои намеренья — после того, как вы открылись мне полностью? — беззастенчиво соврал Золотце.

Намеренья свои он берёг пуще крохотного личного револьвера. А для крохотного личного револьвера Золотце собрал вчера целый чемодан — залитых вином кружевных рубашек да несвежего исподнего, чтобы отбить у таможенных служб всякое желание копаться подробно.

Револьвер, быть может, и не понадобится, но раз уж он у Золотца имеется, почему бы не захватить? У Золотца — револьвер, а у графа Набедренных — так и вовсе корабль в личном пользовании. Хорошо бы, чтобы понадобился он.

Не зря же этот корабль неделю назад отплыл с проверенной командой на борту в сторону британских берегов — и наверняка уже пришвартовался, согласно уговору, в одной тишайшей бухте. Ах, как Золотце мечтал возвратиться в Петерберг именно на нём.

Не один и не с пустыми руками.

Глава 21. Шаги войны

Совсем рядом, над головой, скандально взвизгнул корабль, и звон разнёсся по всему дну морскому. Плеть был один. Плеть был на дне. Вверху ногами гигантской водомерки ходили суда. Много судов.

Под водой верх и низ относительны.

Внизу шелухой расслоилось солнце. Тёплое солнце.

«Какая пассивность, mon frère! — рассмеялся Бася. — Нет большей свободы, чем когда тебя топят. Можно плыть в любую сторону».

Руки и ноги послушно пришли в движение. Тонкий доспех нагретой телом воды соскользнул, и вокруг схлопнулась чернота. Вверх или вниз? Верх и низ относительны.

«Сны о том, что вы тонете? Вы полагаете уместным задавать подобные вопросы на экзамене? — Фрайд нахмурился. — Классической трактовкой было бы предположение, что вы чувствуете неуверенность в себе, что the rug was pulled from under you… Как это по-росски? Вам не хватает под ногами твёрдой почвы. Но я бы рекомендовал обратиться к врачу — возможно, вы просто страдаете удушьем. А теперь к вашей теме…»

Плеть глубоко вдохнул. Вода пахла затхлостью и пылью, она застоялась, как в вазе с вялым букетом на дальней полке. Впереди, на дне, на ступенях здания Городского совета, вполоборота, обронив шляпу, с револьвером в руке стоял Бася; его окружали. Люди в сером, и люди в чёрном, и люди в синем, и люди в белом. Плеть рванулся вперёд, но Басю смыло волной, внесло в здание.

Вход в Городской совет заграждала стража. Их было двое, они были в белом и в масках, грустной и весёлой. Тот, что в грустной, по всем швам дымился, будто горел изнутри, но под водой у Плети открылся хищничий нюх, и он сразу понял, что это кровь. Тот, что в весёлой, держал в руке нож.

«Они тебя обманут», — сказал тот, что в весёлой маске. Сквозь прорези виднелся только один глаз.

«Я всё сделаю сам», — сказал тот, что в грустной маске.

Коснувшись ногами мраморного крыльца, Плеть снова обрёл вес тела и молча пошёл вперёд.

«Они тебя обманут», — повторил тот, что в весёлой маске, и незаметно протянул Плети револьвер.

«Он не умеет стрелять», — сказал тот, что в грустной маске.

«Никто не умеет».

«Никто не умеет».

За входом в Городской совет открылся огромный амфитеатр, вдали маячила сцена. На ней Плеть увидел растянутые квадратом канаты. Ринг. На ринге он рассмотрел себя и своего противника: Цоя Ночку.

Цой Ночка умеет спорить, умеет торговать, он держит в кулаке всю таврскую общину, но он не умеет драться. Плеть почувствовал, как облегчение щекочущей волной пробежало по его телу. Конечно, он победит. Это будет непросто, и это страшно, но он победит.

«Kыntaba:-ti gadhga:da», — твёрдо проговорил Цой Ночка по-таврски.

Это означало: «Я запрещаю тебе наносить удары».

Плеть почти не знал таврского, но всё понял. Его губы сами сложились в ритуальное боевое приветствие.

«Buha γa:gha kiba:, ib momogadhoi шotutha dhydpagh kы». «Пусть поединок будет честным, а победитель не таит своих сил».

На боях, сколько Плеть их помнил, эти слова всегда произносились по-росски.

И поединок начался, но стоило ли называть его поединком? Плеть был быстрее, сильнее, ловчее и техничнее, но он мог только защищаться. Нагретая разгорячённым телом вода вновь облекла его традиционным таврским левосторонним доспехом. Револьвер оттягивал руку. Плеть не помнил, как взял его.

«Gadhga:da» дословно означает «посылать шаги войны». Это слово можно перевести как «наносить удары», оно применяется только к рукопашному бою, тавры не признают стрелкового оружия. Но другое слово, «gadhga:pa», «делать шаги войны», всё-таки существует — для неразборчивых.

«Шаги войны». Шагами войны можно назвать что угодно. Цой Ночка не имел в виду револьвер, он имел в виду руки, ноги и нож. Но это архаическое, древнее понимание сражения. Они дерутся в Городском совете, а не на далёкой Южной Равнине, где воины на конях жаждут отбить себе свободу только руками и ногами.

«Ты не обязан его слушать, почему ты его слушаешь? Потому что он старше? — говорил тот страж, что в грустной маске. — Просто перестань слушать, и ты победишь одним ударом».

Плеть не мог сообразить, висел ли тот у него за плечом сейчас или эти слова прозвучали ещё раньше, при входе.

«Просто обмани его, — говорил второй, в весёлой маске. — Сделай то, чего он не ожидает. Он ведь запретил тебе удары. Выстрели».

«Кто вы?» — спросил Плеть.

«Мы начало».

«Я выстрелю», — сказал Плеть Цою Ночке по-росски, поднимая револьвер. Если в таврском языке и было слово со значением «стрелять», он его не знал. Цой Ночка не ответил; он опустил руки и распрямил спину. Один его глаз пригвоздил Плеть на месте, а второй, забегающий, начал обходить с фланга. Это означало: опасность.

Плеть подумал, что приносить револьвер на рукопашный бой подло.

Он подумал, что подло стрелять в подлеца.

Он нажал на крючок.

Дуло плюнуло тугой струёй шампанского вина.

Грянули фанфары, юркие лапки серпантина разбежались по рингу, со всех сторон полыхнули индокитайские огни. Кулисы разъехались, и из-за них зазвенел медью Петербержский филармонический оркестр. Из зала донеслись рукоплескания: Бася, а с ним и другие однокашники — даже граф Метелин — смеялись, свистели и требовали биса. Стражи в масках вышли к софитам и поклонились. К их ногам посыпались цветы.

«Крючок нажал ты, но дело сделали они», — улыбнулся Бася; он стоял уже совсем рядом с Плетью, на ринге. Цой Ночка лежал под курганом из конфетти, и из-под этого кургана медленно сочилось шампанское вино.

«Мы будем свободны!» — закричал тот страж, что в грустной маске; зал взорвался овациями и улюлюканьем. «Мы никогда не будем свободны!» — подхватил второй, в весёлой маске, потрясая ножом, и зал отреагировал второй же волной восторга.

Почему Плеть счёл их стражами? Ведь это просто актёры, а что у них там под масками…

С этой мыслью он открыл глаза.

Солнце лизало лицо с собачьей настойчивостью. В крохотном таврском районе на самой границе Порта Плети выделили целый дом; домик, домишко — знак уважения и признательности. Знак того, что свою долю боёв он уже отбился. Теперь Зубр Плеть полноценный член общины.

Но настоящего имени ему так и не дали.

Самообман, как револьвер, заряженный шампанским вином.

Плеть просто не ожидал, что с ним обойдутся так мягко. После истории с выкрашенной косой и исчезновением; после того, как Бася растворился на заводе, — он был готов к худшему. Но его приставили сопровождать грузы из Порта в несколько городских лавок. Его приставили даже охранять некоторых важных людей. Ему велели мыться дважды в день, содержать себя в приличном виде и научиться улыбаться.

Когда Плеть, занося коробку с пряностями в лавку, замешкался при входе и случайно услышал обрывок откровенного разговора, он не ожидал, что с ним обойдутся так мягко. Речь шла о таврах с Южной Равнины, которые устали отсиживаться в Порту. Они хотели переправиться уже за океан, в Латинскую Америку. Они хотели сделать это тихо и попутно заключить некий договор, купить за океаном что-то важное. Случайному молодому охраннику не полагалось об этом знать.

Цой Ночка решил, что в том нет большой беды. «Нашим равнинным брат’ям, — объяснял он, — нужна помощь. Знаешь, сынок, что происходит на Южной Равнине? Думаешь, росы хотят их перерезат’? Нет. Они хотят вымотат’ наших брат’ев, вытянут’ из них все жилы, измел’чит’. Хотят, чтобы те сами сдалис’. И некоторые сдаются, но они никогда не покажут это росам. Поэтому они убегают. Как ты думаешь, сынок, это позорно?»

«Да», — ответил Плеть, глядя Цою Ночке прямо в разбегающиеся глаза.

«Нет, — покачал тот головой. — Нет, потому что наши брат’я могут победит’. Когда убегает тот, кто может победит’, но решает сохранит’ кров’, в этом нет позора».

Плеть не был согласен, но он был рад, что его не стали наказывать за случайно услышанный обрывок беседы. Он был рад, что тавры с Южной Равнины обернулись простыми людьми, убегающими от превосходящих сил росской Оборонительной Армии. Он был рад, что сердце его перестало скулить по настоящим таврским просторам.

«Если наши брат’я могут победит’, почему они предпочитают убегат’?»

«Потому что нет того, ради чего они могли бы побеждат’. Нет будущего. Может, они надеются отыскат’ его за океаном».

Плеть изменился. Общинные мастера сшили ему сюртук — кожаный, с национальными узорами, но в крой сюртуков светских. Общинные торговцы научили его тому, что клиенту нужно смотреть на кончик носа — так не выглядит подозрительно, но и не выглядит нагло. Общинные учителя объяснили ему, что в следующем турнире боёв, осенью, он сможет прислуживать при ринге.

Цой Ночка спросил его о делах в Академии.

«Мы никогда не будем свободны», — кричал актёр в весёлой маске, и зал рукоплескал.

Плеть приготовил себе еду и позавтракал. В августе солнце напоминает лепёшку, оно запекается по краям. Впереди ожидал полупустой день, только к четырём Плети следовало явиться в лавку.

Он обрадовался пришедшему Басе.

Было бы нечестно говорить, что Бася бросил его ради завода. Он не всегда находил минутку заглянуть, но всегда искал. Вместе с Плетью они, как и прежде, гуляли по кабакам, оказывались в шумных компаниях, ещё недавно готовились к экзаменам. Плеть старался всегда пересказывать ему всё, что может оказаться полезным.

Но Бася изменился. Он завёл себе дорогой костюм, перчатки и золочёную «Метель». Он пах духами. Он носил при себе портсигар, чтобы угощать папиросами тех, к кому следует выказывать расположение. Он затянулся паутиной хорошей жизни.

— У нас проблема, mon frère, — с порога заявил Бася, решительно входя в комнату и усаживаясь на кровать, — и, как обычно, нашу проблему зовут Метелин.

Плеть приготовился слушать, но слушать оказалось почти нечего.

— Бои. Этот maniaque хочет на бои, и ничего другого ему не нужно. А я больше не могу водить его стороной. Осенью, когда начнётся турнир, его придётся пустить.

— Он умеет драт’ся? Ты его научил?

— Учу. Не могу не, — поморщился Бася. — Леший! Ему хватает природных талантов, а остальное он быстро добрал. Понимаешь ли, графью непременно хочется опуститься, а никакого другого «опуститься», кроме как попасть на запретные бои, он сочинить не может. Чтоб он сдох! И лучше бы в самом деле сдох, потому что…

— Когда его отец узнает, дни сер’ёзной жизни закончатся, — кивнул Плеть, — а вместе с ними и работа на заводе.

— А там всё так хорошо идёт. Он дал мне это — серьёзную жизнь, а? — чтобы отобрать! — Бася вскочил и заметался по комнате.

— Но ты вед’ знал.

— Я думал… — Бася зло махнул рукой. — Какая разница!

— Значит, такова суд’ба. Найдёшь себе другое место, у тебя тепер’ ест’… la renommée.

— А места будто взаимозаменяемы! — огрызнулся Бася. — Я, может, это полюбил. И другого такого не найду, нет, где всё в мои руки передадут. Графьё — идиот, и то, что он себе сочинил… Вот скажи, ты понимаешь его логику?

— Да, — медленно кивнул Плеть, — он хочет сделат’ бол’но тому, кто сделал бол’но ему.

— А остальные?

— Кажется, он считает, что бол’но ему сделал вес’ мир.

— Закроет глаза, и всем сразу темно станет! — плюнул Бася; покипев ещё чуток, выдохнул: — Ладно, как-нибудь образуется. Но сегодня я там видеть ничего не могу, хотел предложить тебе прогулку по Пассажирскому порту. Просто так, чтобы развеяться. Как в старые добрые времена, если ты понимаешь, о чём я.

— Со мной? — удивился Плеть.

— А что? Ты теперь выглядишь весьма и весьма présentable, самое то. Прибавишь национального колорита.

Плеть улыбнулся. Нет, Бася не изменился. Под золочёной паутиной, под искрой в сюртуке, под хитросплетённым запахом духов он двигался всё так же быстро, всё так же подначивал усмешкой, всё так же решал на лету. Он дорого одевался, но отказался снять шляпу и сапоги со шпорами, а волосы по-прежнему стриг сам и по-прежнему не слишком ровно. Он лился, как металл под названием ртуть, и, как ртуть, источал парами опасность. Для него не существовало неразрешимых проблем.

— Мне снова снился ринг, — сказал Плеть, запирая за собой входную дверь. — Я дрался с Цоем Ночкой.

— Победил?

— Да, — Плеть помолчал. — Я бол’ше никогда не хочу на ринг.

— А я там был? Во сне?

— Был. Я думал, что спасаю тебя, а оказалос’, это было лишним.

— Petits cadeaux entretiennent l'amitié, — ухмыльнулся Бася.

— Ещё там были двое… два актёра, и я думал, что они вместе, но тепер’ мне кажется, что я ошибся. Они всё это устроили.

— Ты больше не пойдёшь на ринг. Никогда.

Бася сказал это лёгким и шутливым тоном, но Плеть почувствовал, как мигом заиндевели его пальцы.

— Никогда?

— Я теперь могу предоставить им графа Метелина, — усмешка Баси вышла мрачной, — чтó по сравнению с графьём какой-то безымянный тавр?

— Я — их, а не твой.

— Это они тебе так говорят, — Бася зыркнул коротко и зло. — Кому ты веришь, им или мне? А я говорю, что больше ты на ринг не пойдёшь. Никогда.

Масленые августовские лучи не просачивались в тень под шляпу, но Басины глаза всё равно сверкали. Плеть помолчал.

— Бася, это ты сделал так, что меня не наказали за тот подслушанный разговор?

— Сколько раз я тебе говорил называть меня просто Гныщевичем? Иначе эффект неполноценен! — шутливо огрызнулся Бася. — А впрочем, тебе можно. Нет, не я. Ну разве что самую малость.

Плеть помолчал ещё немного.

— И эти двое, во сне, сказали, что «они начало».

— Ну что ты ко мне с толкованием снов прицепился, а? Я не Фрайд. Ты всех тогда своим вопросом сразил, уже не покроешь. Начало, говоришь?

— Начало. У меня такое чувство, что скоро… что-то начнётся.

Бася довольно хмыкнул.

— Что?

— Не знаю.

— Не знаешь? Ну если так, — он запрокинул голову, подставляя лицо солнечным блинным лучам и по-детски щурясь, — то чем будет это «что-то», решать нам, верно? А уж мы-то придумаем что-нибудь хорошее, не сомневайся.

Плеть кивнул.

В Басе он не сомневался никогда.

КОНЕЦ ПЕРВОГО ТОМА

Том II

Глава 22. Электричество и первоматерия

Ванна, вне всяких сомнений, великое достижение человеческой мысли.

Золотце не отказал себе в удовольствии ещё разок уйти под воду с головой — ванна в особняке графа Набедренных была глубока, широка и располагала к самому гедонистическому образу мыслей. Ночь Золотце опять провёл в Порту — да не Пассажирском, а самом что ни на есть Грузовом и злачном. Это обстоятельство и некоторые другие теперешние трудности дурно отразились на его настроении, а потому, когда Золотце добрался под утро до особняка графа Набедренных, он всерьёз забоялся, что пришёл зря и присутствием своим испортит все намечавшиеся увеселения. Но житейской мудростью За’Бэя Золотце до всяких увеселений был послан производить омовение, и вода в самом деле смыла с него часть забот.

— Господин Солосье! — Клист, старый лакей графа Набедренных, из-за двери гаркнул столь лихо, что Золотцу пришлось всплыть. — Вам на хозяйский адрес корреспонденцию доставили. Читать прям в корыте будете или погодить пока?

Золотце ещё раз оглядел «корыто», на которое можно было даже прикрепить изысканный столик, и счёл, что для чтения корреспонденции оно вполне годится.

— Да, подавай сюда, — ответил он и принял сидячее положение.

Лакей Клист прошаркал внутрь, водрузил над мыльной водой тот самый столик, без опасений о сырости инкрустированный деревом редких пород, снял с камина прогретое полотенце и протянул его Золотцу вместе с конвертом.

— Пожалуйте.

— Благодарю. Мне б ещё папиросу и кофе, — Золотце решил, что скромничать уже поздно. Тем более что корреспонденция его отнюдь не праздного толка, а деловому человеку излишества не только не зазорны, но и буквально предписаны.

К конверту до папиросы и кофе Золотце притрагиваться не стал, избрав пока вольное смакование ощущений делового человека. О, как они были сладостны, как возбуждающи! Пожалуй, они стоили всех сопутствующих трудностей. Золотце на батюшкином примере выучил, как следует держаться с высокородными клиентами, и наконец-то организовал себе возможность применить усвоенные знания на практике. Появлялся на приёмах при графе Набедренных или хэре Ройше, порхал по залам, заводил туманные беседы с теми, о ком уже собрал необходимые слухи, с загадочной улыбкой закидывал удочки-намёки и растворялся в неизвестности задолго до того, как гости начинали расходиться. Стратегия эта имела очевидные преимущества: нет смысла призывно заглядывать в глаза тому, кому пытаешься что-то продать, заливаться перед ним соловьём и убеждать в несомненной пользе предложения; гораздо эффективнее создать вокруг себя и своих услуг ореол таинственности, известить, но не навязывать, оставить на память о себе растревоженное любопытство. А уж о важности для аристократии чувства причастности к чему-то эксклюзивному да элитарному и говорить нечего.

Из шести жертв, которых рискнул обольщать Золотце, трое уже разыскали его и сами вышли на связь. Золотце счёл это результатом самым вдохновляющим. Один, правда, прояснив детали, ужаснулся и облёк свой отказ в рубище европейских религиозных предрассудков, второй пребывал в нерешительности, назначал свидания каждую неделю и заставлял Золотце играть роль, больше подходящую мистеру Фрайду, — выслушивать, то есть, отчёты о душевных метаниях. Зато третий оказался человеком волевым, скорым на дело и уже успел передать половину требуемой суммы.

В чём и состояла неловкость. Половина требуемой суммы мгновенно была пущена на покрытие текущих расходов — сколь бы далеко ни простиралась щедрость батюшки и графа Набедренных, Золотцу мечталось как можно скорее выйти на самоокупаемость. А окупать было что.

— Кофей и папиросы, — возвестил лакей Клист. — Вам, может, сразу завтрак тут накрыть?

Золотце ясно расслышал, как лакей Клист пробубнил себе под нос: «…и обед, и ужин», но отчитывать за дерзость не стал; ворчание слуг — удачный штрих к портрету делового человека.

— Нет, завтракать я намереваюсь в обществе графа и прочих его гостей.

— Какое там, нализались они уже!

— Что не помешает мне завтракать в их обществе.

Лакей Клист покрякал, потоптался, поискал себе занятие и, не найдя, оставил Золотце наедине с корреспонденцией, папиросами и кофе. От привычки к кофе Золотце всё хотел избавиться по причинам эстетическим, однако пока не выходило. Если уж выбрал быть росом, культивировать в себе откровенно европейские пристрастия безвкусно, но чем заменить бодрящий кофейный эффект, он не знал.

Корреспонденция, конечно, не обрадовала, а потому ознакомление с ней в роскошной ванне графа Набедренных было наивернейшим решением: раз уж всё плохо, то пусть хотя бы красиво.

Итак, предоставить обещанное своему первому клиенту Золотце не может. Две недели прошло, а воз и ныне недвижим, зато задаток потрачен. Задаток ещё не катастрофа — всегда можно прибежать в слезах к тому же графу Набедренных или к батюшке, но обидно ведь. И репутация, репутация! Не Золотца даже, а самой предлагаемой им услуги, которая — в силу своей уникальности — и без того вызывает неизбежные сомнения. Губительно будет потерпеть неудачу с первым же клиентом!

Золотце рухнул обратно в воду, не заботясь о сохранности письма — оно в любом случае должно быть уничтожено, такие документы не держат под подушкой. Вода напомнила: отчаиваться раньше времени не стоит, первые дни в Британии Золотцу ведь тоже казалось, что всё пропало, всё зря, ничего не получится — когда мистер Уилбери, личный врач лорда Пэттикота, всё не являлся в назначенное место и не посылал о себе вестей.

Золотце наматывал тогда круги по гостиничному номеру, проклинал идею отплыть в одиночестве и натужно пытался вообразить, как вышел бы из положения батюшка. Батюшка всегда утверждал, что вдохновение для импровизации можно подобрать буквально под ногами, как мелкую монету. Золотце вышел из гостиницы на бульвар и подобрал не монету, но старую цирковую афишу. Это было без преувеличения гениально.

Покойный лорд Пэттикот жил уединённо, поместье его затеряно среди снулых британских лесов, случайно там очутиться невозможно, а специально пускают далеко не каждого — и оснований полагать, что после смерти хозяина что-то изменилось в лучшую сторону, не было никаких.

Но в саду лорда Пэттикота содержались белые павлины и белые львы, о которых судачат все кому не лень. Цирковым артистам белые львы пришлись бы кстати, а уж тут-то смерть хозяина — вполне закономерный повод польститься на его диковинки. А на самом деле — повод для Золотца попасть на территорию поместья, чтобы выяснить, как поживает мистер Уилбери и в силе ли заключённые договорённости.

Особая прелесть в том, что молоденький цирковой артист с картавым французским говорком (пригодилось-таки!) даже смог убедить безутешного наследника лорда Пэттикота продать львов. Мистер Уилбери хохотал до упада, когда вернулся из непредвиденно затянувшейся поездки за алхимической ртутью — ведь если он и его люди собрались бежать в Петерберг, без приличного запаса столь значимого и редкого ингредиента им будет не обойтись.

Мораль же такова: договорённостей никто не отменял, мистер Уилбери не успел на встречу вовремя и не смог связаться с Золотцем всего-то из-за погоды, никакого краха надежд не произошло, и в клетках с белыми львами прямо под носом у безутешного наследника вывозили оборудование. А казалось сначала — кошмар, конец, всё пропало. Смешно.

Золотце опрокинул в себя остатки кофе и, опираясь на бронзовое индокитайское чудище с противоестественным количеством зубов, выбрался из ванны. Бросил письмо в камин — горело плохо, всё же успело намокнуть, но вскоре читаемый вид оно потеряло, а от воды или от огня — не так уж и важно. Подле камина согревались полотенца и гостевой халат, а так-то камин в августе ещё не нужен, хоть бы и при омовении.

Если Золотцу мерещится, что проблема, тлеющая с письмом в камине, нерешаема, надо взять себя в руки, изложить её ближним своим — и только потом паниковать всерьёз. Тем более что излагать проблему в настоящем индокитайском шёлковом халате, добросовестно расписанном иероглифами, почти столь же красиво, как читать о ней, восседая в ванне с кофе и папиросами.

— …вы зря смеётесь граф, — за дверьми малой гостиной в обыкновенной своей манере мрачно пророчествовал хэр Ройш, — назначение в наш город нового наместника спровоцирует изрядный переполох.

— Бросьте, — хоть Золотце и видел графа Набедренных пока только со спины, он был уверен, что тот воздел очи к массивной люстре. — А даже если ваши предположения и верны, пусть. Будь у городов и государств душевные лекари, нам бы они давно прописали встряску.

Граф Набедренных, хэр Ройш и За’Бэй расположились в креслах вокруг низкого столика, где в ведре со льдом охлаждалась бутылка шампанского вина. Сквозь неплотно задёрнутые шторы пробивались лучи последнего летнего утра — третий год в Академии начнётся уже завтра. По этому-то поводу граф Набедренных и созвал ближний круг. Через пару-тройку дней в жизнь вернутся ставшие традиционными посиделки в «Пёсьем дворе», где всегда полно знакомых лиц, где сдвигают столы и не чураются обсуждать острые вопросы с теми, чьи мнения нечасто пересекаются с твоими собственными…

А пока хотелось насладиться интимностью.

Хэр Ройш интимность понимал следующим образом:

— Граф, вы будто забываете, что хэр Штерц занимает позицию петербержского наместника полтора десятка лет. Когда он заступил на службу, все мы были детьми — мы не помним ни его предшественника, ни событий, сопутствовавших перемене власти.

— На третьей грузовой верфи были волнения, — проявил неожиданную осведомлённость в истории семейного дела граф Набедренных.

— Вот, вам и самому известны некоторые факты, — удовлетворённо кивнул хэр Ройш, затянувшись трубкой За’Бэя. Выпив больше одного бокала, он всегда просил набить её, но собственной почему-то так до сих пор и не обзавёлся.

— Да, я потратил несколько вечеров на изучение доступных мне материалов по рабочим забастовкам — после прошлогодних причитаний лектора Пунцовича. Разве мы ещё не беседовали об этом? Какое упущение! — граф Набедренных оживился. — Господа, я пришёл к выводу, что крупные предприятия должны всё-таки находиться в распоряжении тех, кто надрывает на них спину. Нам, собственникам, не понять их трудностей. Если мы и нужны производству, то только в качестве спикеров, переводчиков с народного языка на государственный.

За’Бэй расхохотался:

— Но ведь это, граф, означает — больше никакого вам шампанского вина и концертов филармонического оркестра!

— Много ли надо человеку для счастья? — ничуть не смутился тот. — На вино и концерты как-нибудь хватит, а вот от содержания этого особняка, думаю, я с лёгкостью мог бы отказаться. Благочестивые скопники, говорят, до сих пор живут в скорлупках ветхих хижин на болотах — и ничего.

— Ну уж, ну уж! Просто у вас сегодня настроение такое, — За’Бэй покачал головой. — Потому что ваш престарелый лакей опять наворчал на вас за незаконную отмену пилюль. Вы тяготитесь его ворчанием и помышляете о хижине на болоте, но это пройдёт.

— Вы бессердечны, — возмутился граф Набедренных. — И зря не принимаете мои слова всерьёз. Я противник рабства — а чем, если не рабством, является нынешнее положение вещей?

— Наёмным трудом, — пыхнул трубкой хэр Ройш. — Но, как ни странно, я готов согласиться с вами, граф. Да, предприятия следовало бы передать на разумных условиях в руки рабочих. Опыт нашего новоиспечённого рабовладельца, — повернулся он к Золотцу, — доказывает со всей наглядностью, что отношения с рабами теплеют, как только те перестают себя рабами ощущать.

Золотце вспыхнул. Разве он виновен в том, что бежавшим с ним людям покойного лорда Пэттикота так непросто справить росские документы? Их две дюжины, а каждый поддельный паспорт в Петерберге — подлинное сокровище! Поэтому, увы, гении естественных наук пока что вынуждены ютиться в Грузовом порту и держать связь с городом через тех самых аптекарей, знакомством с которыми всех присутствующих осчастливил За’Бэй. Но ведь это временная мера! И Золотце из сил выбивается, чтобы ситуацию улучшить.

— Ваш цинизм восхищает, — смотрел сквозь хэра Ройша граф Набедренных. — В том, конечно, случае, если стоять перед ним как перед экспонатом в картинной галерее.

Хэр Ройш взмахнул длинной вялой кистью — мол, полно вам, не в этом суть.

— Я бы с удовольствием обсудил с вами детали воображаемых реформ, граф, но не хочу впустую травить душу. Новый наместник имеет все шансы задавить на первых порах и куда более безобидные инициативы — знаете, наместникам свойственно по прибытии укреплять свой авторитет. Человек, только что получивший возможность накладывать вето даже на решения Городского совета, не погнушается без разбору отвергать предложения, исходящие от частных лиц. Так что не мечтайте пока всерьёз погубить свои верфи, граф, в ближайшее время вам всё равно не дадут.

— Ну, в том случае, если новый наместник нам действительно грозит, — заметил За’Бэй, от подобных разговоров обычно далёкий. — Я ведь правильно понимаю, что это опять ваши предположения на основе, простите, чтения отцовской переписки? Может, ещё обойдётся?

— Нет, — ответил за хэра Ройша Золотце, и на него обратились три пары изумлённых глаз. — У меня есть все основания полагать, что наместник сменится до следующего лета. — Он насладился мигом триумфа, наполнил свой бокал и только тогда продолжил: — Мне уже намекал мой первый клиент, а он к нашим наместникам имеет самое прямое касательство.

Хэр Ройш вздёрнул брови:

— Вы таки смогли очаровать господина Туралеева?

— О, он оказался сговорчивей, чем мы с вами ожидали. Хэр Ройш, я ваш вечный должник — не знаю, что бы я делал без сплетен, любезно пересказанных вами!

— Объясните пьющему иностранцу, о ком речь! — вклинился За’Бэй.

— Господин Туралеев — это глава петербержского наместнического корпуса, — сжалился над ним хэр Ройш. — Тот, кто отвечает за все аспекты функционирования сего института — от бюрократических до глубоко бытовых. Вы с ним не встречались — как раз таки как иностранец? Даже удивительно, он ведь нередко дублирует хэра Штерца в сфере мелкой дипломатии. Должность сию не все принимают всерьёз, но исключительно от недомыслия: новым, не освоившимся пока наместником глава корпуса может вертеть по своему разумению. Не у всех хватает разумения, но это уже следующий вопрос.

— И такой важный человек согласился на… — За’Бэй округлил глаза.

— А у людей недостаточно важных попросту не хватит средств, — улыбнулся Золотце. — И потом, господин Туралеев — идеальная кандидатура, у него биография соответствующая. В юности, представьте себе, бежал из Польши-Италии от наказания за мелкое нарушение Пакта о неагрессии. Следовательно, он достаточно смел для того, чтобы плыть против течения, и готов жить собственным умом, не оглядываясь каждую минуту на установленные порядки. В Росской же Конфедерации умудрился получить гражданство и даже отслужить в Резервной Армии, а служба эта открывает путь в чиновничье кресло, куда господин Туралеев влез буквально с ногами. У него что-то не сложилось с Городским советом в Тьвери, поэтому он на дух не переносит их знаменитый твиров бальзам… А если серьёзно, поэтому в Петерберге он пошёл другой дорогой, оккупировал наместнический корпус. И женился на девице Асматовой — а она и дочь, и сестра, и тётушка уважаемым членам Четвёртого Патриархата от Старожлебинска.

— Уважаемые члены не хотели уронить престиж фамилии, — едко добавил хэр Ройш, — и похлопотали о пожаловании господину Туралееву титула. Так что юридически он граф, хоть и не всегда так представляется.

— Погодите-погодите, — нахмурился За’Бэй, — если у него такая родовитая жена…

— То развестись он с ней никак не может! — Золотце отсалютовал За’Бэю бокалом. — Слишком уж многое на жену завязано. А наследников всё нет и нет. Как я и говорил, идеальная кандидатура.

Была бы, если бы не одно «но».

Лакей Клист пришаркал-таки с завтраком, так что Золотце счёл за лучшее пока помолчать. И, замолкнув, снова сник: выеденного яйца не стоят все эти победные речи!

Да, господину Туралееву без наследника жизнь не мила — желание закрепиться на завоеванных высотах куда только не толкает. Например, в объятия Золотца, который нашёл себе наконец дело по душе — и не просто нашёл, а вывез на корабле графа Набедренных из Британии, обустроил в Порту, связал с забэевскими аптекарями и наобещал сему делу лучшей доли.

Лучше подземелий покойного лорда Пэттикота доле быть нетрудно — сумасшедший старикан собирал по всем Европам таланты, которые вели бы для него поиски (леший-леший!) бессмертия. Батюшка, конечно, рассказывал Золотцу, сколь сильна в некоторых оригиналах алхимическая мечта, но поверить в практическое ей следование удалось лишь год назад — европейский вояж Золотца, За’Бэя и графа Набедренных принёс им, помимо прочих впечатлений, ещё и случайное знакомство с мистером Уилбери, личным врачом тогда ещё отнюдь не покойного лорда. На четвёртом стакане виски выяснилось, что «личный врач» — это эвфемизм для начальника тайной лаборатории, а на шестом — что и «лаборатория» в некотором смысле эвфемизм. Для своего рода тюрьмы.

Покойный лорд Пэттикот был тиран и деспот: он обеспечивал своих людей деньгами и редкими книгами, но за пределы поместья выпускал одного лишь мистера Уилбери, да и то со скрипом. А ведь среди этих людей имелись и такие, кто родился уже при лаборатории и, соответственно, никогда не видел внешнего мира!

«Петерберг в миниатюре», — иронизировал граф Набедренных.

«Родился при лаборатории? — подловил тогда За’Бэй мистера Уилбери. — Вы же только что сами говорили, что женщин ваш лорд не берёт даже в горничные!»

Мистер Уилбери с сомнением оглядел своих нетрезвых собеседников, но интенция пожаловаться на жизнь переборола остатки лояльности лорду Пэттикоту. И мистер Уилбери раскрыл все карты.

Химики, физиологи и доктора — амбициозные, лишённые предрассудков, в большинстве своём молодые — искали лорду Пэттикоту бессмертия. Затея нелепая, пахнущая заплесневелыми страницами никем не читаемых фолиантов, которые лорд Пэттикот выкупал для своей библиотеки, не взглянув на цену. Вместо бессмертия то и дело находились новые средства от самых разнообразных недугов, но лорда интересовала настоящая алхимия и только она. И лет сорок назад в недрах лаборатории родилось невозможное: человек.

Не из утробы, из печи.

Мистер Уилбери утверждал, что этот человек — он.

Потом были и другие — лорд Пэттикот не скупился на усовершенствование открытого метода, поскольку был убеждён, что это — наконец! — широкий шаг в нужную, подлинно алхимическую сторону. Люди из печи тем временем и сами учились шагать, говорить, справлять нужду на горшке; люди из печи будто бы ничем не отличались от всех прочих людей — кроме того, что их в прямом смысле собрали из химических элементов.

Золотце сознавал с пугающей ясностью, что будь он студентом медицинского института Штейгеля, а не исторической Академии, он наверняка засмеял бы мистера Уилбери ещё год назад прямо за распитием виски.

И никогда бы не увидел своими глазами, как из «печи» (хитрого раскалённого агрегата со множеством трубок) и правда достают младенца вполне человеческого вида.

— Господа, я, кажется, прогорел, — произнёс-таки Золотце, стоило лакею Клисту прикрыть за собой дверь малой гостиной.

Граф Набедренных, пребывающий теперь в постоянной эйфории от спонсорского своего пособничества предприятию Золотца, обернулся с выражением живейшего участия:

— Что вы такое говорите, мой друг? Только что хвалились господином Туралеевым в клиентах, а сами унываете? Я ведь уже умолял вас: если вам не хватает средств, не скромничайте, сразу называйте сумму!

— Ах, граф, — у Золотца будто бы защекотало в груди от такой заботы, — ни одна сумма в мире, боюсь, не разрешит мою проблему. Я ношу её в себе две недели, я надеялся, что она преодолима, но полчаса назад мне пришла весточка от мистера Уилбери, перечёркивающая всякие надежды.

— Не томите! — подался вперёд За’Бэй.

— Да что тут объяснять, — Золотце горько усмехнулся. — Я ведь уже всё рассказал. Господин Туралеев был рад моему предложению, поскольку не первый год брака грезит о наследнике. Он полагает свою политически выгодную жену бесплодной. По всей вероятности, ошибочно…

Шампанское вино впервые в жизни показалось Золотцу кислым.

— Бесплоден он, а не жена? — вот и хэр Ройш тоже выглядел подавленным. Это ведь он присоветовал Золотцу господина Туралеева — выходит, в некотором отношении тоже прогорел.

— Из его семени две недели не завязывается плод, — кивнул Золотце. — Мы грешили на неисправность печи, на перебои с электричеством, на ошибку в составе первоматерии, но мистер Уилбери только что написал, что мы здесь всё-таки ни при чём. Он провёл какой-то анализ, он уверен.

Прошлым летом во время вояжа граф Набедренных навязал своё общество лорду Пэттикоту и тем дал Золотцу и За’Бэю шанс взглянуть на тайную лабораторию, о которой рассказал за виски мистер Уилбери. Времени у них было немного, мистер Уилбери боялся, что кто-нибудь из охраны поместья застанет его за нелегальным приёмом гостей, поэтому понять толком ничего не удалось (да и как тут поймёшь, когда знания Золотца о медицине ограничиваются отварами от простуды). Зато удалось убедиться, что две дюжины людей и правда живут как в тюрьме — все, кто попался им в лаборатории, опасались, что охрана заметит их с посторонними, ещё пуще мистера Уилбери.

«Неужели никто не пытается сбежать?» — недоумевал Золотце.

«Ну почему же, — хмыкал мистер Уилбери, — и пытаются, и сбегают. Но лучшие люди по-прежнему здесь. Лучшие не побегут без архива и оборудования. Всё же приятней быть учёным при самодуре, нежели безумцем, обивающим в поисках финансирования пороги медицинских институтов. Представьте, как они посмотрят на того, кто станет петь им песни об алхимических печах, рождающих людей».

«А архив и оборудование не вывезти?»

«Разве что после смерти нашего уповающего на бессмертие лорда».

Весть о кончине лорда Пэттикота дошла до Петерберга к концу апреля — как раз в тот самый день, когда вольнослушатель Приблев раскрыл обман аферистки Брады. Все тогдашние споры о женщинах, детях, наследстве и нюансах продолжения аристократических фамилий заронили в разум Золотца идею дерзкую, но привлекательную: а ведь наследников состоятельных людей можно создавать искусственным путём!

И некоторые состоятельные люди наверняка могли бы заинтересоваться подобным предложением — да хотя бы те, например, кто подозревает своих жён в измене (а таковых, по мнению хэра Ройша, в высшем свете немало).

Золотце наудачу написал пространное письмо в Британию — на адрес паба, где они столкнулись с мистером Уилбери (он утверждал, что заглядывает туда всякий раз, когда его выпускают по делам из поместья). К концу мая Золотцу пришёл ответ.

К концу же августа Золотце уже не мог выполнить свои обязательства перед первым клиентом.

— Надо же было так сразу в лужу сесть, — тосковал За’Бэй без своей трубки, отнятой хэром Ройшем.

— В том и беда! — Золотце вскочил с кресла и против собственной воли стал наматывать круги по малой гостиной. — Если бы речь не шла о первом клиенте, поражение ещё хоть как-то можно было бы признать. Но тут мне грозит чудовищный репутационный ущерб — если господин Туралеев захочет поделиться с кем-нибудь историей о неудаче. А он захочет! В частности, у него ведь самые деловые отношения с супругой — он меня ей уже представил, он убедил её с конца осени не показываться на людях, чтобы выдать затем ребёнка за их общего. А супруга его — представьте себе — расспрашивала меня, готов ли я работать с другими городами! Она намеревается писать своим девическим подругам в Старожлебинск — там есть одна, которая чрезвычайно боится родов, а на неё давит семья, — остановившись за креслом хэра Ройша, Золотце не удержался и заломил руки. — И всё это рухнет в одночасье!

— Неужто решения нет? — обратился к люстре граф Набедренных.

— Об этом я и хотел вас спросить, господа.

— Вы меня извините за прямолинейность, — прищурился За’Бэй, — но, по-моему, всё просто. Если от семени господина Туралеева не рождает даже печь, надо воспользоваться чьим-нибудь чужим семенем. Что тут думать?

Хэр Ройш выдохнул со смешком дымное колечко:

— Заметьте, как быстро мы пришли к извращению изначальной идее о наследниках, которые гарантированно были бы сыновьями своих отцов, — он подымил ещё немного в молчании, но всё же заявил: — Если вас интересует моё мнение, господин Золотце, знайте: я голосую за предложение господина За’Бэя. Вам необходим этот первый успех.

— Присоединяюсь, — буквально пропел (по-прежнему люстре) граф Набедренных. — Господина Туралеева даже нельзя будет назвать таким уж обманутым. В конце концов, ему обещали чудо — ребёнка, родившегося из печи. А все эти частности с семенем, знаете ли…

— К тому же, — воздел палец хэр Ройш, — покуда технология печного рождения не внесена в правовое поле, вы свободны нарушать всё что вздумается. Только её изобретатели могли бы доказать, что с заказом господина Туралеева были произведены недопустимые манипуляции. Но они не станут этого делать, не правда ли?

Золотце держал лицо до последнего момента, но теперь позволил себе воистину страдальческую усмешку:

— Вы думаете, такое решение не приходило мне на ум? Оно, к сожалению, имеет минусы, пока не проговорённые. Увы, господа, от накатившего на меня энтузиазма с первым своим клиентом я был откровенен сверх всякой меры. Его супруга расспрашивала о некоторых деталях, и я объяснял ей — насколько уж понимаю сам — механизмы наследования внешних черт при печном рождении. Из-за того, что здесь родитель всего один, ребёнку его черты передаются более явственно, нежели при рождении естественном. — Золотце вновь заметался по малой гостиной. — Они ждут теперь копию господина Туралеева. Его супруга прямо при мне слюняво бредила о рыжем сыночке.

— Рыжем? — едва не подскочил За’Бэй. — Но это же большая удача — такой однозначный признак! Будь ваш господин Туралеев во всех отношениях средненьким и неприметным, испечь ему похожего сыночка было бы гораздо труднее.

— Вы так радуетесь, потому что не видели его, — Золотце фыркнул. — В самом деле признак — однозначней просто некуда: я столь рыжих людей, как господин Туралеев, и не встречал, наверное. Чрезвычайно насыщенный цвет, ядрёный, совершенно огненный, как на картинах у… Всё время забываю имя этого художника. Граф, не подскажете?

— Граф, к вам ещё гости! — лакей Клист так гаркнул из-за двери, что Золотце вздрогнул. Вот же скверный лакейский характер — гаркать и шаркать, гаркать и шаркать!

— Объявил бы хоть гостей, — укоризненно вздохнул граф Набедренных, сам наверняка уставший от гарканья и шарканья.

— Дык префект ваш академический. С кем-то. Позвать?

— И донести пару бокалов.

Лакей Клист оглушительно ушаркал. Золотце готов был поклясться, что делает он это не по старости и немощности, а из незамутнённой любви раздражать господ.

— Префект с кем-то? — переспросил Золотце. — Господин Скопцов же нам отказал, он вроде бы собирался провести последний свободный день с отцом, в казармах?

— Господина Скопцова Клист бы признал, — граф Набедренных недоумённо наморщил лоб.

— У господина Мальвина какой-то друг детства в этом году идёт в Академию на младший курс, — вспомнил За’Бэй. — Господин Мальвин говорил — да-да, точно! — что хочет этого скромного мальчика с нами познакомить. Из гуманистических соображений.

Золотце чуть не взвыл: при всём уважении к префекту Мальвину — вот только скромных мальчиков сейчас и не хватало! У Золотца производственный крах, ему не до гуманизма!

— Доброе утро, господа, — показался в дверном проёме префект Мальвин: осанистый, свежий и отглаженный в любое время суток. — Я не помешал?

— Что вы, — не без трагизма поздоровался Золотце.

— В таком случае имею честь представить вам Тимофея Ивина, — префект Мальвин пропустил в малую гостиную невысокого юношу, всего какого-то нарочитого — от аккуратного воротничка рубашки до резкого приветственного кивка. Золотце на дух не переносил таких — изо всех сил старающихся понравиться, прийтись к месту и одновременно надменных.

Но сейчас это не имело ни малейшего значения.

Тимофей Ивин был завораживающе рыжим. Едва ли не более рыжим, чем чуть было не сорвавшийся первый клиент, — хотя это, наверное, всё последнее летнее солнце.

Золотце услышал, как не сдержал смешок За’Бэй, как разразился вальяжными аплодисментами хэр Ройш и как ласково шепнул граф Набедренных:

— Мой друг, лучше не говорите про художника, имя которого вы забываете. Это досадное романное преувеличение, у него на картинах всё же иной цвет…

Золотце покладисто улыбнулся.

Зато у господина Туралеева — почти что этот самый.

Глава 23. Жизнь за витражами

В Академии хорошо было хотя бы то, что она не объявляла покладистость первой добродетелью. Четыре дня Тимофей посещал занятия — и четыре дня лекторы, секретари и сам глава на разные лады твердили: вы нужны нам мыслящими, а не кивающими; спорящими, а не молчаливыми; смелыми в суждениях, а не вежливыми.

Но если принять сии прекрасные речи за чистую монету, во весь рост встаёт парадокс: разве можно интеллектуальной свободе обучить? Обучение есть принуждение, а Академия своей целью, получается, ставит принуждение к свободе. Тимофей вглядывался в них — в лекторов, секретарей и самого главу — и всё пытался понять, верят ли они собственным словам. Если не верят — противно, если верят — ещё противней, поскольку дураки, коим годы работы со студентами так и не раскрыли глаза на простейшую истину: обучают — складной речи, именам и датам, пользоваться литературой; но с разумом, способным шагнуть за рамки обыденного, либо рождаются, либо нет. Иначе бы из равных условий выходили стройные ряды совершенно одинаковых людей.

Семья Ивиных со всей купеческой основательностью создавала равные условия своим многочисленным воспитанникам — и каков итог? Тимофея с детских лет терзало предчувствие, что надежды воспитателей он не оправдает, и сколько бы педагогических усилий в него ни вкладывали, чтимые взрастившей его средой идеалы сохранения и преумножения так и не вызывали ничего, кроме зевоты.

Кроме зевоты и — дрожи, прошивающей насквозь при мысли: подразумевается, что ему по этим идеалам жить.

Во взрастившей его среде не принято рисковать дважды, а свою долю риска семья Ивиных израсходовала, когда вместо преумножения родных детей вздумала обустроить из своего дома нечто вроде интерната для сохранения чужих. Отринув одно правило, она стала только строже в следовании прочим — а потому вся самостоятельность юных воспитанников ограничивалась вопросами сугубо бытовыми и малозначимыми. Хотите растить себе пополнение из сирот — растите, но будьте добры причесать этих сирот так, чтобы от родных детей приличной купеческой фамилии их было не отличить.

Андрей — всегда рассудительный Андрей из всамделишно приличной фамилии Мальвиных — повторял и повторял: Тима, тебе повезло, всё могло сложиться куда хуже, ты ведь ничего не помнишь до дома Ивиных, ничего о себе не знаешь. Мог умереть в младенчестве, мог остаться на улице, расти в Порту, воровать и побираться, мог попасть в интернат похуже, с блохами и дырявыми матрасами, или в приёмную семью — но другую, на каждом шагу носом тыкающую, кто здесь свой, а кого взяли хозяйской милостью. Мог даже остаться при настоящих родителях, но кто знает, какими они были — вдруг бедными, вдруг озлобленными и бестолковыми, вдруг растапливали бы книгами печь?

Будто Тимофею никогда не хотелось, чтобы при нём растапливали книгами печь! Всё лучше, чем когда и жаловаться якобы не на что.

Детская фантазия сбежать расшиблась о чинный уклад дома Ивиных, едва промелькнув: один из воспитанников чуть старше эту фантазию осуществил и доказал её несостоятельность. Неделю его искали, а когда нашли — ничего не произошло. Отмыли, переодели, отругали со скорбными лицами, приговорили к увеличению домашних обязанностей — и на этом всё. Даже пороть не стали.

Из Петерберга, окружённого кольцом казарм, не сбежишь. А в Петерберге — найдут, отмоют и вручат швабру. Швабра в конце побега безжалостно сметает весь романтический флёр и обесценивает смелость порыва.

Потому-то Тимофей и выдумал себе Академию — задолго до совершеннолетия, с которого только студентов и принимают. Его частенько посылали с поручениями до скобяной лавки в Людском — если коротким путём, это как раз мимо стройных колонн и витражных окон. За окнами мерещилась совсем другая — настоящая! — жизнь, и её посланцы в поясах с форменными пряжками пьяно шумели в переулках не просто так, а о чём-то невыразимо прекрасном. И столь же невыразимо далёком от реальности скобяных лавок. Этого хватило, чтобы дожидаться совершеннолетия в доме Ивиных — смиренно, но словно бы укрывшись за воображаемым витражным стеклом.

А затем Мальвины отдали в Академию Андрея — чтобы пристроить хоть куда-то, раз с Резервной Армией не склеилось. Андрей в роли посланца жизни за витражами смотрелся кощунственно, но именно от него Тимофей и наслушался, что ценят в Академии и как ей приглянуться.

Вступительное эссе он писал втайне ото всех — готовился к тому все два года Андреевой учёбы, прятал книги по кладовым, казалось — найдут и всё переломается, не сложится. Не потому что запретят, а потому что на мечту нельзя смотреть в упор, нельзя её расчленять на составные части, взвешивать и приводить в порядок — на боках бумажного кораблика от слишком крепких рук остаются пятна и вмятины, такой потонет в первой луже.

Когда же долгожданным летним вечером Тимофей стоял перед воспитателями, он столь старательно рисовал на лице растерянность, что сам в неё поверил: как это пришло письмо из секретариата Академии (будто не он бегал к тамошней доске объявлений за два дня до того)? Неужто хвалят, неужто приглашают? Не думал ведь всерьёз, не рассчитывал — эссе написал буквально нечаянно, из любопытства, ради одной лишь самопроверки. По Людскому мимо шёл — да-да, в скобяную лавку, а там хозяин велел как раз два часа ответа обождать, пока он свои циферки с дочкой на пару пересчитает, ну вот и занял Тимофей время, как уж придумал… Забыл давно, что вообще что-то писал.

Воспитатели обман не раскусили — наоборот, сочли самородком и талантом, заперлись за сосновыми дверьми, полночи обсуждали, во рту решение перекатывали. Но теперь, когда письмо из секретариата пришло, было уже всё равно — тут-то мечту не заляпаешь и не помнёшь, не в письме же она воплощена в самом деле.

Как ему дальше жить, если не выгорит, Тимофей не прикидывал — это тоже дурное и бестолковое, солому-то подстилать. Кто на солому силы тратит, тот выигрывать не собирается, сам себе не доверяет. Поэтому спал он в ночь ожидания крепко и без снов, хотя спальня для старших воспитанников вся гудела, полдюжины прочих её обитателей хотели Тимофея разговорить, разузнать подробности, дотянуться запоздало до бумажного кораблика.

Наутро его не вызвали, протянули до следующей недели — но по глазам было видно, что пыжатся от гордости, что паузу держат из любви к порядку и приличиям, что уже про себя проговаривают, как будут им перед соседями хвалиться! Даже перед семьёй Мальвиных, которые своего Андрея готовили, книги ему доставали, а можно, мол, и так — играючи, вовсе без вложений.

Тимофей сначала думал правду про вложения Андрею открыть — на его ведь слова опирался, когда выбирал, какое именно чтение по кладовым прятать, — но всё же промолчал. Слишком уж хороша была картина этого «играючи, вовсе без вложений», ни к чему оптическую иллюзию обыденными штрихами разрушать — только замарается, а счастья не будет, счастье — в красоте.

Ложь о случайном поступлении на пути в скобяную лавку, превращающая Тимофея в самородок и талант, звучала куда лучше скучной правды о многолетних вздохах по жизни за витражами.

Тем более что эта кружившая прежде голову жизнь в первые же четыре дня всё расставила по местам: витражи — это просто цветные стёкла, а воровато подглядывать через окно слаще, чем очутиться наконец по ту сторону. Учёба и есть учёба — сколько бы ни твердили в Академии о свободомыслии, а напомнить лишний раз о дисциплине, прилежании и юном возрасте тоже не брезгуют, отчего закрадывается подозрение, что и здесь, если нарушишь правила игры, вместо порки тебе выдадут неотвратимую швабру. Будто всё не всерьёз, будто и это тоже — ненастоящее, предварительное, черновик мечтаний.

А в дом Ивиных по-прежнему полагается возвращаться к ужину.

Тимофей украдкой бросил взгляд на настенные часы и вернулся к созерцанию лектора Гербамотова, который вовсе не смущался затягивать свои занятия за счёт дискуссий со студентами. Мыслящими, а не кивающими; спорящими, а не молчаливыми; смелыми в суждениях, а не вежливыми — или как здесь принято твердить?

Пока что однокашники казались Тимофею едва ли не жалкими: та же «смелость в суждениях» должна бы состоять не только из «смелости», но и из «суждений».

Хорошо иметь право голоса, но что толку пользоваться им ради пустяков? Граф Набедренных, которому Андрей представил Тимофея в последний день лета, по сходной проблеме высказался: чтобы, мол, дурь каждого всем видна была. Тимофей сразу с ответом не нашёлся, но теперь-то с превеликим интересом уточнил бы у графа Набедренных: как же быть с тем, что дурь, произнесённая во всеуслышание и не пресечённая однозначно лектором, будто получает одобрение? И с тем, что счастливый автор дури преисполняется гордости и начинает мнить себя светочем, достойным публичного обсуждения своих воззрений? А именно это с однокашниками Тимофея и происходило: кто решился открыть рот в первый день занятий, к четвёртому уже закрыть его был не в силах — как же, мнение такого эксперта канет в безвестности! Страшно представить, какой грандиозный смотр дури нагрянет, допустим, через недели две — когда освоятся и задние ряды аудитории.

Вот и сейчас однокашники Тимофея подскакивали с мест, безо всякого стеснения мололи чепуху и неудачно хохмили, а лектор Гербамотов посматривал на них неизменно одобрительно, но наверняка пропуская мимо ушей сии образчики мыслительного процесса. Потому-то сам Тимофей не вымолвил ни слова. Сколько он грезил о жизни за витражами, где нет неколебимости авторитетов, где от поперечного мнения не отмахиваются, где можно не одёргивать себя! Видать, перегрезился: дозволенные дискуссии, оказывается, недорогого стоили.

А ведь было о чём дискутировать: лектор Гербамотов полтора часа излагал своё видение образования Столичной Роси, дотошно разматывал интригу с назначением одной-единственной столицы — женщины-провидицы, именем которой можно было оправдать перед народом любые деяния, — вместо множества прежних. В собственную так называемую «непредвзятость» лектор Гербамотов был безобразно влюблён — и многочисленные паузы в изложении материала заполнял одами в её честь. «Непредвзятость» подразумевала стремление вычистить из рассказа всё придыхание и восхищение, всякий поступок осветить и с неприглядных сторон тоже — кровь, пот и бессонные ночи наружу выволочь и шумной аудитории предъявить. Тимофей слушал его, как слушают обыкновенно о зверствах и мерзостях: душевный протест перекипает и переходит в свою противоположность, оборачивается безотрывным вниманием.

Лектор Гербамотов особо подчёркивал коварство, цинизм и дальновидность древнеросских политиков, выдумавших остроумный способ отмежеваться от Срединной Полосы, извратив её же собственный обычай, и Тимофею отчаянно хотелось ткнуть лектора в один упущенный нюанс. Ежели вы нас учите, ежели претендуете на драгоценную свою непредвзятость, то отчего забываете, что важнейшей стороной любой подобной интриги должно быть сокрытие её рецепта? Зачем выставляете всё это так, будто едва ли не в каждой деревне было известно, как кропотливо подбирали кандидаток на роль сакральной фигуры? Ведь если б было, если б землепашцы и торговцы только о том и судачили, разве падал бы потом простой люд на колени перед столицей-избавительницей? Разве вышло бы хоть что-нибудь, развевайся планы своей неаккуратной изнанкой по ветру?

Но в дискуссию Тимофей вступил разве что с самим собой.

Жуткое чувство: знаешь, что мог бы сказать красиво и дельно, что твоё суждение точнее и уместнее, чем всё уже прозвучавшее, а всё равно цепенеешь. Как представишь, что вся аудитория обернётся, будет шарить глазами, куцым своим умом оценки выставлять, приравнивать твои замечания к своим, так сразу и сворачиваются несказанные слова комом в глотке — и ни туда, ни сюда.

С лекции Тимофей вышел с этим самым комом, едва кивнул собственному префекту, приставшему было с какой-то вежливой болтовнёй — нацеленной, по-видимому, на укрепление связей. Но связи теперь мечталось укреплять отнюдь не с окрылёнными первыми днями учёбы однокашниками, а с людьми, которые будто бы в самом деле соответствовали тому духу Академии, что выдумал себе в детстве Тимофей, засмотревшись на витражи.

Мечталось добиться признания у друзей Андрея — взрослых, доучившихся до третьего курса, пьющих по утрам шампанское вино в гостиной аристократического особняка. Последнее обстоятельство, правда, Тимофея несколько смущало: в семье Ивиных алкоголь был под запретом — сами воспитатели не позволяли себе лишней капли, а уж о воспитанниках и говорить нечего. Тот бокал шампанского вина с друзьями Андрея был, конечно, для Тимофея не первым в жизни приобщением к алкоголю. Не первым, а, вероятно, третьим.

Тимофея передёрнуло от унижения: если воспитатели прознают — не о том бокале, так о следующем, — непременно пригрозят не пускать больше в Академию. И сколь бы ни разочаровывала на практике жизнь за витражами, потерять её будет совсем уж безнадёжно. Тем паче — так.

Потому-то перед дверьми «Пёсьего двора», где сегодня собирался быть Андрей с друзьями, Тимофей топтался в нерешительности. В кабаке не пить, право, странно, но не жертвовать же из-за того возможностью повстречаться с людьми, которые пока что единственные походили на прежние его фантазии об Академии!

Помимо шампанского вина их знакомство сопровождалось ещё и другой неловкостью, куда более неожиданной и нуждающейся в забвении — но вообще-то даже она казалась соразмерной платой за вход в эту элегантную гостиную, за приобщение к делам этих блистательных и во всех отношениях достойных господ. Быть ими принятым хотелось нестерпимо, быть привечаемым не благодаря протекции Андрея, а за собственные заслуги — и того сильнее.

Когда Тимофей вернулся в дом Ивиных после гостиной графа Набедренных, его остереглись трогать — сочли, что притихший вид свидетельствует о предвкушении первого дня учёбы. На самом же деле об учёбе Тимофей тогда не волновался вовсе — его занимал лишь поиск по припрятанным книгам всех имён, что невзначай обронил в беседе катастрофически эрудированный граф Набедренных. Тимофею посчастливилось один раз со знанием дела ответить на шутку графа о европейском религиозном догматизме и исконном росском безбожии, но перспектива частого общения с таким человеком вынуждала разум трудиться непрестанно. Как раз к сегодняшнему дню он дочитал спешно позаимствованные из библиотеки Академии очерки британского путешественника о нравах скопнических общин — граф сетовал, что никому в гостиной эта книга не попадалась, а в ней, по его мнению, имелись моменты, требующие самого детального обсуждения. Тимофей, проглотив книгу за три ночи, даже разглядел, какие.

Тем обиднее, что за сдвинутыми столами в «Пёсьем дворе» граф Набедренных-то и отсутствовал.

Остальные же были все: Андрей сидел подле чрезмерно серьёзного хэра Ройша, с другой стороны от него расточал лучезарные улыбки господин Солосье («Золотце», как фамильярно звали его у графа), на углу размахивал яркими рукавами господин Букоридза-бей (если фамильярно — За’Бэй). С прочими участниками застолья Тимофей личного знакомства не имел, но по аристократической манере держать себя и вышитым серебряной нитью вензелям опознал хотя бы графа Метелина. Граф Метелин был эффектен, мрачен и неуместен — расположился будто бы и со всеми, но взгляд его блуждал неприкаянно. На графа то и дело косился кто-то подвижный и громкий, не потрудившийся при входе в помещение снять затасканную вычурную шляпу; пусть шляпа и прибавляла ему роста, с громадиной-тавром по левую руку он выглядел почти комично. За тавром сидели три вольнослушателя — это Тимофей понял благодаря эмблемам Академии, прицепленным на грудь или на шейный платок, вместо полагающихся студентам поясов. Один — темноволосый, с тонкими чертами, в очках со щёгольскими жёлтыми стеклами — был одет побогаче и носил рядом с академической эмблемой ещё и медицинскую. Он что-то оживлённо обсуждал с другим вольнослушателем при очках — обыкновенных, но придающих своему хозяину самое надменное выражение, которое бывает у людей, заранее и по всем вопросам уверенных в своей правоте. Третий вольнослушатель, кряжистый и круглолицый, добродушно кивал скромному юноше, в котором Тимофей предположил сына генерала Скворцова — Андрей нередко упоминал его в своих рассказах об Академии как человека, в самом деле занятого учёбой, а не сопутствующими учёбе развлечениями. Вот и к графу Набедренных в последний день лета сын генерала Скворцова не явился, хотя Андрей уповал на его присутствие. Прямо сейчас, неуважительно хлопнув по плечу предполагаемого сына генерала Скворцова, рядом усаживался некто растрёпанный, небрежный, явно успевший уже напиться где-то в другом месте и по такому поводу расстегнувший половину пуговиц на рубахе — что смотрелось перебором даже в нестрогом к посетителям «Пёсьем дворе».

Тимофей с неудовольствием отметил, что единственный свободный стул остался как раз между знакомым и дружелюбным господином Букоридза-беем и этим отталкивающим типом.

Впрочем, чтобы занять тот стул, так или иначе требовалась решимость.

— Пиво? Пиво?! — наигранно возопил отталкивающий тип прямо в лицо сыну генерала Скворцова. — Принуждая меня понижать градус, ты, мил-человек, ставишь под угрозу...

— Помолчи, пожалуйста, — осадил его с другой стороны стола хэр Ройш. — Раз уж ты пришёл, будь добр, не мешай. В отличие от тебя я трачу своё время в кабаке не просто так, а из желания поделиться с вами — вами всеми — кое-какой информацией, пока официально не обнародованной.

Тимофей ушам своим не поверил: церемонный хэр Ройш — и вдруг обращается к какой-то пьяни на «ты»? Гостиная графа Набедренных, конечно, поразила Тимофея своим неожиданно демократическими порядками, но как раз таки ни одного «ты» там не прозвучало.

— Тоже мне, лектор Гербамотов сыскался, на людей шикать, — отталкивающий тип только развалился ещё вольготнее. — Эк ты сегодня не в духе, знаток папашкиных бумажек.

Замечание это при всей непочтительности было справедливым: Тимофей запомнил хэра Ройша язвительным, но мерно выдыхающим облака плотного дыма, а сегодня он выглядел так, будто швырнулся бы трубкой, окажись она у него в руках.

— Бумажки к этому делу отношения не имеют, — хэр Ройш бросил на отталкивающего типа в высшей степени уничижительный взор, — через пару недель, а то и менее, данная информация в любом случае станет достоянием общественности. У меня нет никаких поводов с ней спешить. Тем не менее, я предположил, что вам было бы небезынтересно.

— Хотите испортить первую встречу однокашников некими мрачными известиями? — господин Букоридза-бей хмыкнул, а затем лихо ополовинил пивную кружку с видом самым беззаботным.

— Именно так. Иначе я не стал бы дожидаться всех припозднившихся, — хэр Ройш ещё раз покачал головой, глядя на отталкивающего типа и явственно не одобряя степень его опьянения.

— Графа по-прежнему нет, — заметил господин Солосье.

— Думаю, и не будет, — вмешался Андрей. — Мы разминулись на крыльце — граф Набедренных будто бы торопился по каким-то совершенно иным надобностям.

Господин Букоридза-бей завертелся, желая окончательно удостовериться в отсутствии графа Набедренных в «Пёсьем дворе», и так наткнулся взглядом на не решающегося подойти Тимофея. Заулыбался, махнул рукой и указал на стул между собой и отталкивающим типом.

От столь однозначного приглашения легче не стало: у Тимофея не было ни малейшей уверенности, что в этом обществе — да ещё и в свете надвигающейся беседы о чём-то важном — ему будут рады. Никакой возможности быть представленным всем присутствующим, никакого соблюдения приличий — а значит, и никакого подтверждения права Тимофея здесь находиться!

Но стул уже отодвинут, а господин Букоридза-бей уже крикнул о ещё одной кружке пива.

— Так вот, господа, — начал тем временем хэр Ройш, и Тимофею ничего не оставалось, кроме как молчаливо примоститься за столом. — Мне стало известно о грядущем введении в Росской Конфедерации чрезвычайно занимательного нового закона. Сразу оговорюсь: заседания в Городском совете по поводу местной реализации ещё не было, но кулуарные обсуждения уже происходят свободно, так что большой секретности тут нет — со дня на день заседание назначат, а потом и до оповещения населения максимум недели две, — хэр Ройш сделал паузу, но не нарочитую, а такую, будто всё ещё не переборол отвращение к собственным словам. — Закон же, если изъясняться просто, представляет собой обложение мужчин в возрасте с двадцати лет налогом на бездетность.

— Что? — поперхнулся господин Букоридза-бей. — Чепуха какая.

Хэр Ройш ответил саркастичной усмешкой:

— Полагаю, стоящие за этим налогом мотивации очевидны — повышение рождаемости. От полной же чепухи инициативу отличают призрачные следы здравого смысла в вопросе внедрения: в частности, налог начнёт взиматься только через год-полтора, чтобы у граждан нашлось время вступить в брак, зачать ребёнка и дождаться его рождения. Есть и другие нюансы, но сути они не меняют. А суть, господа, состоит в том, что нам всем, — хэр Ройш споткнулся взглядом о господина Букоридза-бея, гражданина Турции-Греции, и сидящего с ним рядом Тимофея, которому до двадцати ещё следовало дожить, — вернее, почти всем в течение трёх месяцев следует предпринять решительные шаги для обзаведения потомством.

Над столом повисла тишина, и только граф Метелин стукнул пивной кружкой в прорвавшемся гневе.

Кряжистый и круглолицый вольнослушатель от этого стука прищурился с хитрецой:

— Рождаемость — она, конечно, государственная головная боль, да только городишко-то наш расширять за пределы казарм не полагается. А в пределах он и без того от людей ломится. Если где и не хватает населения, то всяко не у нас.

— Совершенно верно, но это, по мнению Четвёртого Патриархата, тоже частность, — фыркнул хэр Ройш. — Закон вступит в силу на всей территории Росской Конфедерации — без поправок.

— Но разве так можно? — подал голос предполагаемый сын генерала Скворцова. — Выдвигать столь серьёзные требования к людям без учёта местной специфики?

Его перебил другой вольнослушатель, тот, у которого медицинская эмблема соседствовала с академической, — но перебил очевидно не из хамства, а от увлечённости собственным размышлением:

— Погодите. Проблемы с рождаемостью ведь, ну, не то чтобы только по женской вине, но всё же беда в здоровье, в последствиях, они умирают так часто из-за... поэтому и не хотят рожать. А налог будут брать с мужчин. С логической точки зрения это, видимо, оттого, что женщины частенько и не работают и платить им не из чего, — он сосредоточенно потёр лоб. — Но выйдет же так, что мужчины теперь будут сильнее давить, даже требовать, а женщинам-то по-прежнему незачем соглашаться!

— Велик налог-то? — мрачновато уточнил человек в безвкусной шляпе.

— Пять с половиной тысяч грифонов. Годовых, — мимоходом ответил хэр Ройш и обратился к вольнослушателю с двумя эмблемами: — А вам, господин Приблев, я хочу заметить, что ваши логические рассуждения здравы. Но, полагаю, о женщинах — и целесообразности их освобождения от налога — попросту не подумали. Удивляться здесь нечему, такой подход для Четвёртого Патриархата давно стал привычным.

— Бросьте вы на яд исходить, — с неуместной жизнерадостностью возразил господин Букоридза-бей. — Да, закон глуп, но если хоть по кому-то он прямо не пройдётся — это же хорошо! Не обременяют женщин, ну и не надо. В самом же деле мало у кого из них заработок есть.

Хэр Ройш скривился:

— Господин Приблев, если вы не расслышали, пытался просчитать как раз непрямые последствия.

Тут вдруг зашёлся дружелюбным, но обескураживающим смехом кряжистый и круглолицый вольнослушатель.

— Умора, — резюмировал он, чуть успокоившись. — Вы меня извините, но невозможно слушать, как о налоге в пять с половиной тысяч грифонов спорят иностранец и аристократ.

— Разве дело в деньгах, друг Драмин? — словно очнулся от алкогольного забытья отталкивающий тип. — Им же обидно, понимаешь, о-бид-но, эк их вместе со всеми зачесали...

— Мой отец уже ввёл в домашнем бюджете новую ежегодную графу расходов, — сказал хэр Ройш со всем своим аристократическим спокойствием, — а быть статьей расходов противно. Но — и здесь Хикеракли прав — дело не столько в деньгах. Сообщество аристократии — тонкий и сложный механизм, и очень важно, чтобы все его шестеренки ходили равномерно. Противно мне или нет, однако мой отец разумен: он твёрдо заявил, что никакого преждевременного брака не случится. Но каждый ли аристократ может похвалиться достаточной разумностью? Кто-нибудь непременно запаникует, начнут заключаться опрометчивые и невыгодные союзы, а пострадают в итоге все.

— Зато, если сочетаться браком нужно спешно, у аристократов появится больше шансов жениться по любви, — смущённо прошелестел предполагаемый сын генерала Скворцова. — Ведь когда не хватает времени, проще уступить требованиям потомков...

Хладный взор, которым окатил сына генерала Скворцова хэр Ройш, Тимофея бы убил на месте.

— При всём уважении, господин Скопцов, аристократические потомки с юных лет мыслят в несколько иных категориях. Кто-то, без сомнения, обрадуется. У остальных же обрушится немало ценных связей. — Хэр Ройш потянулся было к своему бокалу, но с сожалением обнаружил, что вина там не осталось. — Как это ни иронично, в итоге паникёры не так уж сильно ошибутся. То, что облагается налогом, быстро начинает облагаться и порицанием. Таково неотъемлемое свойство человеческой натуры.

— Ну знаете, — отмахнулся кряжистый и круглолицый вольнослушатель, которого, по всей видимости, звали господином Драминым, — это кем надо быть, чтоб о порицании каком-то беспокоиться? Пять с половиной тысяч грифонов годовых — проблема, да. Для кого-то — совсем серьёзная. Но уж если пять с половиной тысяч найдёшь заплатить за отсутствие детей, какая тебе разница, что чужие люди говорят? Главное, чтоб свои согласны были.

— Об инерции подумайте, — вздохнул Андрей. — Есть социальные слои — и речь не только об аристократии, — для которых угождение общественному мнению является первейшей ценностью. Это сейчас возмущение ещё возможно, а пройдёт пара лет под этим налогом — и ранняя женитьба превратится в норму. Всякая же норма навязывается воспитанием, то есть как раз таки «своими», а не «чужими» людьми.

Услышав слова Андрея, Тимофей внутренне похолодел: тот ведь о косности купеческой среды толкует! Вот уж для кого соседский неодобрительный взгляд важнее собственного мнения.

И следовало из этого для Тимофея что-то пока не имеющее ясных очертаний, но дикое. В семье Ивиных одних старших воспитанников — семь человек. Двадцати пока никому не исполнилось, но ведь не так далёк этот день. Семья Ивиных воспитанников из сирот набрала — и потому считает, что вправе им теперь свои условия диктовать. Думать будут долго, закроются привычно за сосновыми дверьми — и могут ведь надумать, что женить всех дешевле выйдет.

Тимофей и без того каждое утро просыпался с мыслью: надо изыскать способ от семьи Ивиных уйти, потому что купеческая косность — сохранение и преумножение — не давали ему дышать, отъедали от него по кусочку. Прожить всю жизнь там, так — страшно до звона в ушах.

Но если женят, если на детей вынудят — как же тогда?

Он попытался поймать Андреев взгляд, но тот от собственной тяжести уже пошёл на дно пивной кружки. Андрею-то — среднему сыну Мальвиных, оказавшемуся не при делах из-за того, что в Резервную Армию забрали старшего, — уж точно от скорейшей женитьбы не увернуться.

— Знаете, — заговорил и тут же зарделся сын генерала Скворцова, — я бы, может, и не прочь обзавестись семьёй. Даже совсем не прочь. Только вот брошусь я сейчас предложения делать — как же это будет выглядеть?

Отталкивающий тип, развалившийся на стуле как раз между Тимофеем и сыном генерала Скворцова, полез снова хлопать последнего по плечу и комментировать в покровительственном тоне:

— Это ты, Скопцов, прав, выглядеть будет не очень. Сперва было б лучше, чтоб она о твоих возвышенных чувствах узнала. А то мне ж известно...

Сын генерала Скворцова зарделся пуще прежнего, но обрывать нахала будто и не собирался. За него это сделал третий, доселе молчавший вольнослушатель — тот, что в очках и с заносчивым видом:

— Несусветная чушь, — сердито громыхнул он, — прочь, не прочь — это совсем другое дело. Я вот и не скрывал никогда, что помышляю о семье. И о детях двух, сыне и дочке... Ну и что? Мои желания — забота моя, а уж никак не Четвёртого Патриархата, и лезть своими налогами в мою частную жизнь им никто не позволял!

— Коля, да ладно тебе, не повод это ерепениться, — попробовал утихомирить его кряжистый и круглолицый господин Драмин. — У нас с тобой, спасибо графу Метелину и прочим пернатым, — поднял он пивную кружку в направлении человека в безвкусной шляпе, на которой перья в самом деле наличествовали, — деньги нынче имеются. Выделим, как главный хэр Ройш, статью расходов, а там, глядишь, и сыщется кто. Неприятно, но переживём.

Отталкивающему типу, очевидно, всюду-то надо было вставить своё замечание, поэтому он немедленно перекрыл заносчивому вольнослушателю возможность ответа:

— «Главный хэр Ройш» — это ты плохо сказал, нашему хэру Ройшу обидно. Как узнать, кто из Ройшей главный, как про-а-на-ли-зи-ро-вать? Сложное дело! Как по мне, лучше его хэрхэром Ройшем звать. А деда — хэрхэрхэром. Ну и так далее. Заодно и от генеалогии отваживает.

Слева от Тимофея расхохотался господин Букоридза-бей, кто-то ещё поддержал его смехом, но как отреагировал на шутку сам хэр Ройш, Тимофей разглядеть не успел: всё его внимание было приковано к человеку в шляпе с перьями. От тоста, произнесённого господином Драминым в его честь, он почему-то потемнел лицом и сжал на мгновенье кулак — но тут же одумался, кулак расслабил, а рот растянул в неубедительной усмешке.

Кажется, кроме Тимофея странную эту реакцию никто и не уловил. Человек в шляпе, справившись со своими внутренними волнениями, сам решил вступить наконец в общую беседу:

— Тоже мне, храбрецы сыскались, деньги у них имеются. Умники. Сегодня имеются, а завтра не имеются, — зло сверкнул он глазами, но продолжил тоном ироничным и будто бы даже лёгким: — Notre bagarreur Валов прав, и хэр Ройш тоже прав. Детей ради налогов заводить, ха! А что они, par exemple, собираются делать с таврами? Тавры живут коллективно, дети у них тоже коллективные. Всеобщие. И женщин в общине немного, кстати.

— Сущая, что называется, селекция! — опять ввернул свой ценный комментарий отталкивающий тип, успевший Тимофею уже порядком надоесть.

— Имеют право, — огрызнулся человек в шляпе, — они её до всякого Петерберга начали, а то и до всякого Четвёртого Патриархата. А теперь им что, на росках жениться?

— На росках женит’ся не будут, — уверенно пробасил сидящий с ним рядом тавр. — Не приветствуется это. Не одну же кров’ смешиват’ пришлос’ бы, но и обычаи — а обычаями в общине дорожат.

Тимофей всё разглядывал человека в шляпе: даже когда тот сидел, было заметно, что роста в нём немного, зато гонора — хоть отбавляй. Ещё шляпа эта нелепая, хотя остальное и того хуже: костюм шикарной материи, перстни золотые, но всё столь вульгарное, столь кричащее о достатке и положении, что в положение-то и не верится ни на минуту.

Его счастье, что он будто бы в самом деле не понимает, как смешон.

— Мало им Южной Равнины, хотят таврский бунт где поближе? Quelle absurdité! Что же касается нас, росов, с этим нужно что-то делать, — человек в шляпе взялся за стакан, и Тимофей с удивлением заметил, что пьёт он вовсе не алкоголь, как все остальные, а воду с газом.

Пришлось мысленно поблагодарить лешего — никто хотя бы не следит, что к поставленной перед ним кружке пива Тимофей так и не прикоснулся.

— Но есть же способы организованно воспротивиться… — задумчиво протянул вольнослушатель с двумя эмблемами. — Составить то же прошение в Городской совет. У нас ведь действительно перенаселение — разве же это не может быть основанием пересмотреть закон для отдельно взятого города на особом положении? Тем более что такое положение самим Четвёртым Патриархатом и установлено!

— Господин Приблев, вы себе представляете в красках, каково просить что-либо у Городского совета? — умудрённо усмехнулся граф Метелин, но общую свою пасмурность не оставил, а только подчеркнул. — Даже если они соизволят услышать, что у нас тут вообще-то казармы Охраны Петерберга, знаете, что выйдет? Дополнительный указ наместника, разъясняющий, что этой самой Охране налог будут вычитать прямиком из жалованья — чтобы не отрывать от службы по пустякам.

Сын генерала Скворцова буквально ахнул:

— Неужели даже военных от налога не освободят?

— И мысли такой не было, насколько мне известно, — с готовностью ответил хэр Ройш.

— Но это же… Да как же, тут же могут быть самые плачевные последствия! — затараторил сын генерала Скворцова. — В Охране Петерберга налог воспримут в штыки, тем более семейных людей среди простых солдат немного…

— Взбрыкнут? — хищно покосился на него тавр.

— В своём роде, — сын генерала кивнул подавленно, будто перед мысленным взором его разворачивались некие чудовищные картины. — Поймите меня правильно, я не утверждаю, что всенепременно так и будет, но всё-таки я имею возможность на основании своего опыта строить некоторые прогнозы… Вот господин Приблев ещё в самом начале задумался о непрямых последствиях для женщин, и он мыслил в чрезвычайно верном направлении! Охрану Петерберга не переженишь, это даже не отпрыски аристократических фамилий, на таких людей и командование-то может воздействовать… до определённого, скажем так, предела.

— Да что ж ты такое пророчишь? — не вытерпел заносчивый вольнослушатель.

— Я и не знаю, как сказать, — сын генерала Скворцова замялся. — Налог ведь именно на бездетность, а не на холостую жизнь, так? Нужен ребёнок, записанный в метрике. Необязательно брачный. И с Охраны Петерберга станется рождаемость увеличивать… едва ли не в соревновательном порядке. Им по нраву подобные, кхм, забавы — а если ещё и повод дать… Они ведь вооружены, они себя в городе хозяевами ощущают и не брезгуют своим силовым преимуществом пользоваться. Об этом не говорят, но ведь регулярно бывают случаи.

— А то! С дочкой барона Копчевига вот тоже был случай, — закивал отталкивающий тип. — Прямо барона Коп-че-ви-га, члена Городского совета. И барон ничего, утёрся.

Тимофей взглянул на него с любопытством. С пьяного болтуна, которому только дай словечко лишнее ввертеть, конечно, и приврать станется. А если не привирает?

Неужто Охране Петерберга и правда сам леший не брат?

Всякое, конечно, болтают — но чтоб члена Городского совета не убоялись! Тимофей испытал вдруг чувство, в котором после полных беспокойства речей сына генерала Скворцова признаваться было бы неловко: восхищение. Но как не восхищаться силой? Гроза ведь или шторм тоже опасны, а сердце замирает — так чем стихия людская хуже?

— Только увеличения числа вспышек агрессии в тёмных подворотнях нам и не хватало, — раздражённо бросил хэр Ройш. Наверняка он и грозу не любит.

— Ты б, хэр мой Ройш, следил, как бы у тебя по правую руку чего не вспыхнуло, — вновь сфамильярничал отталкивающий тип. — У тебя там Золотце молчит, молчит против обыкновения, а сам себе все костяшки сгрыз.

— Что вам за дело до моих дурных привычек? — ощерился господин Солосье, который действительно сидел всю дискуссию притихший. А Тимофей ведь тоже отметил, что на лице его с самого упоминания о налоге отражалась некая напряжённая интеллектуальная работа, которую господин Солосье предъявлять окружающим не торопился, зато исправно кидал выразительные взгляды на хэра Ройша — будто жаждал поскорее переговорить с ним наедине, но всё же решил пока пособлюдать приличия.

— Вот уж сколько мы здесь сидим-болтаем, гневом полыхаем, а так до сих пор и не услышали, что б сказал по этому поводу ваш знаменитый батюшка, — отталкивающий тип навалился на стол и деланно выпучил на господина Солосье глаза: — Волноваться начинаю-с, уж простите меня, сударь-Золотце. Дома-то всё в порядке? Со здоровьишком как? Али костяшки к обеду доктор в исцеление прописал-с?

В ответ на что господин Солосье кокетливо повертел бокал вина, отпил и обворожительно улыбнулся, вновь став похожим на того господина Солосье, которого Тимофей запомнил по первой встрече.

— Считайте, что я всего лишь пытался припомнить, в каких направлениях сегодня отходят корабли. Вдруг граф Набедренных не с нами, потому что уже прослышал о налоге, пожалел о прошлогоднем своём отказе некоему мистеру Джексону и теперь бросился его догонять? Сентябрь, как раз недавно срок вышел.

Захохотали все. А кто не захохотал — скромный сын генерала Скворцова, больше всех раздосадованный хэр Ройш, нескрываемо мрачный граф Метелин, — те хотя бы улыбнулись.

И вот тогда Тимофей острейшим образом ощутил себя лишним. Он единственный рта не раскрыл, он сидит за столом с людьми, имён которых не знает, он не понимает, что их так веселит в упоминании «некоего мистера Джексона» и чему именно «срок вышел». Если кто и обращает внимание на то, что он здесь тоже присутствует, то в лучшем случае — с недоумением. Если не с презрением.

Нет более жгучего позора, чем прикидываться своим в обществе людей, чьей благосклонности ищешь. Это столь же жалко, как кричащий о якобы высоком положении наряд человека в шляпе.

Тимофей спрятал глаза.

— Упустили мы мистера Джексона, упустили, поздно теперь кулаками махать, — отталкивающий тип картинно стёр выступившие от хохота слёзы. — А ведь я говорил — помните вы или нет? — говорил вот тут же, в «Пёсьем дворе», что стоило его подарочек принять с благодарностью!

— Нет, не стоило, — преувеличенно серьёзно не согласился заносчивый вольнослушатель. — Подчиняться нынешним инициативам — оскотинивание. — Он мотнул головой и продолжил сокрушаться с прямо-таки подкупающей искренностью в голосе: — У меня на руках «Метели», Корабелка и Академия! Ну куда мне семья? Когда мне семья? Не могу я, не хочу и не могу подходить к своей будущей семье формально и безответственно! Известно же, что получится. Что обыкновенно получается.

— Я, — развёл руками кряжистый господин Драмин.

— Или я, — поддержал человек в шляпе, — но я реже.

Хэр Ройш тем временем не без лукавства посматривал на отталкивающего типа:

— Может, ты и сам за мистером Джексоном вознамерился? Или за кем-нибудь другим, из своих пассий? Ты ведь похвалялся достижениями на детородном поприще. Если не врал — дело за малым: отыскать и доказать, и ты свободен.

— Вообразите только, как он своими доказательствами отцовства развлечёт секретарей Городского совета, — внезапно присоединился к подтруниванию граф Метелин.

— Что дети-то у меня есть, похвалялся? Ну да, — отталкивающий тип задумался, будто бы даже крепко и в самом деле. — Если, как говорит наш Приблев, посудить логически, должны быть. Я люблю страсть, так сказать, искреннюю, чистую и незамутнённую — понимаете, да? Тут и за море плавать не надо, и в Петерберге наверняка сыскались бы. Только я их сыскивать не стану, увольте.

Господин Букоридза-бей обратился было к отталкивающему типу с каким-то вопросом, но тот жестом приостановил его и убедительно изобразил пламенную ораторскую манеру:

— Жизнь — она ведь нам не для того даётся, чтобы лясы точить да за финансы свои трястись. Жизнь — она для того, чтобы жить. Дело делать, пивко того-этого, да и лясы, вообще говоря, тоже можно. Главное — радоваться. Вот я радоваться и намереваюсь. Что они мне сделают, ловить с собаками станут? Так уже ловили, уже поймали, уже в лоб четырежды расцеловали и выпустили. И опять поймают, опять расцелуют, выпустят. Посему я знаете что намереваюсь по поводу этого налога предпринять? Я, — тут он привстал и выделанно поклонился, — намереваюсь сидеть в «Пёсьем дворе» и пить пиво, и бальзам, и водочку, коли поднесут, — ты верно угадал, Скопцов, наливай. Потому что Городской совет — он не на площади. Он в голове.

Тимофей, стыдясь, всё же спросил себя: может, не такой уж он и отталкивающий, этот отталкивающий тип? Если вычесть шутовство, кривляния и наглую фамильярность?

Зато никакого Городского совета в голове.

— И вам, — распалялся тот, — и вам, господа мои любимые, того же предлагаю — не вселять Городской совет к себе. Мы же молоды, мы прекрасны! В нас жизнь, а не в Городском совете! А по-ихнему получается, что — вот смотрите, — безо всяких к тому предпосылок крутанулся он всем корпусом к Тимофею, — вот сидит с нами юный юноша, такой же, как мы, только порыжее, но вообще такой же, и по-ихнему он ещё ребёнок, а мы уже взрослые, нам уже жить нельзя, только гнёзда вить да дупла долбить. А ты мне скажи, ребёнок, можно мне жить?

«За витражами», — чуть не сорвалось с языка у Тимофея.

Что ответить кроме этого, он от неожиданности не сообразил.

— Можно! И жить, и любить, и «Пёсий двор» — можно! Это моё, как говорится, право не-отъ-ем-ле-мо-е! А если я хочу сегодня к этой, а завтра к той? А если я вовсе не хочу детей, а хочу на благо отечества любимого на заводе спину гнуть? А если я по оскопистским салонам? Или тавр я? Или мало ли кто ещё? Смотрите, ненаглядные, наглядно показываю!

Дальнейшую последовательность его действий Тимофей целиком не отследил, вся она будто стянулась в одно ловкое движение.

Тип этот — отталкивающий, не отталкивающий, но несомненно изрядно пьяный и без Городского совета в голове — лихо отъехал на стуле, скрипнув деревом по дереву, но удивительным образом ничего не уронил. Ничего — кроме Тимофея на его собственном стуле, вместе с которым он и повалился бы на пол, если бы не был вовремя подхвачен этим самым типом.

— А кто это вообще? — недовольно поинтересовался заносчивый вольнослушатель, демонстрируя неприятие новых лиц в своём уютном дружеском кругу как раз тогда, когда Тимофей горячечно воображал, насколько некрасиво и унизительно это смотрелось. Воображал — вместо того, чтобы хоть что-нибудь предпринять. Отстраниться, оскорбиться или, наоборот, поблагодарить даже за то, как подхватили его в глупом падении.

И промедление сие было смерти подобно: этот проклятый тип окинул его скорым оценивающим взглядом и без малейшего стеснения дёрнул к себе на колени.

Из реакций внешнего мира Тимофей успел осознать только скептично взлетевшие брови хэра Ройша и преисполненный апломба житейской мудрости комментарий человека в шляпе:

— Ох не доведёт тебя пьянка до добра, друг Хикеракли. Точно говорю.

Хикеракли, этого проклятого типа, оттолкнувшего даже Городской совет от своей головы, реакции внешнего мира не задели вовсе.

— Вот у меня мальчик на коленях. Сколько тебе лет, мальчик? Ну неважно. А я его, может, люблю. С ним, может, до конца своих дней имею самые что ни на есть интенции. Это я, ненаглядные, примеру для, — поведал он нарочито конфиденциальным тоном, — взаправду-то он мне и вовсе не нравится, я, как че-рез-вы-чай-но верно заметил хэр Ройш, всё больше по девкам, но в том-то ведь и суть, сущность вся! Чьё это дело, с кем я там по постелям тетешкаюсь, м? Моё! Моё и постелей, и всё! А вот дорастёт до тех самых двадцати мальчик — и от меня уходить не захочет. И — оп! — если мы к себе в постели ещё и Городской совет затащим, вот две судьбы и поломано-с. Незачем. А мальчик уходить не захочет — ну, примеру для — верно, мальчик?

Щёки у Тимофея горели так, что впору было обжечься.

Доискался внимания, догрезился о расположении Андреевых друзей.

Когда Хикеракли, так и не дождавшись ничего хоть сколько-нибудь похожего на ответ, посмел развернуть к себе Тимофея за подбородок, тот запоздало понял, что глаза уже защипало. Какая гадость, гнусность какая, как же безвыходно, ужасающе стыдно.

Пьяная хватка непонятно с чего разжалась, Тимофей вскочил и, ни на кого не глядя, бросился прочь из «Пёсьего двора».

Далёко вперёд по улице блестели на солнце витражи Академии.

Глава 24. И полетело кувырком

На память после себя новый болевой захват оставил ноющее плечо и напрочь окаменевшую шею, так что сегодня Метелину приходилось держать совсем уж карикатурную осанку аристократа — что поделаешь, если только она позволяет не отвлекаться каждую минуту на собственные ощущения. То же относилось и к сапогам — тяжелы они для выдавшегося на удивление жарким конца сентября, но каблук кое-как спасает от хромоты.

Метелин задумался об извечных каблуках Гныщевича — с первого-то взгляда кажется, это из-за роста, а ведь роста своего Гныщевич ничуть не смущается, наоборот, преимуществом полагает. И не зря: пойди его ударь хоть сколько-нибудь точно, когда он тебе ниже ключиц дышит. Рука сама не туда идёт.

Гныщевич проговаривался иногда, что очутился на боях — нелегальных, портовых, о которых в городе ходят такие слухи, что люди приличные-законопослушные в бои не верят вовсе, — задолго до Академии. Выходит, ребёнком очутился. Но вытрясти из него детали Метелин не мог, Гныщевич отмахивался и хмыкал уничижительно: «Хочешь mélodrame, графьё? Шёл бы тогда романы читать». Но не романы требовались Метелину, а живые слова — с приближением дня, когда замысел его наконец исполнится, в душе происходили перемены, признавать которые было странно и страшно.

Нынче ему хотелось знать и про детство Гныщевича, и про реальные, а не выдуманные паникёрами порядки таврской общины, и про то, как правильный Приблев умудрился объяснить своему отцу-врачу и брату-врачу работу на заводе, и как сумел Драмин ужиться под одной крышей с самолюбивым и скандальным Валовым. Невероятную важность приобрели вдруг вопросы, откуда у Хикеракли средства к существованию, почему Скопцов и в казармах вырос Скопцовым, зачем купеческому сыну Мальвину Академия и хочет ли За’Бэй возвращаться домой. Даже до смерти родителей графа Набедренных и планов на будущее хэра Ройша Метелину будто бы было дело.

Жизнь утекала сквозь пальцы — загадочная, так и не понятая, будто бы никогда не принадлежавшая Метелину. И только сейчас пришло осознание: вокруг — да прямо по мостовой! — разбросаны ответы на серьёзнейшие вопросы, которые он никогда не удосуживался задать. Не удосуживался и потому — не умеет, не представляет теперь, с чего начинать. Настолько, что даже сообразительный Гныщевич хмыкает и посылает к романам.

Поздно читать романы, когда шея окаменела, а на ногу не ступить, не поморщившись.

Метелин сжал зубы — даже короткая лестница на крыльцо Академии глумливо припоминала ему о вчерашних пропущенных ударах. «Gnangnan! — плевался Гныщевич. — И как всякая размазня, будешь размазан по земле то-оненьким слоем. Брось, графьё, свою cause perdue, ну не сдюжишь ведь».

Сжатые зубы скрипели, но отказываться от «гиблого дела» Метелин не собирался. Поскрипит ещё, если надо.

Из-за спины выпорхнул Жорж, взлетел на крыльцо скорой походкой небитого человека. Жоржа теперь звали Золотце — скорее за лёгкий нрав и ювелирные таланты отца, чем за смутное созвучие с фамилией. На Жоржа Метелин третий год как таил обиду, но сейчас подумалось: к Золотцу-то у него претензий нет.

— Господин Со… Золотце!

Золотце обернулся форменным Жоржем — скорчил одновременно приторную и презрительную гримасу, которая на его кукольном личике смотрелась смертельным приговором умственным способностям собеседника.

— Я вас внимательно слушаю.

— Я… знаете, мне показалось нелепостью, что мы с вами можем сесть за один стол и поучаствовать в общей беседе, но с глазу на глаз по-прежнему не здороваемся.

Гримаса переломалась о собственные углы, наполовину сползла и обратилась чем-то нечитаемым.

— В таком случае — здравствуйте. Добрый день.

Не подобрав за полминуты следующей реплики, Метелин устыдился своего порыва. Разбитое не склеишь, детство не вернёшь, у людей, которые давно стали чужими, попросту нет поводов для разговора.

Золотце, впрочем, шаг не ускорял и по коридору шёл рядом. Когда Метелин решил, что тем их общение и ограничится, он вдруг спросил:

— Саш, что с тобой?

Метелин дёрнулся — его всегда заставало врасплох чужое умение распознавать то, что не произнесено вслух. Возможно, потому что сам он этого умения был начисто лишён.

— Когда ты впервые пришёл к моему батюшке за подарочным револьвером, у тебя и то выражение было повеселее, — сменил Золотце тон на более едкий, и сразу стало как-то спокойнее. — Завод процветает, «Метели», говорят, даже не слишком вязнут в наших болотах, высший свет ахает над тобой не меньше, чем над графом Набедренных… Так в чём беда?

— Может, мне всего лишь не хватает в ближнем кругу людей, которым я не платил бы жалованье? — отшутился Метелин и сам услышал, как он неуклюж.

— Замечу, что в те несколько месяцев, когда мне платил жалованье граф Набедренных, мы оставались чрезвычайно довольны друг другом.

— Так вот чем он лучше меня, — вновь попытался сыронизировать Метелин и вновь сел в лужу: что-то уж больно искренне для иронии получилось.

— Не могу ни подтвердить, ни опровергнуть — я же не видел, как платишь жалованье ты, — Золотце чуть улыбнулся чему-то своему. — Впрочем, если ты вдруг всерьёз интересуешься, в чём же тебя лучше граф Набедренных, так и быть, расскажу. Например: весь сентябрь он где-то пропадает. Я нечаянно узнал, что точно не на верфях. Можно предположить, что с ним происходит нечто — ну прямо как с тобой на первом курсе! Но — в отличие от тебя — когда он всё-таки соизволяет дойти до Академии, он не смотрит на своих друзей сторожевым грифоном за то, что они-де осмелились не вздыхать по нему, а радовались жизни доступными им способами.

Ответ у Метелина опять не сложился. До дверей аудитории, где сегодня читал лекцию Сигизмунд Фрайд, было рукой подать. Сейчас Золотце в них войдёт и усядется — вероятнее всего, на первый ряд с Мальвиным, но, возможно, и в середину с хэром Ройшем и Скопцовым, или даже поднимется на самый верх к За’Бэю. Он прав, Метелин сам сделал так, что время перед Академией перестало значить хоть что-то — а ведь прежде значило. У Метелина долго — практически всё детство — не имелось никого, кого он рискнул бы назвать другом. И только когда детство стало ему малó, только когда он пришёл к ювелиру Солосье в надежде раздобыть револьвер и застрелиться уже в конце концов, возник Жорж. Ехидный, но не злой. Тоже одинокий в сокровищнице отцовской мастерской, но лучащийся необъяснимым оптимизмом. Не ровня Метелину по статусу, но нисколько о том не заботящийся.

Если бы он не учил Метелина стрелять, стал бы Метелин теперь учиться драться у Гныщевича?

Однако Жорж остался там, в отцовской сокровищнице, а перед дверьми аудитории стоял Золотце — вертел карманные часики, поглядывал на Метелина испытующе, но больше не предлагал пострелять по монетам.

— Саша, я нынче занятой человек, в жизни которого тревог хватает и без мятущихся друзей. Вряд ли я найду в своём расписании место для твоих непростых переживаний, этот корабль ушёл. Оглянулся бы ты по сторонам в поисках какого-нибудь другого. — И уже через плечо добавил: — А ещё лучше — не дал бы уйти тому, который есть у тебя и так.

— С чего ты взял, что что-то… кто-то может уйти? — чувствуя себя невероятно глупо, выпалил в спину Золотцу Метелин.

— С того, что друзья — тоже люди, Саша. И увлёкшись сверх меры своими метаниями, очень легко не заметить, что у них иногда возникают трудности. Мне, например, в сентябре первого курса и самому было неуютно в Академии. Выяснилось, что с этой трудностью дешевле разбираться без тебя.

За плечом раздалось покашливание Сигизмунда Фрайда, минута в минуту явившегося на свою лекцию. Золотце кивнул, вежливейшим образом улыбнувшись, и проскользнул в аудиторию.

Метелин с тяжёлым сердцем последовал за ним. Сел не глядя — во втором или третьем ряду, не разгуливать же по аудитории, когда лектор уже вошёл. Сколько-то гулких минут так и провёл — любуясь на столешницу, а на самом деле — на содержимое собственной головы. Он всецело виновен в своих бедах, прежних и только намечающихся, не на что ему жаловаться, кроме судьбы.

Кроме того, что он Метелин. Александр Александрович.

Гныщевич до сих пор допытывается, а что такого-то.

Всё.

Гныщевич умён — иногда до оторопи. Он не теряется в обстоятельствах, он моментально схватывает новое — только подкинь ему задачу. Как с пресловутым заводом. Он тоже из тех, кто прекрасно распознаёт непроизнесённое, ему не нужны подсказки, чтобы читать в чужой душе.

Но его не воспитывали как аристократа, а потому душа Метелина ему не поддаётся.

По документам он Гришевич, но с лёгкой руки Хикеракли превратился в Гныщевича. Да только сколь бы лёгкой ни была эта рука, сколь бы бескостным ни был этот язык, Метелин так и остался Метелиным, а граф Набедренных и хэр Ройш — графом Набедренных и хэром Ройшем. Не потому, что у Хикеракли закончились прозвища разной степени ядовитости, а потому что прозвище для аристократа — редкая в своей недоступности роскошь.

Вензель с инициалами — это клеймо, и серебряными нитями сей факт можно разве что приукрасить, но никак не отменить.

Что бы ни сделал со своей жизнью Метелин, это будет деяние молодого графа Метелина, наследника Александра Сверславовича Метелина. И теперь в сплетнях, и через двадцать лет в воспоминаниях, и через век в городских хрониках.

И если молодой граф Метелин вдруг хочет оставить после себя в городских хрониках автомобилестроительный завод — значит, он готов в некотором смысле подарить оный завод и памяти об Александре Сверславовиче Метелине.

А это не тот подарок, которого заслуживает человек, трусливый настолько, что не просто оклеветал и отдал под расстрел того, кто от него зависел, но и не решился публично признать, что его жена родила ребёнка от того самого зависевшего, оклеветанного и расстрелянного.

— …таким образом, у каждого из нас два варианта, — заключил из чего-то прослушанного Метелиным Сигизмунд Фрайд, — влачить жалкое существование под гнётом травмирующего фактора — или же решиться на нечто значимое и поворотное, черпая в таком факторе своеобразное мрачное вдохновение.

Слева от Метелина раздался выразительный смешок, который мог бы служить звуковой иллюстрацией к словам «своеобразное мрачное вдохновение».

Метелин не без любопытства повернул голову — и не поверил своим глазам.

Через стул от него сидел оскопист.

Или кто-то, кому по неведомым причинам понадобилось оскопистом вырядиться. Что из этого больше похоже на абсурдистскую логику сна, Метелин так сразу определить не мог. Сон про лекцию знатока сновидений Сигизмунда Фрайда — это, конечно, была бы та ещё ирония, но плечи по-прежнему ныли от нового болевого захвата, продемонстрированного вчера Гныщевичем, а шевеление ногой заставляло зубы сжиматься. Из чего следует, что оскопист посетил занятия в Академии наяву.

Метелин лишь теперь заметил, что занял место в регионе аудитории, куда больше никто не осмелился сесть. У Сигизмунда Фрайда всегда аншлаг, но клочок пространства вокруг оскописта зиял непривычными пустотами. Ни рядом с ним, ни за ним никого не было, а спины тех, кто находился перед ним, показались Метелину противоестественно прямыми.

Зато заинтригованные взгляды — в той или иной мере осторожные — кидал практически каждый.

Оскопист же являл собой эталон хладнокровия и, как это ни парадоксально, чувства собственного достоинства.

Кастрированная шлюха. Запредельно дорогая кастрированная шлюха, но цена не меняет сути.

Метелин поймал себя на желании повернуться ещё раз: запредельно дорогие кастрированные шлюхи были таким же мифом, что и нелегальные бои в Порту, — все о них судачили, размахивая пивными кружками, но мало кто мог похвалиться тем, что видел хоть раз. Мало кто мог с уверенностью утверждать, что они вообще есть, а не порождены молвой.

Основатель Академии, эксцентрик Йыха Йихин, будто бы сколотил своё состояние благодаря оскопистскому борделю, и в это даже верилось — века, конечно, с тех пор ещё не прошло, но всё равно дело давнее, теряющееся во временах, когда Петерберг только строился.

Йыха Йихин умер больше сорока лет назад, и приличное общество, осуждающее даже самые тривиальные бордели, без поддержки его громким именем и немалыми средствами оскопизм на виду терпеть не стало. И если при жизни Йыхи Йихина аристократы — вплоть до членов Городского совета — позволяли себе показываться в свете в сопровождении оскопистов, то теперь такой скандал и вообразить невозможно.

Метелин всё-таки повернулся.

Тонкий, изящный, точно фарфоровый силуэт; прозрачное кружево рубашки — такое, какое по нынешним временам допустимо разве что для ночной сорочки; кажется, совершенно неприлично облегающие брюки с броской вышивкой.

Но всё это сущие мелочи по сравнению с символом главным и однозначным, каждому знакомом по пересудам.

Метелин не мог заставить себя оторвать взгляд от ошейника — массивного, из грубой кожи, будто бы в самом деле собачьего.

Застёгнутого так, чтобы за него без проблем можно было ухватить.

Живого человека.

За ошейник.

Метелин никогда не понимал стыдливой натуры какого-нибудь Скопцова — причины неловкости, которую сам он способен был ощутить, происходили из областей человеческой деятельности совсем иного толка, но ошейник на публике подрывал представления о допустимом даже ему.

Женщина или мужчина могут продавать себя в борделе, если такой заработок им нужен. И могут порвать с этим, собрав достаточную сумму денег или собственную волю в кулак.

Оскопизм — по понятным причинам — пути назад не подразумевает.

О чём и кричит во всеуслышание полагающийся оскописту ошейник: это уже не человек, а если и человек, то непоправимо другого сорта — существующий исключительно ради чужого удовольствия. Ради чужого удовольствия уничтоженный для всякой другой жизни.

Тем оглушительней его присутствие на лекции в Академии.

В аудиторию постучались. Кто-то из новых секретарей подозвал Сигизмунда Фрайда и передал ему конверт, едва взглянув на который, Сигизмунд Фрайд изменился в лице и объявил о необходимости пятнадцатиминутного, а то и получасового перерыва.

И вышел, взмахнув полами сюртука.

Аудитория, конечно, брызнула во все стороны гомоном — но в том, что доносилось до Метелина, ни слова не было на самую волнующую тему. Все предпочли преувеличенно живо мыть кости Сигизмунду Фрайду и его загадочному конверту. Если кто и обсуждал оскописта, то тихо или где-нибудь на заднем ряду.

А на Метелина напал лихорадочный задор — все последние дни он слишком много думал о себе и о том, что будет с ним, когда исполнится его замысел, и какая-то накопившаяся внутри энергия потребовала наконец выхода, которого она не получала даже в изматывающих тренировочных драках с Гныщевичем.

И потому Метелин сделал то, на что более ни у кого в аудитории не хватило пороху. Чуть придвинулся к оскописту и светски полюбопытствовал:

— Никогда раньше не видел вас в Академии. Вы здесь ради речей Сигизмунда Фрайда или собираетесь попробовать что-нибудь ещё?

Долгого и спокойного взгляда в упор Метелин от оскописта не ожидал. Ожидал, быть может, кокетства или откровенного эпатажа, но никак не предполагал, что в этой странной ситуации оценивать будут его.

Один глаз оскописта был сокрыт за мягкой волной чёлки, но смотреть в упор это не мешало ему ни капли. Метелин успел передумать тысячу мыслей и, как это ни нелепо, признать себя недостойным — недостойным заводить беседу с кастрированной шлюхой.

Как у кастрированной шлюхи получался настолько пронизывающий взгляд, который вызывал в воображении адресата картины всех подряд собственных несовершенств, понять было решительно невозможно.

Однако же получался.

— Пожалуй, собираюсь, — ответил наконец оскопист. Улыбнулся буквально покровительственно, догадавшись, что Метелин уже забыл от растерянности свой вопрос, и милостиво пояснил: — Собираюсь «попробовать что-нибудь ещё» в Академии. Посетить лекции не только мистера Фрайда.

Голос его, против ожиданий, не прозвучал визгливо и даже не показался Метелину особенно высоким. Вероятно, это всё виртуозное владение интонацией. И не только интонацией — оскопист будто с ног до головы состоял из виртуозного владения собой. Владения собой как искусства.

Метелин чувствовал себя потрясающе глупо, будучи завороженным этим мороком.

Найденное слово «морок» стало главной победой в сём странном столкновении: потому что в самом деле — морок, а не человек. При всей тошнотворной романности суждения.

— Я бы даже был не прочь обсудить с кем-нибудь тезисы мистера Фрайда, — продолжил тем временем оскопист, — но вы, как мне показалось, слушали их не слишком внимательно. Я прав? Если прав, поведайте мне хотя бы, зачем в таком случае вовсе являться на лекцию? Зачем делать то, что не доставляет удовольствия?

Метелин с катастрофической ясностью ощутил: все провокационные ноты он вплетает в этот вопрос сам. Оскопист спрашивает именно о том, о чём спрашивает, — да ещё и с усталой благосклонностью принимает все реакции на свою персону. Пережидает ступор и приступ косноязычия, не торопит, даёт Метелину время справиться со шквалом впечатлений — так, словно подобное положение давно стало для него рутиной, словно от начала мира не случалось ничего другого.

И это, пожалуй, злило. Как любое ненамеренное унижение, за которое ответственен только сам униженный.

— Сколько? — всё-таки рявкнул Метелин.

Хотя хотел, хотел ведь сдержаться!

Оскопист по-прежнему смотрел в упор — спокойно и глубоко, как течёт за бортом морская вода.

— Вам не нужно. Как лекция мистера Фрайда.

И тут до Метелина докатилось осознание — его выкрик в аудитории слышали. И поглядывали теперь, от души забавляясь.

Все следы вчерашних побоев разом заныли.

И одновременно с этим приключилось нечто ещё менее предсказуемое, чем даже посещение оскопистом Академии.

В аудиторию зашёл припозднившийся граф Набедренных. Весь в белом, по своему обыкновению нездешний, он с порога улыбнулся оскописту. Не без некоторого изумления, но определённо так, как улыбаются доброму знакомцу.

— Признаться, не ожидал вас здесь увидеть, — графу и в голову не пришло говорить скрытно. — Я искал вас в других точках на карте.

Оскопист улыбнулся в ответ — столь, казалось, искренне, что даже морок чуть развеялся:

— Чему вы удивляетесь? Не вы ли твердили мне, что это был бы не только достойнейший символический жест — оскопист в Академии, откуда и берёт своё начало сия эстетическая традиция, — но и небесполезная разминка для ума?

— Кто же знал, что вы будете столь решительны! Душа моя, я покорён, — под бездыханное молчание аудитории граф Набедренных занял стул с другой стороны от оскописта.

Метелин же встал — к лешему комедию!

Зачем являться на лекцию, если это не доставляет удовольствия? Затем, что хочется увидеть побольше жизни — перед тем, как… Но не в такой же форме!

Это не жизнь, это комедия, просто дурная комедия.

И да, пусть она катится к своему лешему, вот только Метелин в том участвовать не согласен.

В коридоре он с размаху налетел на Хикеракли. Редкий случай, когда Хикеракли попался на дороге даже к месту, — влияние комедии, не иначе!

— Здравствуй, разносчик слухов, — не дал ему пройти Метелин. — Найдутся ли у тебя нынче сведения более компрометирующие, чем тот факт, что вот там, за моей спиной, сиятельный граф Набедренных воркует с оскопистом?

В точности оправдывая предположения о комедийности всех разворачивающихся событий, Хикеракли Метелина не заметил. То есть вроде бы и заметил — в конце концов, лбами они не столкнулись потому лишь, что лоб Хикеракли располагался примерно там же, где лоб Гныщевича, а значит, низковато для встречи с метелинским лбом! — но если и заметил, то очень не по-хикераклиевски. Не стал зубоскалить первым, глянул как-то недоумённо — не то обеспокоенно, не то просто не слишком понимая, чего от него хотят.

И добивающим ударом переспросил:

— А?

— За моей спиной аудитория. Ты, наверно, туда сейчас зайдёшь, — сказал Метелин и тут же усомнился своей гипотезе, ибо выражение у Хикеракли было вовсе не для лекции Сигизмунда Фрайда. — Так или иначе, в аудитории граф Набедренных. Обменивается любезностями с заявившимся в Академию оскопистом. Из любезностей следует, что граф сам его на это и надоумил. Взываю к твоему остроумию, ибо только оно способно примирить меня с абсурдизмом этой сцены.

Вместо остроумия Хикеракли явил рассеянность, больше подошедшую бы нездешнему графу Набедренных:

— С оскопистом?.. — нахмурился, встряхнулся. — Метелин, не мешай, я человека ищу. Ты чего вообще не на лекции?

— Могу задать встречный вопрос.

— Человека ищу, сказал же, а ты ко мне с графьями! В оплот вольнодумия перенести свои светские шашни заблагорассудилось, а? — Хикеракли сосредоточенно пошарил глазами по коридору, что-то заметил, выдохнул, удостоил наконец и Метелина взгляда: — Ну, граф Набедренных. Ну, с оскопистом. Хоть не с тромбонистом!

И был таков.

Метелин только мотнул головой, словно отгоняя сновидение, уродующее обыденный ход вещей. Всё-то в нём вроде бы верно, всё-то как и было прежде, но пара деталей изменились безвозвратно — и вот из-за них-то естественный порядок летит кувырком. И чем дальше, тем выше скорость переворотов в полёте.

Решительно отщёлкивая каблуками каждый свой хромой шаг, Метелин вышел из Академии и заодно из дурного сна.

Кувырком — это, пожалуйста, без него.

Глава 25. Жужжание

Приблев вышел из дому, когда город ещё только начал просыпаться, не потому, что поручение Гныщевича требовало столь незамедлительного исполнения. Не имелось в нём особой спешки. Но дома было тягостно, и на душе было тягостно, и на месте не сиделось.

Приблев знал о новом налоге уже давно, однако не стал делиться своим знанием ни с кем — посчитал, что это было бы неэтичным поступком в адрес хэра Ройша. Недели полторы назад закон наконец-то огласили.

И дома стало тягостно.

Придлевы не осуждали и не обсуждали. Мама шутливо заметила, что давно хотела взять дополнительных учеников, — она давала юным аристократам и даже разночинцам уроки фортепиано. Отец молча нахмурился. Юр раздражительно пожал плечами.

«Я учёный. У меня нет времени на такую чепуху».

Он учёный — и несравнимо лучший, чем Приблев, и у него никогда нет времени на чепуху. А это значит (не сказал никто вслух), что чепухе следует стать уделом Приблева. И отец, и мама, и Юр возмутились бы, заяви он о таком, но мысль невольно глодала.

Что ж, по крайней мере, он способен выплатить свою часть налога самостоятельно. И воспрянет Росская Конфедерация… Но вот что любопытно: все однозначно интерпретировали новый закон как способ стимулировать рождаемость. Это логично — так его и объявили. Но мало кто почему-то задумался о другой стороне — о том, сколько денег этот налог принесет казне. Может, его потому ввели, что казна прохудилась?

А впрочем, это ведь перенаселённый Петерберг воспринял новый жест Четвёртого Патриархата в штыки. Быть может, в остальной части страны всё иначе. Из закрытого города не разглядишь, по радио не услышишь.

Приблев пересёк Писчую, и только теперь ему стало вдруг ясно, что не так и сонен Петерберг, как виделось из окна. По улицам сновал люд — уже недели полторы сновал; и не то чтобы его было так уж много, но казалось, будто все разом заговорили, забормотали, заворчали, как разбуженные псы. Даже в утренней тишине словно вилось некоторое жужжание, и чем глубже Приблев заходил в Старший район, тем громче оно становилось.

Но не один же Петерберг особенный — особенности свои имеются где угодно! Например, с логической точки зрения равнинные тавры — тоже жители Росской Конфедерации, согласны они с этим или нет. Что же получается, Четвёртый Патриархат и от конных воинов ожидает демографических пополнений? Экая ирония!

«Если б им аукнулось, вышла бы ирония, — ответил на всё это Гныщевич. — Но, mon garçon, закон живёт там, где есть кому его исполнять».

Приблев задумался.

«Зато теперь, если Европы снова заинтересуются войной на Южной Равнине, ответить будет проще… верно? Мы не захватываем, мы просто пытаемся исполнить закон. С логической точки зрения, может, так и есть».

«Ты слишком много времени проводишь в компании хэра Ройша, — фыркнул Гныщевич. — И ты прав. Но рабочие обязанности твои состоят несколько в ином. У меня, мальчик Приблев, есть к тебе задание. Ты ведь помнишь дорогу к дому Золотца?»

«Помню… А что с нашими таврами? — не отступался Приблев. — Ты говорил, что они будут недовольны».

«Они и есть недовольны. Затеяли défense, закрылись, молчат. — Гныщевич нахмурился: — Кое-кто, я слышал, предлагает полностью уйти в Порт и в подполье. Таких мало, но l'idée est encore en vie».

«То есть ничего конкретного?»

«Я давно там не был. Exécuter! Работать, мальчик, работать!»

Но работать у Приблева не получалось, мысли уводило в сторону, и на следующий день, то есть сегодня, Гныщевич, строго вздохнув, отправил его с поручением к отцу Золотца.

Дорога пролегала прямиком мимо здания Городского совета. То есть, откровенно говоря, не совсем прямиком, могла бы и не пролегать, но ноги сами несли на шум и гомон.

Шум и гомон в Городском совете, как и в остальном Петерберге, стояли всё те же полторы недели. Пересказывая со слов отца, как прошло оглашение приказа о введении налога, Скопцов не мог удержать тёплой иронии.

Генерал Ригорий Скворцов, ничего не знавший о кулуарной жизни Городского совета и не желавший принимать в ней участия, о законе слышал впервые. Он был ошарашен, возмущён и назвал его «невообразимым бредом». Все усмехнулись; генерал Скворцов поправился и сообщил, что считает принятие такой правовой нормы на территории Петерберга опрометчивым.

Все усмехнулись ещё раз, а барон Копчевиг, рассказывал Скопцов, похлопал генерала по плечу.

«Я предлагаю отправить в Четвёртый Патриархат официальное прошение, — продолжал гордый своей смекалкой Скворцов. — Объяснить им нашу ситуацию. Они ведь её не учли! Это необязательно… незачем писать в агрессивном тоне, просто напомнить. Петерберг — город особый, у нас специфическая ситуация…»

«Под таким прошением нужна подпись наместника, — снисходительно объяснял барон Копчевиг, — а господин Штерц никогда её не поставит».

«Как сказать, — замечал хэр Ройш-старший (то есть хэрхэр Ройш, как обозвал его Хикеракли), — дни господина Штерца в Петерберге сочтены, его замена прибудет из Европ в течение года. Ему нечего терять, так что он вполне может и присоединиться к столь здравой петиции. Вот только писать её мы не будем».

«Это лишено смысла, — коротко прибавлял генерал Йорб. — Подобное не практикуется. Никогда не практиковалось и никогда не будет».

Скворцов был подавлен. Позже, в казармах, четыре генерала обсуждали этот вопрос снова и снова. Скопцов со слов отца знал не так уж много; судя по всему, генерал Стошев — тот из них, что получил свой высокий чин последним, — уже давно предлагал проект расширения Петерберга. Иными словами, он хотел строить второе кольцо казарм. Можно в принудительном порядке направить на строительство всё работоспособное население города, настаивал он, и тогда сделать это получится быстро. Если, мол, протянуть время, если ввести закон в силу не через год, а через три года, когда город выдохнет, расширится, когда за первым кольцом казарм хоть как-то наладится инфраструктура…

«И как же согнанные на принудительные работы юнцы найдут время обустроить женитьбу?» — ехидно спрашивал барон Каменнопольский, четвёртый генерал Охраны Петерберга.

«Мы можем вынести предложение на следующее заседание Городского совета, — мрачно кивал Йорб, — но его не примут».

Йорб был прав. Выслушав генерала Скворцова, Городской совет вздохнул, а барон Копчевиг ещё раз похлопал оратора по плечу.

«Они сказали, — делился Скворцов обретённой политической мудростью с сыном, — что вот этого-то Штерц точно не подпишет. Зачем ему? Ему год остался, не больше. Когда год остался, на перспективу не рискуют. На перспективу! А на здравый смысл? И зачем я на это несчастное право совещательного голоса согласился!»

«Но, папа, у тебя ведь не было выбора, — ответил Скопцов. — Как и с законом».

Пересказывая всё это, он умилённо посмеивался над отцом — но потому только, что говорить о прочем ему было слишком неприятно. А то и, пожалуй, страшно. Во всеобщем жужжании Скопцов будто замер, затих, озабоченно сведя брови и не желая распространяться. Он боялся реакции рядовых солдат Охраны Петерберга.

Интересно, задумался Приблев, прав он или всё-таки утрирует?

С этой мыслью он и вышел на площадь перед Городским советом — да там и остолбенел. Аккуратная брусчатка, засаженная по кругу щёгольскими для Петерберга кустиками в британском стиле, кишела, кипела и плескалась народом. Невнимательный человек мог бы спутать происходящее с ярмаркой: кое-кто завтракал прямо здесь, на краю площади, многие явно вырядились в парадное, а некий купец держал в руках целую и по-своему праздничную свиную тушу.

С площади по городу и лилось жужжание.

Выливалось оно в странные формы. Не надеясь дождаться своей очереди в приёмной, некоторые, как знал Приблев, осаждали и личные резиденции членов Городского совета. Приближаться к казармам никто не осмелился, а вот на ступенях особняка терпеливого барона Копчевига разбили целый лагерь. Просительский, не более: прямо как в Академии, люди самых разных сословий просто ждали за дверьми, чая накинуться на всякого, кто из них выйдет. Барон выходил; барон объяснял, барон приказывал даже вынести еды.

Позавчера чувствительная баронесса Копчевиг попыталась всех прогнать, а потом слегла с горячкой. Утверждала она, что у неё случился удар, и позвала доктора. Несмотря на общую немногословность, об этом отец Приблеву всё же рассказал.

А впрочем, тот мог бы догадаться и сам. Даже в Академии к хэру Ройшу и Скопцову стали относиться иначе, окружили жужжанием. Даже к особняку никак не связанного с Городским советом графа Набедренных подходили. У особняка же Ройшей, выстроенного не в Усадьбах, а неподалёку от площади, в Белом районе, толпились постоянно, и бесполезность этого дела никого не отваживала. Даже граф Идьев, ещё один член Городского совета, пригрозивший спустить на чернь псов, не сумел полностью избавиться от просителей.

И только одного Приблев так до конца и не понял: чего же вот уже полторы недели эти люди столь настойчиво — и в то же время по-своему безобидно — добивались.

Видимо, потому ноги и вынесли его на площадь.

Несмотря на ранний час, приёмная Городского совета не спала: стоило Приблеву оглядеться, как двери ее открылись, выпуская одного посетителя и впуская следующего. На вышедшего отреагировали вяло — не ожидали, кажется, ничего нового, но тот взмахнул руками:

— Они сказали, что сегодня пожалует сам господин наместник!

Произошло оживление.

— Пожалует-пожалует, — язвительно пробормотал кто-то рядом с Приблевым, — и ничего хорошего он вам не скажет.

— Если вы не думаете, что наместник скажет… озвучит некую положительную реакцию, то почему сами тут, гм, стоите? — не удержался Приблев.

Собеседник — среднего роста крепкий мужчина со жгуче-рыжими волосами — обернулся к нему недоумённо, но после усмехнулся:

— Потому что я, молодой человек, возглавляю наместнический корпус.

Приблев перемялся с ноги на ногу. Не узнать такую важную персону было невежливо.

Глава наместнического корпуса сделал несколько быстрых шагов вперёд, врезался в неплотную толпу, не слишком стремясь огибать людей, и добрался до ступеней здания Городского совета. Развернулся, поднял руку, привлекая внимание.

— Уважаемые господа! — громко воскликнул он. — Я призываю вас прекратить беспорядки и вернуться к своим делам.

— Какие беспорядки? — немедленно заволновалась толпа. — Мы тут просто стоим!

— В самом деле, пока что, — с нажимом проговорил глава наместнического корпуса, — беспорядков в юридическом смысле здесь нет. Но скажите мне, уважаемые господа: это — порядок? Вы жалуетесь на то, что новый налог ударит по вашему карману. Уже полторы недели жалуетесь. Не ударит ли по вашему карману то, что вы уже полторы недели обиваете пороги — в том числе и частных домов! — вместо того чтобы работать?

Толпа возмущённо загудела.

— Да у меня же пять сыновей, пять, — всплеснула руками дородная дама — видимо, купчиха, — как же мне вернуться? Неужто невозможно послабление?

— Скидка за опт? — хмыкнул стоявший рядом с ней господин в парадном фраке, будто прибежавший на площадь прямиком из Филармонии. — У вас-то деньги есть, а мою дочь осаждает этот… тип. А ей всего шестнадцать! Шестнадцать! Он же с ней что-нибудь сотворит, с этим нужно отдельно разобраться… А по нынешним порядкам его ещё и оправдать могут!

— Да не переживай ты, — снисходительно обернулся к нему третий, в кафтане, — цену набивают-с. Это ничего, мы вложимся, будет всё по людски-с.

Приблев нашёл глазами свиную тушу и наконец-то сообразил.

— То есть вы принесли, ммм, подарки? Ну, чтобы убедить Городской совет… пересмотреть решение? — обратился он сразу ко всем и ни к кому в частности.

— Ну а как иначе-то, скажи на милость? — пожал плечами человек в кафтане. — Оно известно же, иначе-то не послушают-с.

— Не смейте обвинять меня во взяточничестве, я требую справедливости! — рассердился господин во фраке.

— Но это же… не очень логично. Вы пытаетесь дать денег, чтобы у вас не брали денег. И потом, — развёл Приблев руками, — это не решение Городского совета, это решение Четвёртого Патриархата!

— Да что они, не разберутся? Большие люди способ найдут, — купчиха сложила руки на груди, — а то и правда, цену набивают. Бумаги напишут или что ещё, надо только подход сыскать.

— Уважаемые господа! — не сдавался глава наместнического корпуса. — Я ещё раз призываю вас разойтись. Господин наместник действительно прибудет сегодня в Городской совет, но прибудет он по другому вопросу. Как представитель наместнического корпуса, официально извещаю вас о том, что рассматривать ваши прошения он не станет.

— Мне в приёмной другое сказали! — немедленно завопили из толпы.

— В приёмной ошиблись, — отрезал глава наместнического корпуса и попытался спуститься. Однако же стоило ему сделать шаг, как откуда-то справа вылетело яйцо; в цель оно было послано неверно, а потому пролетело мимо и разбилось прямиком о двери Городского совета. «Вот тебе беспорядки!» — крикнул кто-то. Глава наместнического корпуса остановился.

— Это было прямое нарушение Пакта о неагрессии, — отчётливо сказал он. — Поскольку кинули вы всего лишь яйцо, а я не формалист, пусть этот инцидент останется… незначительной ошибкой. Не повторяйте её впредь.

И ушёл.

Созерцая всё это, Приблев подумал, что по-своему ему стало уютнее. Это, наверное, даже аморально, но его как-то поддерживала мысль о том, что недоумевает не он один. С уходом главы наместнического корпуса жужжание возобновилось, расстроенное и возбуждённое.

А ведь у настоящих пчёл, подумал Приблев, тоже покидая площадь, есть жало.

По дороге до дома Золотца он чувствовал себя кровяным тельцем или, скажем, импульсом в мозгу, разносящим по некоему маршруту свой ресурс: новости. Даже в чинном Старшем районе окна то и дело открывались, а незнакомые люди прямо посреди улицы спрашивали, «что там». Приходилось останавливаться и рассказывать, потому что не остановиться и не рассказать казалось неправильным — не в нравственном смысле, а просто неправильным. Будто бы это выходило за рамки некоего заложенного алгоритма, некой единственно верной схемы действий.

К чему она ведёт, эта схема?

Дом Золотца по-прежнему выглядел так же удивительно, как и замысловатая биография его отца. По размерам и богатству фасада сей особняк вряд ли мог бы тягаться с аристократическими, но зато ему хватало… даже не вычурности, а вывернутости, что ли. Не зря же он смотрел окнами прямиком на Людской! Например, второй этаж дома выпячивал вперёд балкончик, превращённый в крошечный садик, а над крышей возносилась голубятня.

Несмотря на то, что дом Золотца наводил на мысли об аристократическом особняке, и несмотря на то, что там имелись слуги, проходить сразу в переднюю не следовало — следовало сперва позвонить в затейливый колокольчик. А называть господина, открывшего Приблеву дверь, дворецким не полагалось. Впрочем, проявить учтивость он всё равно бы не сообразил: при втором посещении убранство слепило не меньше, чем при первом.

Алмазы. Повсюду алмазы. «Ну конечно, это не так, бриллиантов такого размера не водится и в коронах европейских монархов, — чуть самодовольно разъяснял когда-то в „Пёсьем дворе“ Золотце. — В основном шпинель и хрусталь, кое-где обычное стекло. А вот сапфиры над зеркалом — настоящие».

А всё же алмазы! От бесконечно переворачивающих свет граней у Приблева зарябило в глазах. Слуга велел ему подождать господина Гийома Солосье тут же, в передней, поскольку хозяин пребывал в голубятне. Приблев покорился.

Когда рябь в глазах улеглась, он обнаружил, что в другом конце передней, на обитой изумрудным бархатом софе, сидят граф Набедренных с наделавшим давеча столько шуму оскопистом.

— Граф! — немедленно протянул руку Приблев, перебегая переднюю. — И господин м-м-м… мы не представлены. Я Сандрий Придлев, но можете называть меня Приблевым, — он улыбнулся. — Это потому что я работаю счетоводом такое прозвище дали.

— Рад знакомству, господин Приблев, — с ответной улыбкой склонил голову оскопист. — Веня.

Удивительно, что, несмотря на догоравший за окном сентябрь и прохладный ранний час, одет оскопист — Веня — был в одну лишь лёгкую рубашку, а верхней одежды поблизости не виднелось. А впрочем, может, у него по врачебным причинам с температурой всё иначе? В остальном же Веня выглядел совершенно здоровым — даже, пожалуй, холёным. Неожиданно худым (а Приблев был готов поклясться, что от кастрации полнеют!). Тот его глаз, что не скрывался за кокетливой чёлкой, лучился своеобразным теплом — будто снисходительным, но лишённым жеманства (а Приблев, опять же, готов был поклясться — но, выходит, и о других сторонах оскопизма ничего он не знает). Глаз этот был светло-карим, почти золотистым, и Приблеву бессмысленно подумалось, что эстетствующий граф вполне мог привести своего, видимо, друга в переднюю к Золотцу потому только, что больно уж красиво Венин типаж вписывается в интерьер.

И всё же рубашка на голое тело не давала покоя. Интересно, издалека он в таком виде шёл? Приблев не имел никакого представления о том, где в городе располагаются оскопистские салоны. И, кстати, он думал, что оскопистам из них выходить в целом не полагается.

Руки Веня не подал, и потому Приблев сделал это сам.

— Очень рад знакомству, — повторил Веня, не шевельнувшись.

Вышло неловко.

— Вы, полагаю, к Золотцу? Давно ждёте? — невольно зачастил Приблев. — А я к его отцу, ха, легендарному, сами понимаете. Видели, что творится на площади?

— А который уж час? — как-то недовольно уточнил граф.

— Думаю, около девяти.

— Ах, Жорж! Мы ведь договаривались заранее, что ж такое, — сетуя, граф Набедренных даже позволил себе экспрессивно дёрнуть плечами — ровно так, как делает сам Золотце. — Официанты из «Нежной арфы» обещались сегодня провести нас на утреннюю репетицию. А там ведь такая секретность — премьера, новый сезон! Только через официантов и можно пробраться. А господин Золотце до девяти изволит пропадать. Неужто у него опять производственные накладки?

Приблев ровным счётом ничего не слышал о том, чтобы Золотце работал на некоем производстве, тем более ночью, да и отец его занимался своим делом индивидуально. Но граф на сей счёт распространяться не стал, а отмахнулся вместо этого беспечным жестом и чрезвычайно любезно Приблеву улыбнулся:

— Не желаете с нами на репетицию, господин Приблев? Только чёрным ходом и в официантском, но это сущие мелочи перед возможностью урвать вне очереди глоток искусства!

Приблев улыбнулся в ответ.

— Боюсь, собственные производственные дела не позволяют, — извинился он, — рабочий вопрос к господину Солосье.

— Не мучайте его, граф, — Веня говорил чрезвычайно учтиво, но нотка покровительственности всё равно мерещилась. — Разве вы не видите, что площадь волнует господина Приблева сильнее искусства?

— Площадь-площадь, будь она неладна, — граф Набедренных печально вздохнул. — Как же так вышло, что идея площади выродилась до беззубого подношения даров со смутными целями?

Приблев хотел было сказать, что дары иногда ещё и подбрасывают — прямиком в дверные створки! — но Веня его опередил:

— Вы правы, граф, но не до конца. Вчера, например, с площади в приёмную вошёл поджигатель. Замяли, разумеется, инцидент — тем более что поджигатель оказался душевнобольным. Настолько, что его и со службы в Охране Петерберга прогнали прошлым летом, — он помолчал, а потом добавил с неожиданной тоской: — Идея площади распалась на вырожденческие дары и не менее вырожденческих душевнобольных. Так ещё страшнее.

— А вы, господин… Веня, осведомлены о происходящем лучше моего, — удивился Приблев. — Откуда вам всё это известно? И знаете, о поджигателе на площади ни слова, будто уже забыли. А вы тоже правы, граф: вот и меня удивляет смутность целей. Чего они хотят добиться?

Веня сверкнул единственным обозримым глазом.

— О, это прекрасно само по себе, — его сарказм звучал зло. — Когда они стоят на площади, все как один твердят, что Городскому совету следует строчить слезливые письма в Столицу, упирать на бедственное положение нашего города и канючить о поправке. Стоит же им зайти внутрь — о чудо! — половина вдруг вспоминает о личном благосостоянии. Например, просит записать их ненаглядным сыновьям несуществующих незаконнорождённых детей. Один раз вложиться ведь вернее, чем на неясный срок оказаться под бременем налога! Проще хотя бы планировать финансы. Так вот: в Городском совете за сиротскими домами присматривает барон Мелесов — ныне он в отъезде, у него в Кирзани хворает дядюшка. И вот пока барон Мелесов стенает у дядюшкиного ложа, наши предприимчивые горожане умоляют его помощников совершить череду подлогов. Берётся сирота подходящего возраста, тайком записывается на бездетного юношу, а помощник барона Мелесова в ближайшее время попивает коллекционное вино за счёт какого-нибудь счастливого ресторатора или бесплатно шьётся у счастливого портного.

— Неужели же они за взятки идут на прямые подлоги? — удивился почему-то Приблев.

— Нет, всё проще и вместе с тем хитрее, — злоба Вени испарилась, оставив за собой какое-то ленивое презрение. — Существует у нас такой обычай — бросать ненужных детей не просто так, а совестливо. Через надзорные органы, которыми барон Мелесов и заведует, дотации передавать. Почему не прямиком в сиротский дом? Потому что проследить легко — кривотолки никому не нужны. Соответственно, некую документально подтверждённую связь с сиротой нарисовать можно. А извилистые пути дотаций в карман помощника разве кто отследит? Но это, конечно, лазейка для людей умных и сведущих.

Приблев вновь изумился — но на сей раз вовсе не сложности схемы, ибо не такая уж она, положа руку на сердце, и сложная, — а осведомлённости Вени. Ведь, если подумать, откуда оскописту знать всяческие такие тонкости? Выходит, специально разбирался. Неужто с подачи графа? Приблев не льстил себе и не претендовал на тонкое знание душ человеческих, но ему казалось, что того интересуют несколько иные материи. А впрочем, оно и не выглядело так, будто Веня говорит за кого-то другого; нет, кажется, его действительно волновали и «идея площади», и хитрости, на которые стремились для спасения от налога пойти люди.

С другой стороны, а кого в городе всё это сейчас не волновало.

Граф Набедренных тем временем возвёл очи к настоящим сапфирам над зеркалом:

— Со мной ведь тоже народ нынче разговаривает. Вот пару дней тому назад на третьей грузовой верфи один пропитчик спросил, отчего бы нам, Петербергу, не отделиться от Росской Конфедерации. Туго им без Порта придётся — можно будет таможенным сбором выживать. И армия у нас, что самое смешное, имеется…

— А у них — ещё две против нашей одной, — с какой-то профессиональной будто ловкостью подхватил беседу Веня. — Как думаете, граф, рискнёт Четвёртый Патриархат в таком случае идти на нас, как на тавров с Южной Равнины? Презрит неагрессию?

— Ему и не нужно это, душа моя. Главные наши предприятия — за кольцом казарм. Угодья сельскохозяйственные — за кольцом казарм. Если армию привести и занять позиции хотя бы вдоль Межевки, мы сами сдадимся, оголодав.

— А ежели спровоцировать их на кровопролитие? — Веня тонко улыбнулся. — Вступятся Европы или нет?

Граф почти рассмеялся:

— Пока Европы будут решать, мы с вами состариться успеем — не то что оголодать.

— Господа, вы что же это, в самом деле подобные, м-м-м, варианты рассматриваете? — Приблев с неудовольствием ощутил в себе настоящую тревогу. — Провоцировать армию на кровопролитие — это ведь…

— Что вы, что вы, — легко отказался от кровопролития граф. — Мысленный эксперимент проводим — и только. Слишком я привязан к отечеству, ко всему безразмерному нашему отечеству, чтобы от него за казармами укрываться. А как же леса по дороге к Старожлебинску? Как же уральские седые хребты, как же рыбачьи поселения под Куём, как же бумажные фонарики на улицах Фыйжевска — вроде бы индокитайские с первого взгляда, а всё равно наши? Нет, господин Приблев, от отечества прятаться никак нельзя!

— Это вам, граф, фыйжевские фонарики снятся, а большинство петербержцев их что так, что эдак в жизни не увидит, — хладнокровно заметил Веня. — У кого разрешения на выезд нет, тому закоулки Людского да Большой Скопнический — вот и всё отечество.

Приблев совсем уж было хотел припомнить свои размышления по поводу особенностей жизни в закрытом городе, но из гостиной наконец-то раздались голоса.

— Дети, говоришь? — дверь раскрылась, и в переднюю вышли давешний слуга и господин Гийом Солосье. — Уволю дурака. Какие ж это дети? Тут вон Сандрий Ларьевич, он заказчика серьёзного представляет.

Господин Гийом Солосье был уже в возрасте — думается, ему насчиталось бы за шестьдесят, а то и к семидесяти — неровным пятном сед, затейливо усат, немал в плечах, но, как и при первой встрече, Приблев не смог не поразиться тому, что и на его широком лице просматривались несколько кукольные черты Золотца (прежде почему-то казалось, что достаться они должны были непременно от ветреницы-матери). Кафтан господина Солосье пестрил блёклыми пятнами и вылезшими нитями, но пальцы руки, которую он вытер поднесенным слугой полотенцем и протянул Приблеву, оказались неожиданно белыми и тонкими.

— Приятно удивлён, что вы меня помните, — отчеканил Приблев, руку пожимая.

— Хорошая память — залог долгой дружбы, — усмехнулся господин Солосье, после чего обратил внимание и на графа с Веней: — А вы, господа, полагаю, к Жоржу? Он только что слал голубя — утверждает, дожидаться его нынче не стоит. Занят чем-то, писал, вы поймёте.

Граф Набедренных тяжко вздохнул. На его лице отпечаталась непередаваемая горечь от отсутствия у друга истинной тяги к искусству.

— Граф, не серчайте, — вполголоса проговорил Веня, и Приблеву померещилось в нём неожиданное смущение. — В конце концов, я отчасти рад нашему уединению.

Граф Набедренных окинул Веню долгим взглядом.

— Примите нашу благодарность за донесение печального известия, — обратился он к господину Солосье, отрывая глаза от своего спутника тем не менее с неохотой. — Раз судьба к нам жестока, не будем далее тратить ваше время. — Граф поднялся и пожал присутствующим руки: — Господин Солосье, господин Приблев, всего наилучшего.

После этого руку он подал Вене. На сей раз никакой неловкости не приключилось: Веня руку принял благосклонно — жестом одновременно чуть девичьим, но по-прежнему напрочь лишённым жеманства и грациозным. Приблев так и не понял, откуда граф извлёк плащ, но всё-таки, получается, по улице Веня ходил не в одной тонкой рубашке. Плащ лёг на плечи с тем же изяществом, с которым его обладатель поднялся с дивана.

Приблев не полагал себя чрезмерно стыдливым, но при виде этой сцены ему подумалось, что наблюдает он нечто непристойное — то, пожалуй, чему место за закрытыми дверьми, пусть бы и оскопистского салона. А впрочем, граней обычной светской учтивости ничто не переступало; наверное, дело состояло в том, что видеть в графе столько, гм, внимания к одному человеку было очень странно.

Господин Солосье следил за неудачливыми гостями сына пристально, но будто равнодушно. Ещё раз улыбнувшись на прощание, граф открыл перед Веней дверь, но сам выйти не успел. Господин Солосье неожиданно оказался прямо возле него, ухватил за локоть и негромко пробормотал:

— У вас покупка-то полностью оплачена, граф? Ежели мои старые-больные глаза мне не врут на счёт знакомых колечек, хозяин у вашей покупки — вздорный человек. Вы имейте в виду — ну так, на всякий случай.

На этом господин Солосье решительно захлопнул за графом дверь и с абсолютно невозмутимой улыбкой обернулся к Приблеву. Тот отстранённо подумал, что «хозяин покупки» — это, пожалуй, неграмотно, ведь если человек что-то покупает, то сам и становится хозяином этого чего-то. А впрочем, когда речь заходит о сфере услуг, товарно-денежная терминология, видимо, меняется.

— Сандрий Ларьевич? — напомнил господин Солосье о своём существовании. И справедливо — надо, если честно, признать, что за странными настроениями площади и не менее странным поведением графа Набедренных Приблев почти и забыл о том, с чем именно пришёл в дом к Золотцу.

— Дело моё — наше — не слишком, откровенно говоря, хитрое, вам не привыкать, — неясно за что извиняющимся тоном сказал он господину Солосье. — Ещё один индивидуальный заказ, небольшой…

Пройдя вслед за хозяином дома в гостиную, выпив предложенной яблочной воды, разложив на столике эскизы и погрузившись в объяснения того, что именно требуется сделать, Приблев вдруг сообразил, что с самого начала показалось ему в этом доме удивительным. Несмотря на то, что окна Золотцева жилища выходили прямо на Большой Скопнический, внутри было очень тихо. По всей видимости, стены и двери укреплены специально, и ничего особенного в том не имеется: когда в особняке столько драгоценных материалов, заботы о безопасности становятся чрезвычайно логичны, и странная, неестественная тишина — невеликая тому цена.

Да, в доме Золотца, среди настоящих сапфиров и ненастоящих алмазов, было тихо.

И всё же никакие двери не могли спасти Приблева от общегородского жужжания, поселившегося теперь и в его голове.

Глава 26. Плеть промолчал

В голове Плети всегда было просторно, сухо и ясно, как бывает иногда на содержащихся в чистоте заброшенных складах. Всё ровно стоит по местам, а что не стоит, тому заведомо предписана своя полка из тёплого старого дерева, над которой еле слышно звенят золотые крылья комаров. Пол слегка запылён, но его легко очистить, проведя рукой. Иногда Плети казалось, что он родился не в общине; что он помнит, как отец тайком вёз его, ещё совсем младенца, в Петерберг; как в лесу нашёлся домик с тёплым деревом изрезанного солнцем пола.

Возможно, это был детский сон или даже придумка. Плеть ни разу не спрашивал. Ему не требовалось ответа — для ответа в голове не подразумевалось полки. В голове было ясно, сухо и просто.

Но оглядываясь вокруг себя, Плеть никак не мог понять: если мир прост и незатейлив, почему остальным так нужно заволочь его тиной? Ведь откуда-то же берётся эта странная тяга выплетать себе сложности, когда достаточно смахнуть пыль рукой. Как удаётся им не увидеть настоящей, обычной сути вещей? Глядя на скульптуру, нельзя не знать, что такое камень; глядя на авто, нельзя не знать, что такое колесо; глядя на человека, нельзя не знать, что такое честь, правда, любовь. Прочее — лишь следствие основ, лишь ярлыки и лесенки склада.

В начале сентября Бася снял Плети комнату в Людском, но та почти не пригодилась. Скоро, через два дня после объявления о новом законе, в комнату пришёл Тырха Ночка, средний сын Цоя Ночки. Он сказал, что Плети следует оставить Академию и вернуться в общину.

Плеть повиновался. В последнюю неделю сентября открывался боевой турнир, где ему ещё летом посулили право прислуживать. Посулили и повелели. В росском языке нет слова с верным значением, а в таврском есть: «γоgaht» означает одновременно «обещать» и «приказывать», поскольку любой посул общины (отца, военачальника) является приказом.

Посулили, и повелели, и обманули. Плеть не пригласили к рингу. Его не пригласили никуда — заперли в четырёх стенах летнего дома, кормили и содержали в аресте. Плеть думал, что призыв связан с новым налогом — что ему теперь полагается дополнительно отрабатывать свою ценность.

Но его не пригласили работать.

В голове Плети было просторно, сухо и ясно, потому что он никогда не пытался домыслить за других. Чужая душа сокрыта, и с тем, как плотно запахиваются её створки, можно лишь смириться.

Смириться — и спросить.

«Сынок, не сочти за обиду, — забегая на сторону глазом и улыбкой, отвечал Цой Ночка. — Тавру подобает знат’ свою чест’ и чужую. Уж бол’ше года назад Бася спрятал тебя, говоря, что это его новый, молодой способ платит’ общине. Может, он и прав был? Может, он мне врал тогда? Врат’ бесчестно, сынок, но мы не дознаватели. Дознават’ся — дело низкое, росское. Он сказал, что отыщет общине бол’ше пол’зы так, а не нашими, старыми дорогами, и я поверил. Он не обманул. Он вед’ тепер’ богат, очен’ богат. Разве не настало время вспомнит’ об отцах? Но дни идут, а от Баси ни слова…»

«Значит, вы держите меня в заложниках?» — прямо спросил Плеть.

«Разве тебе плохо, сынок? Разве тебя притесняют или обижают?»

«Нет».

«Вот видишь. Я не держу тебя в заложниках, я держу тебя в напоминание».

«Нет, но я хочу в Академию».

«Э, сынок, — Цой Ночка покачал головой, — не забывай основ. Твоя основа — община. И не тол’ко твоя — и моя, и моих детей, и Басина. А Академия — это подарок, это сверху. Подарки полагается заслуживат’ или хотя бы — выказыват’ за них благодарност’… а где она?»

Плеть понял и тогда этим ответом полностью удовлетворился, но время шло дальше, время шло мимо, и совсем скоро он осознал, что скучает. Это было странное, новое чувство: прежде ему никогда не бывало скучно. Теперь же простое, тихое и ясное сидение в четырёх стенах вдруг оказалось невыносимо. Плеть попросил разрешения ходить хотя бы по таврскому райончику, и ему не отказали. Ему доверяли.

Поэтому сейчас Плеть обедал в небольшом кабаке на самой границе с Портом. По-росски его называли «Весёлые речи», что было не очень метким переводом таврского названия «Thuhto:ba», дословно означавшего «большая речь». Если Плеть правильно понимал, такое выражение применялось на Равнине к пьяной браваде, желанию наплести в горячке с четыре короба.

Бася ласково называл кабак «Тухтобой» и никогда сюда не ходил.

Плеть сидел один и не пил. Это было ритуалом: отсутствие выпивки будто создавало иллюзию присутствия Баси, которого так не хватало, которого так откровенно заманивали в таврский район заключением Плети и которому стоило бы поэтому держаться отсюда — от Плети — подальше.

Но Бася никогда не слушал других. Он всегда лучше всех знал, что ему стоит и не стоит делать.

— Я соврал ему, что бои начинаются с октября, но вот незадача: теперь начинается октябрь, — с иронией в голосе сообщил он, усаживаясь напротив. — Мне начинает казаться, что в роду графа Метелина — настоящем роду — был l’inceste.

— Ты пришёл за мной? — спросил Плеть и сам не понял, остережение прозвучало в его голосе или надежда.

— Уж всяко не за местной кухней, — хмыкнул Бася; выглядел он, как обычно, бодро, будто и не волновало его исчезновение друга на две недели. — Ты знаешь, что творится в городе? Петерберг взбунтовался! Иначе говоря, люди толпятся в приёмной Городского совета и просят поблажек от налога. А ведь у них даже нет Метелина!

— Община хочет с тобой поговорит’.

— Чего они хотят? Доли с завода?

Плеть кивнул. Бася откинулся, но не расслаблено, как нередко это бывает, а зло, с силой, будто сорвалась в нём какая пружина.

— Великолепно. C’est просто magnifique! — Он с той же силой вскинул глаза к потолку, и Плеть подумал, что взгляд иногда можно бросить так же яростно, как стакан в стену. — Великолепный выбор момента. Интересно, Цой Ночка понимает, что завод мне не принадлежит?

— Он понимает, что ты ездишь на «Метели».

— Ну если так судить…

— Они не выпускали меня в город и в Академию, чтобы ты за мной пришёл, — не удержался вдруг Плеть. — Это шантаж. Обычный шантаж. Цой Ночка хочет твоих денег…

— Нет, он хочет моего уважения, — неожиданно спокойно усмехнулся Бася, — это даже flatteusement, не находишь, лестно? Община никогда не мыслила только деньгами, и странно, что ты вдруг решил так счесть.

Плеть промолчал.

В голове его всегда было просторно, сухо и ясно, и оттого так отчётливо и прямо в прозрачном её воздухе виделось, как отвратительно происходящее. Настолько, что он неправомочно обвинил Цоя Ночку в сугубой меркантильности.

Но почему? Потому ли, что летом Бася обещал не пускать его больше на ринг? Но Плеть не гнали на ринг. Не гнали, даже когда он попросил.

Это было позавчера. Цой Ночка не видел нужды разговаривать, но Плеть заметил, что Тырха Ночка недоволен отцом. Отцом и всем остальным миром.

Именно средний сын предлагал общине полностью уйти в Порт — «награбит’ денег на выплаты нового налога, ежели так им оно надо». Цой Ночка такие разговоры полностью пресёк, и сыну его оставалось только кипеть под плотно придавленной крышкой.

«Если ден’ги так важны, пустите меня на ринг, — сказал ему позавчера Плеть здесь же, в „Тухтобе“. — Я отработаю то, что должен общине».

Тырха Ночка злился на отца, а потому испытывал невольное расположение к тому, крышку над кем придавили столь же плотно — пусть иную и по иным совсем причинам.

«Незачем тебе, — ответил он с братской снисходительностью. — Наместника нашего меняют, э? Слушок ходит, он решил по такому делу во все тяжкие пойти. Бои прикрыт’. Прикрыт’ не прикроет, а кому-нибуд’ хвост прищемит. Облава будет, сер’ёзная. Да и куда тебе на бои? Скол’ко уж прошло, ты и разучился совсем».

Плеть не ждал всерьёз, что его пустят. Он не хотел. И всё же попросился.

Может быть, затем, чтобы проверить, есть ли у него право слова хотя бы в этом.

— Твоё положение — ещё не худшее в этом мире, mon frère, — Бася не отошёл от своей горячности, но, как срываются порой люди в крик, его от злости иногда срывало в смех, — а вот граф Набедренных привёл в Академию оскописта. Что ты знаешь об оскопистах, а? Община строга, но она строга, как хороший отец. А вот там, в салонах — настоящее рабство.

— Сироты?

— Говорят, или ещё кто похуже. Собирают с улицы, чик, и всё. Я на этого оскописта посмотрел — обычный, в общем-то, человек. Учёный, bien informé. Но, знаешь, если тебе косу отрезать, она всё-таки обратно отрастёт, что бы мы там ни говорили другим.

Плеть снова предпочёл промолчать.

— Это я к тому, что оба вы — слуги своих хозяев. Да что там, все мы — слуги. Мне всегда казалось, что дальше — то, что за пределами данной тебе situation, — это вопрос воли. Но ежели ты оскопист — то, может, и нет такой воли, которая могла бы что-то переменить. А пока мы не оскописты, — Бася поставил на стол локти и наклонился вперёд, — из «Тухтобы» ты идёшь со мной.

— Цой Ночка обидится.

— Не обидится. Говоришь, его волнует, что я езжу на «Метели»? Пусть поездит на своей и сам оценит, есть в этом какая польза или нет.

Перед последней фразой Бася сделал короткую торжествующую паузу, и Плеть почувствовал, как хрустящая короста невыплеснувшейся обиды с шипением в нём проседает. Конечно, Бася не забыл. Просто не мог он прийти с пустыми руками и не мог принести того, чего просил Цой Ночка, вот и сочинял эти две недели такой подарок, которым можно за Плеть откупиться.

— Своими руками эскиз нарисовал! С конями, всё как полагается. К ювелиру гонял мальчика Приблева, но принимал сам, сам, красиво вышло.

— Думаешь, Цою Ночке хватит?

— Ему хватило, — Бася самодовольно улыбнулся, но самодовольство выветрилось само, и быстро. — Я знаю, что это временно. Любые подарки — временны… Но у меня ведь нет ничего постоянного. — Он поднял глаза на Плеть и без радости поправился: — Почти ничего.

Плеть молчал. Ему всегда было просто чувствовать, требуются ли слова.

Бася вдруг скинул шляпу, швырнул её на стол и уронил лицо на руку, зарывшись пальцами глубоко в лохматые волосы.

— Я об этом думал. У Метелина есть всё — или почти всё, — и он всё положил, целую схему выстроил, чтобы это разрушить. И я думал: будь всё у меня, неужели я бы тоже стал? Неужели дело в этом, всё так просто, и я просто ценю то, что есть, потому что сначала у меня ничего не было? Je crois pas, не верю я! Такое скотство: я ведь и правда теперь не бедствую, мне бы плюнуть на этот завод да жить для себя. А я не могу! Я тогда ещё, в прошлом году, кучу работников поувольнял, а на их место взял кого помоложе. Понимаешь, да? И желательно бессемейных, чтобы ничто их не обременяло, ничто им не мешало… Тьфу! И теперь они у меня просят прибавки к жалованью. А я могу им дать её или не могу? Я — могу. А если меня не будет?

Плеть молчал. Бася говорил быстро, зло, сверкая глазами из-за пальцев, как из-за решётки.

— А Метелин… Всё это выдумал, весь завод, для того только, чтобы папаша им погордился немного, а после с размаху разочаровался. Чтобы потом, когда все забудут, каков он на деле, Метелин-то, когда все будут помнить его уже только светочем, прекрасным сыном, замечательным дельцом, юным exemplaire, выкинуть что-нибудь… Как можно более — в его графском представлении — гадкое. Желательно — для символизма, чтоб его к лешему, — пойти на бои, засветиться там поярче, а ещё лучше — умереть. А завод? А люди на нём? А я? Проклятый Драмин смеётся над налогом, потому что у него есть деньги. Потому что он не знает, что в течение недели-двух putain de merde граф Метелин хочет всё это разрушить. И вот что мне делать? Я же просто управляющий, я никто. Я мог бы Метелина обмануть, на бои не пустить, но что толку? Он ведь найдёт способ убиться и без меня.

Бася ожидал от Плети поддержки. Тот мог бы спросить, чем так уж страшна гибель Метелина; случайность убивает куда больше людей, чем намерение, но вещи покойника не кидаются мигом переставлять. Неужто Бася полагает, что сверни граф Метелин шею случайно, управление завода тоже сменится?

Но озвучивать вопросы не требовалось. Бася читал их сам.

— Ты видел Метелина-старшего? Папашу нашего графья? — закатил глаза Бася почти с удовольствием — по крайней мере, собственный гнев его забавлял. — Такого записного труса и лентяя ещё поискать надо. Пока денежка капает, всё у него чудесно, и пальцем о палец шевелить не надо. Было у меня с ним un rendez-vous d'affaires, лучше б и не встречались. — Он скорчил жалостливую гримасу: — «Вы там только поаккуратней, молодые люди, поаккуратней, не увлекайтесь чересчур, а то выйдет что». Я его спрашиваю: что выйдет-то? Он только морщится: «Что-нибудь». — Бася задумчиво скривил губы. — Всех вокруг боится. Самый виноватый, что ли? Тьфу. Но одно я на той встрече понял однозначно: разрушать — это у них семейное. Графьё хочет разрушить покой папаше, папаша, чуть что, порушит со страху все дела сыночка и не поперхнётся. И неважно, застрелится сыночек, станет звездой боёв или как ещё попортит себе le bon renom. Понимаешь? Неважно! Разбирать никто не станет, только заводы закрывать! Стоит Метелину умереть — конец заводу. Стоит ему пойти на бои и умереть там — конец заводу. Стоит ему пойти на бои, не умереть, но разругаться со старшим Метелиным в пух и прах — конец заводу, — Бася устало потёр лицо ладонями. — Я очень старался найти хоть какой-нибудь выход, но всё никак не могу.

— А должен ли ты искат’ выход? — тихо спросил Плеть. — Это его завод.

— Настолько же, насколько мой папаша-пьяница мне папаша, — отчеканил Бася. — Что кому принадлежит, определяется не тем, кто что родил, а тем, кто что воспитал. Этот завод — таким, какой он есть теперь, — построил я. — Бася посмотрел Плети прямо в глаза — так твёрдо, будто слова его были единственным, во что он вообще верил: — Этот завод — мой.

И тогда Плеть вдруг понял. Понял, почему его обижали и злили действия общины. Понял, почему решился заговорить с Тырхой Ночкой, почему попросился на ринг, хотя знал, что его не пустят.

Разрозненные события и чувства, повисшие на полках в голове уродливой и грязной паутиной, неожиданно вывязались в узор. Плеть никогда не мог понять смеха росов над европейской религиозностью: может, европейцы и заблуждаются, но ведь так просто знать, что у происходящего в этом мире есть смысл. Он просто есть, как есть честь, правда и любовь. Его можно не увидеть, если очень постараться.

Но Плеть не мог — и, наверное, никогда не сможет — понять, зачем люди так стараются.

— Через шест’ дней на боях будет облава, — раздельно, по слову проговорил он. — Наместник решил спустит’ на нас Охрану Петерберга. Участников арестуют.

Бася замер, и Плеть понял, что он тоже понял.

Кажется, впервые в жизни Бася не хотел отмирать.

— Comprends-tu, зачем ты сейчас мне об этом говоришь?

Плеть промолчал.

— Comprends-tu, что я с этим знанием сделаю?

Плеть промолчал.

Бася понимал, что Плеть понимал.

— Он говорил, что я его единственный друг.

— А ты говорил, что он всё равно найдёт способ убит’ся, и говорил равнодушно.

Бася усмехнулся криво, как будто его рисовали и мазнули случайно побоку водой.

— Когда положение безысходно… Это совсем не то же, что принять решение.

Плеть промолчал. Они молчали долго — так долго, что смех и разговоры за соседними столами успели раствориться в ушах, сгуститься в единую похлёбку, и это пюре текло теперь, как, говорят, текла когда-то по мухам смола, заточая их в янтарь. Бася нередко думал вслух — любил думать вслух, кидать слова и ловить отскакивающие, — но теперь он молчал.

Принимать решения сложно.

— Расскажи мне подробности, — попросил наконец Бася отрывистым голосом.

Глава 27. Без sentiments

Вот ведь странное дело: подробностей память Метелина не сохранила. Так бывает спьяну, но как раз выпить в Порту Гныщевич ему и не позволил — отодвинул размашисто твиров бальзам, сморщился: «Даже не думай, графьё. Недостаточно ты хорош, чтоб под градусом на ринг выходить — и без того попутаешь всё на свете. И не сверкай на меня глазами — я не напрашивался к тебе в imprésario, ты сам умолял. Терпи теперь».

Теперь Метелин терпел не только вынужденную трезвость, но и вынужденный голод, сквозняк и столь же вынужденно запертую снаружи дверь. Дверь была окована железом и имела всамделишное зарешеченное окошко — что там Гныщевич говорил о чтении романов? Окошко, впрочем, сразу перегородили створкой, которая приоткрылась всего единожды — мелькнул кто-то с лукавым прищуром, почти дружелюбно посоветовал спать покамест. Покамест господин наместник с другими задержанными беседы проводит.

Предложение заснуть казалось Метелину форменным издевательством.

Он наматывал круги по камере — как мечутся по клетке индокитайские большие кошки. Когда-то давно — ещё до Академии, ещё до правды о своём отце — Метелин заходил в Столице в зверинец. Зрелище привлекательное и отталкивающее одновременно: на существ, рождённых для дикой жизни, вблизи любоваться — дух захватывает, но и уродство чугунных решёток так заметней. Клетки непременно малы для силы, в них заключённой, и утробная тоска накрывает волной, когда наблюдаешь за бессмысленным бушеванием этой силы на отведённых под то квадратных метрах.

Метелин мрачно усмехнулся: по крайней мере, за его нынешним бушеванием никто не наблюдает. Как выяснилось минувшей ночью, десятки устремлённых на тебя взглядов необязательно приносят удовлетворение.

Десятки флегматичных, скучающих взглядов — это тавры. Тавров сложно удивить на ринге — они его создали, поддерживали многие годы, для тавров ринг — такая же повседневность, как для аристократии — приёмы в ухоженных особняках. А вот что аристократия и ринг — волнующее сочетание, Метелин знал наверняка. И из истории Скопцова о своём настоящем отце, и от Гныщевича — тот в конце концов подтвердил, что среди зрителей портовых боёв в самом деле встречаются даже члены Городского совета. Являются подразнить нервы, плюнуть исподтишка в европейскую неагрессию, кою вынуждены поддерживать публичными своими действиями. Не счесть, сколько раз Метелин воображал тех или иных господ, с которыми он раскланивается в свете, горячечно шепчущими ставки какому-нибудь одноглазому таврскому старику.

Оказалось, принимает ставки отнюдь не старик, а вовсе даже и молодой прощелыга. По виду — просто портовый, как Гныщевич, без капли таврской крови.

Оказалось, нынче бои притягивают не аристократию, а заезжих иностранцев. Метелину не попалось ни одного знакомого по приёмам лица, обрывки же разговоров на разнообразных европейских языках долетали до него ежеминутно.

И это было совсем не то, на что Метелин рассчитывал, полгода подряд сбивая костяшки на тренировках.

«А потому что нечего было на своём стоять, наплевав на recommandations умных людей, — пожал вчера плечами Гныщевич. — Я говорил, что ты зря спешишь с боями? Говорил. Графьё, никто тебе присутствие высшего общества гарантировать не может, зато предсказать с изрядной точностью — всегда пожалуйста. Какие бои, когда этот новый налог у всех на уме? У всех, графьё! Один ты, красавец, от личных своих проблем всё никак не отвлечёшься, когда общественные в ворота стучатся. Вот и получай любопытствующих гостей города вместо отцовских дружков по dolce vita».

Упрёк Гныщевича был справедлив — это Метелин видел своими глазами. Он запоздало задумался: неужто распроклятый налог так серьёзно повлиял на течение жизни, что никому из аристократии в самом деле сейчас не до запретных развлечений? Выходило, что так.

«Прости, — Метелин виновато глянул на Гныщевича, — мне следовало положиться на твоё мнение. Ты прав — я сам назначил тебя своим, как ты выражаешься, импресарио. А назначив, должен был играть и свою роль до конца. Может, действительно стоит подождать… до лучших времён?»

«Сняться надумал?» — резко переспросил Гныщевич и нахмурился.

Промеж столиков уже сновали с вином и твировым бальзамом размалёванные портовые девки, объясняясь с иностранцами неграмотно, но без малейшего намёка на затруднение. Всё, что они могут предложить, прекрасно преодолевает любой языковой барьер — и блестящие глаза иностранцев тому подтверждение. Присутствующие же тавры на девок не заглядывались вовсе, лишь с угрюмой ленцой заказывали выпивку. Получается, опять не соврали Гныщевич с Плетью, утверждавшие, что таврам чистота крови дороже кутежа? Немыслимая дисциплина.

«Сняться? Да, наверно, я бы предпочёл сняться. Ты же и так понимаешь: чтобы мои намерения осуществились всецело, жизненно необходимы зрители из аристократии».

А лучше — отец самолично.

Но эту фантазию Метелин озвучивать не стал.

Внутри Гныщевича происходила некая серьёзная аналитическая работа: он спрятал глаза за ладонью и некоторое время молчал.

«Нет, графьё, — тяжело выдохнул он наконец. — Pardonne-moi, но снять тебя за двадцать минут до гонга я не могу. Вернее, могу, но тогда вход тебе будет заказан — на пару лет вперёд. А то и pour toujours, ежели вдруг устроители сильно осерчают, что не исключено. Да и вообще… — Гныщевич запнулся в рассеянности, совершенно на него не похожей, опять углубился в размышления, но потом глянул-таки на Метелина, только не рассерженно, а будто бы даже с надрывом: — Знаешь ты всё. Я бы мечтал, чтоб тебя сюда не пускали. Но какая разница, о чём я там мечтаю, когда ты сам хозяин своей жизни? Так что давай-ка мы оба засунем свои мечтания поглубже и будем разбираться с тем, что есть. Придётся сегодня драться, графьё».

Теперь, когда круги по камере доводили Метелина едва ли не до головокружения, он всё гадал: может, стоило отказаться? С риском не вернуться на бои больше никогда, не осуществить свои намерения вовсе — пусть. Может, это было бы лучше, чем попасться Охране Петерберга при облаве?

Попасться, не успев толком ничего.

Это было самым скверным: вдруг его оправдают? Не найдут, что предъявить? От минуты на ринге у Метелина не осталось даже свежих синяков, а значит, доказывать непосредственное участие нечем. Как быть, если и наместник, и Охрана Петерберга убоятся его аристократического происхождения, не решатся признавать виновным, выпустят втихую, лишь пальцем погрозив?

Возможен такой исход или нет?

Сама по себе камера в недрах казарм планам Метелина не противоречила, однако конкретная цепочка событий, которая его сюда привела, не позволяла сейчас закрыть глаза и ожидать своей участи со спокойствием человека, сделавшего всё от него зависящее.

Он хотел одного: очернить его сиятельство Александра Сверславовича Метелина. Сияние убавить. Влепить на репутацию несмываемое пятно, от которого тот подлостью увернулся двадцать лет тому назад, откупившись жизнью и честью настоящего отца Метелина.

Даже деликатный Скопцов, смотрящий в лучшем свете на всех подряд — что на пьяных болтунов вроде Хикеракли, что на самовлюблённых зазнаек вроде Валова, — даже Скопцов осмелился предположить, что его сиятельство Александр Сверславович своего охранника на бои выставил сам, имел с того прибыль, а когда пришёл час расплаты с Охраной Петерберга, взял и повесил всю вину на подневольного человека.

Поразвлёкся за чужой счёт и вышел чистым, трус.

И Метелина, вечное свидетельство супружеской измены, так и стал, превозмогая омерзение, называть своим наследником — кабы чего не вышло, кабы кто не припомнил прочие нюансы безобразной истории.

Когда Скопцов открыл Метелину глаза на правду, тот вновь думал застрелиться — раздобыл ведь ещё до Академии подарочный револьвер через отца Золотца-Жоржа. Думал, но понял: это слишком просто, это ведь незаслуженное освобождение его сиятельства Александра Сверславовича от груза прошлого. Был бестолковый отпрыск — пьющий, дебоширящий, доставляющий сплошь мелкие неприятности, — и не стало отпрыска.

Его сиятельство Александр Сверславович только выдохнет с облегчением, а свет, за мнение которого он так трясётся, покачает напудренными и надушенными головами, но про себя признает: туда отпрыску и дорога.

Другое дело — отпрыск, коим и гордиться можно. Взявший в свои руки полумёртвый завод и в кратчайшие сроки усладивший высшее общество шикарными «Метелями», не владеть коими нынче — дурной тон.

О былых подвигах Метелина оное общество предпочло забыть. Им восторгаются, с ним считаются, ему пытаются навязать браки — один выгодней другого. А его сиятельство Александр Сверславович почивает на лаврах наконец-то вознаграждённого за труды отца, нисколько не смущаясь тем, что Метелин его сиятельству не сын.

Чем оглушительней будет грохот от того, как его сиятельство с лавров сверзится, тем слаще прозвучит он для Метелина.

И — ведь может так сложиться? — будет в его жизни хотя бы один момент неподдельного, безоговорочного счастья.

Хотя бы один.

Он терпеливо ждал успеха «Метелей» у высшего общества, чтобы скандал вышел действительно резонансным. Всё тянул и тянул, пока вздорная Брада, прикидывавшаяся Брэдом, не попыталась всучить ему неведомо от кого нагулянного ребёнка. Он поверил ей сразу, не усомнился даже — пусть и не помнил в силу опьянения, было ли у них хоть что-нибудь, от чего приключаются дети. Брада нечаянно попала по самому больному.

Когда же вскрылось, что она бессовестно лжёт, Метелин почувствовал: пора. Иначе затянет в водоворот, погребёт под делами, заморочит голову; иначе появятся новые поводы откладывать. Иначе не хватит решимости.

И с тех самых пор осаждал Гныщевича просьбами о тренировках. Гныщевич бегал от него, ссылался на занятость, раздражался и взрывался, если его прижать. Тренировал поначалу нехотя, в полруки, но, кажется, сам ощутил-таки настоящий азарт, стоило появиться прогрессу. А тот появился скоро — Метелин никогда и ни над чем не трудился столь самозабвенно.

Он знал, что ему нужно: явиться в Порт на запрещённые бои, которые тайком посещает самая благородная часть высшего общества, — и не в качестве гостя, не в качестве даже хозяина собственного бойца. Явиться в Порт и выйти на ринг.

Чтобы его сиятельство Александр Сверславович вспомнил наконец, чьего сына назвал своим наследником.

С боёв нередко выходят калеками, но такой финал Метелина не устраивал. А устраивало его то, что на боях не поощрялось: смерть. Собственная или противника — тут уж как повезёт.

Добивать не разрешается, это прямое нарушение правил. Даже на запрещённых, тайком посещаемых, презирающих Пакт о неагрессии боях есть правила, которые можно нарушить. Добьёшь противника — и тавры накажут. Скорее всего, выдадут Охране Петерберга сообразно неким не обсуждаемым вслух договорённостям, а Охрана Петерберга уже расстреляет нарушителя по городским законам — надо же им хоть изредка пугать пристрастившихся к боям показательной расправой.

Для Метелина — наилучший исход. Да, страшный — он успел за полгода тренировок понять, что умирать наверняка страшно, — но всё равно наилучший. Потому что бояться смерти и умереть всё равно вернее, чем жить и ненавидеть жизнь.

Он представлял — представлял ведь! — себя в сырой камере в недрах казарм. Воображал, как заснёт ночью перед расстрелом и увидит свой самый безмятежный сон. Как почувствует лёгкость свершившейся справедливости, как найдёт успокоение в той единственной мести, которой достоин его сиятельство Александр Сверславович. Как свеж и прохладен будет воздух его последнего утра.

Утро настало, но, увы, едва ли последнее.

Всё пошло не так.

Сначала Метелин не увидел среди зрителей никого из аристократов. Сколько-то тавров, сколько-то откровенно портовых морд, сколько-то горожан неопределимой социальной принадлежности — и бесконечность иностранцев. Гныщевич об иностранцах предупреждал — кое-кто из них в Петерберг плывёт именно за удовольствиями, в Европах немыслимыми. Гныщевич предупреждал и о том, что зрители из числа петербержской знати — люди занятые, осторожные и на боях бывают нерегулярно. Но не увидеть вовсе никого — невезение в своём роде уникальное.

Потом Гныщевич сказал, что сниматься из-за недовольства зрительским составом не следует. Устроители в следующий раз не примут — и так пропустили потому лишь, что Гныщевич за своего никому неизвестного бойца что только в лепёшку перед ними не расшибся.

Значит, сегодняшние бои Метелину нужно пережить и остаться более или менее целым, чтобы выступить ещё раз — перед теми зрителями, на которых он рассчитывал. Такими, кто в красках распишет его сиятельству Александру Сверславовичу символический жест подававшего надежды наследника.

Метелин забил поглубже разочарование и обещал себе, что сможет «ещё раз».

А потом решимость его стала убывать по капле — чужой крови.

Он слышал, он слушал, он готовился, но это не помогло. К первому столкновению со смачным хрустом костей подготовиться нельзя.

«Экая ты неженка, — пасмурно злорадствовал Гныщевич. — А я ведь хотел тебе что-нибудь сломать à titre de prévention. Зря, зря перехотел».

Метелин был с ним всецело согласен. Жадные пасти открытых переломов и осколки выбитых зубов впечатление производили чрезмерное. Радовало одно: не только на Метелина. Какой-то внушительный господин отнюдь не робкого вида — кажется, британец — бесшумно сполз под стол. Портовые размалёванные девки тыкали в его сторону пальцами и от души потешались.

Гныщевич по-прежнему не дозволял Метелину приложиться к спасительной ржавчине твирова бальзама.

И выходить тоже долго не дозволял. Первый и последний бой назначаются заранее — ими заманивают зрителей искушённых, разбирающихся. Всё же, что между, происходит в произвольном порядке, с устроителями согласован только список участников. Метелин рвался за корабельные канаты ринга сразу после первого боя, здраво оценив свои нервные резервы, но Гныщевич его осадил. Всё прикидывал что-то в уме, говорил, ждёт выбывания самых потенциально опасных для Метелина противников, раз уж тот сегодняшнюю ночь вздумал пережить. Один левша, другой — комплекции Метелину непривычной, у третьего шикарный кросс, от которого Метелин не закроется, а четвёртый и вовсе заслужил право вставать против безоружных со стальными когтями — глаза мигом лишит.

Метелин никогда не видел Гныщевича таким — возбуждённым, но словно бы обмирающим на каждом втором движении. Он не стал этого говорить, не к месту было, но от такого гныщевичевского настроя его заела совесть: друг ведь, настоящий и единственный. Согласился помочь в том, что сам не одобряет, и теперь так психует, пытается хоть как-то смягчить Метелину сознательно избранную участь.

Пошептавшись о чём-то с самой смешливой из размалёванных девок, Гныщевич кивнул Метелину: следующий заход. И снова оказался прав — Метелин уже так устал изводиться страхами, что наконец почувствовал в себе то звенящее равнодушие, которое обыкновенно сопровождает самые точные удары.

Метелин встал.

Метелин подошёл к распорядителю.

Метелин был спокоен и уверен в себе. И в Гныщевиче.

Метелин дождался гонга, механически произнёс положенные слова, в переводе с таврского на росский звучащие предельно напыщенно.

Метелин окинул взглядом доставшегося противника — ничем не примечательного молодого тавра, сосредоточенно теребившего кончик косы.

Метелин даже нанёс полтора удара раскрытой ладонью и успешно увернулся от левого хука.

И тогда с потолка приютившего бои склада обрушился неуместный электрический свет. Свет этот так огорошил Метелина, что он не сразу разглядел, как с разномастными сюртуками зрителей смешиваются зелёные шинели Охраны Петерберга.

Кто-то оправдывался на всех подряд европейских языках, кто-то бранился вполне по-росски, девки визжали — Метелину буквально примерещилось в их визгах кокетство. Прощелыга, принимавший ставки, и казавшийся до того безногим нищий старикан ловко сдёргивали корабельные канаты, отделявшие ринг от зрительного зала. Старикан отпихнул растерявшегося Метелина с залитого кровью настила — похолодевшей спиной прямиком на шинель.

Его грубо скрутили, куда-то поволокли, ни о чём даже не спрашивая.

Раз так, Метелин предпочёл тоже помалкивать и озирался в поисках Гныщевича. Не то чтобы за него следовало всерьёз беспокоиться в такой ситуации, но не беспокоиться вовсе отчего-то не получалось.

Гныщевича, впрочем, Метелин так в суматохе и не разглядел.

Затем его вытолкнули без рубашки в октябрьскую ночь, связали, поместили с другими задержанными на телегу и повезли по грузовым путям из Порта. Везли долго — осталась позади и Шолоховская роща, и частые фонари Конторского района, и тишь Усадеб, и смрад Ссаных Тряпок, и главный железнодорожный переезд. Метелин продрог и тысячу раз проклял своё сегодняшнее невезение. Где телега остановилась — на территории Южной части или уже Западной, в темноте не определишь. Несколько телег проскрипели вперёд, многие отстали гораздо раньше. Видимо, задержанных хотели равномерно распределить по казармам. Не проще ли собрать всех в одном месте?

Сонный бородатый постовой перед спуском с телеги спрашивал имена. Метелин назвался — и получил в окоченевшую без одежды спину присвист и сальную шутку, но и это было по-своему приветливо. Не так он представлял своё заключение в казармы Охраны Петерберга.

До утра он истоптал крохотную одиночную камеру вдоль и поперёк, но дождался только беглого совета поспать: господин, мол, наместник покамест с прочими задержанными беседует. Неужто тоже объезжает всё кольцо по часовой стрелке? Метелин фыркнул и понял, что одиночная камера даже за короткий срок подействовала на него разрушительно — ещё чуть-чуть, и он начнёт говорить тут сам с собой. Чтобы только услышать человеческую речь.

Он подышал на ладони. Определённо — лучше уж расстрел, чем свалиться с лёгочной болезнью, которая грозит ему после ночного променада. В камере без рубашки, впрочем, было ещё хуже, чем на телеге — захочешь сесть ли, лечь ли, и поясницу сразу сковывает холодом.

А ведь случись облава на полчаса раньше или позже, хоть рубашка бы у Метелина была. А может, даже и пальто.

Вот же неудачник.

Дверь — без предупреждения в виде прибауток скучающих солдат — скрипнула.

В камеру шагнул Гныщевич — решительно, с перечерченным тяжкой думой лбом, но совершенно точно по свободному выбору. Его никто не заводил и как будто не сопровождал, он пришёл сам. Не глядя швырнул в Метелина рубашкой. Оставалось только невольно улыбнуться.

— Варианты твоей дальнейшей судьбы, mon chéri, мрачны и ограниченны.

— Спасибо, — спешно оделся Метелин. — Ты… с тобой всё в порядке? — он чуть не спросил напрямую, но всё-таки сообразил, что их вообще-то могут услышать.

Гныщевич чуть дёрнулся — так, словно не ожидал этого простого и важного вопроса.

— Я?.. Что со мной будет-то? — отмахнулся, побродил взглядом по стенам, вдохнул и весь напрягся, как перед броском: — Слушай меня внимательно, графьё. Тебя скрутили на боях. На ринге, но это недоказуемо, следов не осталось. Ты оказался из взятых единственным аристократом, остальные — сплошь портовые да иностранцы, с последними у наместника сейчас своих проблем хоть отбавляй. Поэтому у тебя есть chance официально сбежать.

— Что? — не понял Метелин. — Зачем мне бежать?

Вот уж что-что, а побег не входил ни в одну из редакций его планов на жизнь и смерть.

— Затем, что, если не бежать, другой твой chance — получить самое что ни на есть серьёзное наказание пилюлями и пускать себе слюни до конца жизни, — выплюнул Гныщевич. — Ты думал, тебя вырядят в красивую рубаху и расстреляют? Может, попадись ты в другой день, и расстреляли бы. А тут так вышло, что господин наместник с этой облавой хлебнул больше проблем, чем выгоды. Улов у него — сплошь иностранцы, а с ними что делать? Отсылать по родным землям без наказания? Нужен конвой, а это значит — писать в Резервную Армию, в Четвёртый Патриархат, леший знает куда. L’alternative? Наказывать тут? Но как — не пилюлями же! Европы от пилюль шарахаются давно. В общем, хэру Штерцу не до показательных разбирательств с молодым графом Метелиным. Хэр Штерц сейчас предпочтёт тебе пилюль отсыпать побольше, чтоб уж наверняка.

Метелин посмотрел на Гныщевича, не в силах вымолвить ни слова. Неужто правда?

Гныщевич только сильнее распалился:

— Думаешь, это будет красиво? Ничего в этом не будет красивого. Будешь сидеть в уголочке, капать слюной себе на воротник и ничегошеньки не знать о своих планах, заводах, отношении к отцам многочисленным и так далее. А потом, может, лет через пять или ещё когда придёшь в себя и будешь паинькой. Перевоспитаешься. Ведь работают же иногда, говорят, пилюли. Что, нравится тебе такой путь?

— Подожди, — попытался Метелин собраться с мыслями. — С чего ты взял, что мне грозят именно пилюли? Вряд ли же кто-то в открытую обсуждает меру наказания.

— А чему ещё грозить за нарушение Пакта о неагрессии? Истории про расстрелы — это только истории. Не каждому светит попасть в историю. Сведения о твоих перспективах можно запросить у наместника.

Гныщевич отвечал раздражённо, будто испытывая досаду от самого факта этого разговора. Ни малейшего желания раздражать его дальше у Метелина не было, поскольку сам он чувствовал в себе бескрайнюю благодарность — за рубашку, за не пойми как организованный визит в камеру, за заботу на боях минувшей ночью, за предшествовавшие тому тренировки, за давнее согласие с бухты-барахты заняться заводом, за самое начало учёбы в Академии. И за что только не.

Поэтому Метелин уточнил как мог осторожней:

— Но тебе не нравится идея сейчас запрашивать что бы то ни было у наместника, так? Хорошо, тебе виднее. Объясни, пожалуйста, ещё раз, что тебе нравится. В сложившейся ситуации.

— Что у тебя есть хороший вариант, — хмыкнул Гныщевич столь деланно, что даже у Метелина не получилось не догадаться: ему тоже несладко. — Не лучший, но хороший. Как всякий аристократ, совершивший не самое страшное crime, ты можешь добровольно уйти в Резервную Армию.

Метелин инстинктивно шагнул вперёд — будто хотел приблизиться, укрыться, увернуться от нелепицы службы в Резервной Армии. Попросить что только не защиты.

Вслух, конечно, попросил о другом:

— Прости, я мыслю сейчас не слишком трезво. Можешь разжевать, что это мне даёт — кроме шанса избежать проклятых пилюль? Я стараюсь, но мне правда так сразу не разглядеть, какая в этом польза — с точки зрения того, к чему я стремился.

Гныщевич зыркнул из-под шляпы гневно — но уже привычно гневно, без этой странной незнакомой тяжести:

— Такая, что пока ты жив и цел, ты всегда можешь попытаться второй раз.

Метелин не выдержал, отвернулся к стене — хоть и глупо прятать лицо.

— Спасибо, — совладать с голосом тоже не вышло. — Спасибо, правда. Что я должен сделать — подать прошение? На чьё имя, в какой форме, через кого?

Он понимал даже теперь: это всё проклятое влияние момента, ему невозможно противостоять. Через неделю, через день, через час он обязательно пожалеет о данном Гныщевичу согласии. Спросит себя: какого лешего, какая Армия, какое бегство, к чему? Задумается, так ли плохо было угробить себя вместо расстрела пилюлями, и что теперь делать, где искать этот «второй раз», как начать сначала.

Через неделю, через день, через час.

А сию минуту — перед лицом такого волнения о его никчёмной судьбе — сопротивление даже и не зарождается в душе.

Потому что никто прежде хоть сколько-нибудь сравнимого волнения не проявлял.

Гныщевич отвернувшегося Метелина обошёл, но в спрятанное лицо вглядываться не стал — наоборот, как до того рубашку, ткнул прямо в руки помятую бумагу. Метелин попробовал вчитаться в кривые строчки, но не преуспел — только вперился в бурое пятно именной печати наместника.

Гныщевич покачал головой:

— Я не только твой импресарио, я ещё и твой душеприказчик, забыл? Я уже донёс твоё ходатайство до господина наместника, и тот его принял. Он настоятельно рекомендовал выезжать сейчас же, без прощаний и прочих sentiments.

Метелина тряхнуло. У него было очень много вопросов и очень мало сил их задавать.

Точно во сне, он сложил бумагу и не нашёл, куда её убрать. Гныщевич уже открыл дверь — и никто ему не помешал. Стражи подле камеры не обнаружилось — да и вообще в этой части казарм было безлюдно и тихо. Они шли целую сонную вечность — и никто их не останавливал, не задерживал, не окликал. Только сапоги и стучали.

Метелин не мог поверить, что сейчас покинет Петерберг — как в это поверишь? «Quelle absurdité», — сказал бы Гныщевич, но он молчал.

Когда же им попался первый постовой, откуда-то тотчас взялось пальто, шарф, перчатки. Гныщевич протянул Метелину ещё какой-то конверт с бумагами и увесистый кошель. Метелин кивал, вроде бы даже что-то говорил; покорно вышел из казарм на внешнюю сторону.

Утро было свежим и прохладным — как воображаемое утро расстрела. В двадцати шагах мирно пасся уже готовый к дороге гнедой жеребец.

Говорить было нечего, обниматься Метелин тоже не полез — раз сказано «без прощаний и прочих sentiments», значит, так тому и быть.

И оборачиваться он не стал.

Боялся не то навернуться с коня, не то того, что нечто перевернётся внутри.

Глава 28. Высказывание

— Вы, дорогие мои, без сомнения, знаете, что произошло, — многоуважаемый глава Академии господин Пржеславский заложил руки за спину. — Думаете, вы совершаете переворот? Ах, юные мои господа! — он издал добродушный смешок. — Разве что в собственной жизни, поскольку с тем из вас, чья причастность к случившемуся будет обнаружена, Академии, увы, придётся расстаться.

— А вам, следовательно, придётся расстаться со стипендией и койкой, — подхватил строгий секретарь Кривет. — Не с худшими стипендией и койкой в городе, подчеркну. Подумайте, стоит ли ваше высказывание того, чтобы рисковать положением йихинского студента?

— Высказывание… Вы небось почитаете себя идейными? Но содержание ваших опусов можно сыскать в любой городской сплетне. Всё, чего вы добьётесь, — это бросите тень на Академию и своих однокашников да получите частную аудиенцию у Охраны Петерберга, — Пржеславский иронически поднял брови, и в зале невольно рассмеялись. — Конечно, я понимаю, что у всякого свои плотские фантазии, но, дорогие мои, давайте-ка ходить за истязаниями в индивидуальном порядке, а?

Скопцов почувствовал, что краснеет. Вот ведь ирония: с одной стороны, казалось бы, во всём и дословно он был с господином Пржеславским согласен, а с другой — лениво-снисходительное его отношение почти обижало, поскольку, выходит, даже господин Пржеславский не понимал всей серьёзности произошедшего.

А произошло вот что: вчера поползли слухи, будто на север города подвозят строительные материалы, поскольку намереваются Петерберг в самом деле расширять. Скопцов знал, что генерал Стошев, устав препираться с другими, просто махнул рукой на налог и безотносительно к оному велел солдатам закладывать фундамент второго кольца казарм — ведь городу в любом случае требуется раздвигать границы, а с Городским советом можно будет договориться, когда строительство наберёт ход. Слухи же о том, что возводить новые казармы заставят всех трудоспособных петербержцев — принудительно, бесплатно, — бродили и того раньше, нарастали с каждым днём — крещендо, как сказали бы граф Набедренных или Золотце. А вчера достигли наконец пика.

То было вчера. Сегодня же утром, выйдя из общежития и жалея, что не захватил с собой перчатки, Скопцов шагу не успел сделать, как наткнулся на неё.

На листовку. А потом ещё на одну, и ещё. Листовки висели по всему Людскому — отпечатанные кем-то, неаккуратно наклеенные на каждую дверь — и каждая из них кричала: «Долой Охрану Петерберга!».

Скопцов кинулся было их снимать, но тотчас понял, что это бессмысленно. Все уже видели, все уже обсуждали, все уже косятся на него за попытку сорвать кое-как налепленную бумагу. Будто это он, Скопцов, делает что дурное! Будто он один понимает, чем могут быть чреваты нападки на Охрану Петерберга! Когда Скопцов дошёл до Академии, та не гудела даже — ныла, как колокол, готовый побежать трещиной от заключённой в нём энергии. Первая лекция прошла в штатном порядке, но уже вторая оборвалась — господин Пржеславский и секретарь Кривет собрали всех имевшихся студентов и вольнослушателей в большом зале (который отпирался обычно только в последний день семестра) и объяснили то, что хотел бы объяснить неведомым мятежникам сам Скопцов: это не высказывание, не переворот, не жест. Направленная против Охраны Петерберга листовка — это лишь способ запятнать Академию и разозлить солдат.

Разозлить единственную вооружённую силу этого города.

Как можно совершить подобную глупость?!

Не говоря уж о том, что в листовке была написана откровенная ложь — а если и не ложь, то сплошные передёргивания.

Эй, петербержец!

Нравится тебе платить за то, что ты решил СПЕРВА выучиться, а потом уж заводить жену?

Нравится БЕСПЛАТНО строить дома тем, кто ходит при оружии? Вооружённым МУЖЛАНАМ, знающим только покер и шлюх?

Сегодня ты строишь им дом, завтра подносишь еду, послезавтра — ЧИСТИШЬ САПОГИ.

Сегодня ты учишь историю, медицину и математику, а они — как сломать тебе руки и ноги, если ты косо на них посмотришь.

Охрана Петерберга ПАРАЗИТИРУЕТ на нашем городе, НЕ ДАЁТ свободно вздохнуть, НАСИЛУЕТ наших женщин, ПЫТАЕТ наших мужчин. Охрана Петерберга — это то, почему ты до сих пор не видел текущей в двадцати километрах от города Межевки. На ружья Охраны Петерберга пойдут твои налоги.

Хочешь жить спокойно?

Хочешь научиться плавать?

Долой Охрану Петерберга!

Дети Революции

Смешно! Скопцову буквально-таки хотелось отыскать этих «детей революции» и объяснить им, что, нет, налоги не пойдут на ружья Охране Петерберга, и знают в ней не только покер и шлюх, и агрессия, которая действительно иногда от солдат исходит, как раз подобными бумагами и провоцируется…

— В общем, дорогие мои, — заключил господин Пржеславский, — думается мне, что подобает вам за такие грехи наказание. Поэтому сегодня никаких лекций больше не будет, а будут вместо этого студенты Академии Йихина ходить по городу Петербергу и снимать со стен листовки, все до одной.

— Да это ж не мы! — закричали из конца аудитории.

— Не вы? А мне почему-то кажется, что именно вы, — Пржеславский поднял над головой листовку, — иначе как вот это оказалось наклеено внутри Академии? А? Впрочем, если и не вы — может быть и такой казус — отвечать всё равно вам. Да, да, и нечего шуметь! Академия — в Людском районе заведение главное, а студенты, известное дело, все дурни. А значит, дорогие мои, даже если бумажки расклеили не вы, подумают всё равно на вас. И ваше дело — от подозрений очиститься. Учтите: узнаю, кто отлынивал, — до весны будете снег со ступеней Академии мести. А теперь шагом марш!

И студенты Исторической Академии имени Йихина, в том числе молодые аристократы, дети богатейших купеческих семей и выходцы из самых интеллигентных домов, растеклись по Людскому району снимать листовки. Конечно, на деле, как оно и бывает, за листовками растеклась разве что четверть, а другие нашли себе дела поинтереснее, но Скопцов уклоняться не стал: ему эти проклятые бумажки сдирать было только в радость.

Направился он на запад, в сторону Порта — там Людской чуть сужался вросшими друг в друга домами и рассыпался путаницей совсем уж тоненьких улочек, тихих тупиков, хитро затаившихся арок да ступенек, вдруг взбирающихся прямиком на крышу какого-нибудь флигелька. Тут легко было заблудиться, а листовок почти не имелось — видимо, неведомые писаки не пожелали плутать замороченными переходами. Или писака? Представить в стенах Академии целый мятежный кружок почему-то было сложно.

Нет, не то чтобы Скопцову казалось, что бунтовать нет причин.

В одном из безымянных переулочков, которому уж точно полагалось бы оказаться безлюдным, Скопцов заметил Золотце — тот замер на лесенке с кудрявыми литыми перильцами и изучал листовку. Скопцов только-только на эту улицу вывернул, а всё ж готов был поклясться, что Золотце стоит здесь не первую уже минуту — читает, перечитывает и во что-то пытается вдуматься.

Приметив однокашника, Золотце заулыбался и приветливо помахал. Дальше они пошли вместе, но вскоре стало ясно, что искать больше нечего: если на самых узеньких тропках Петерберга и имелись листовки, полчище студентов с ними уже разобралось. Со срисованной с графа Набедренных галантностью Золотце помог Скопцову перебраться по совсем уж шаткому мостику, перекинутому от одной лестницы к другой, и они, не сговариваясь, направились в сторону Академии.

— Господин Золотце, подобная рассеянность к лицу разве что графу, — Скопцов аккуратно тронул его за плечо. — Что с вами?

— Я думаю, вы и сами догадываетесь. Готов поручиться, нас с вами мучает один и тот же вопрос.

Скопцов уставился на целый букет листовок в своих руках, и ему стало почти совестно. Те, наверное, были набраны на машинке (какая типография возьмётся?), развесивший их потратил немало сил — затем только, чтобы студенты Академии в полчаса всё сняли, не оставив и следа.

— Автор этого воззвания ведь явно полагал, что действует во благо, — принялся зачем-то объяснять Скопцов. — Конечно, Охрану Петерберга легко не любить… Но до чего же наивен листовочник! Как же он не догадывается, что делает только хуже? Вернее, надеюсь, сделал бы. Надеюсь, никто из солдат не успел этого увидеть.

Золотце обернулся с неясным любопытством:

— Видите ли, господин Скопцов… Я, быть может, сейчас сочиняю и наговариваю, но меня терзает подозрение, не поделиться которым — пытка, а поделиться я не решаюсь. Позволю себе сказать лишь, что есть человек, который мог найти время на такие вот занятия.

— Как, у вас имеются подозрения?! — всполошился Скопцов. — Это очень важно, это ведь может разрешить всю ситуацию — если, конечно, вы не ошибаетесь…

Золотце остановился, и на лице его неожиданно проступила какая-то резкость, будто ему очень важно было получить ответ на следующий свой вопрос, и ответ правдивый, правильный:

— А что, господин Скопцов, по-вашему, в таком случае следует делать? — несмотря на сменившееся выражение, говорил Золотце ласково, почти мурлыкал. — Если, положим, листовочник этот в самом деле мне знаком и подозрения мои оправдаются? Отдать его на суд Охране Петерберга?

— Ах, разве вы не знаете, какой у Охраны Петерберга суд! — Скопцов сложил руки на груди. — Нет, я не думаю… Я думаю, что у того, кто расклеил листовки, просто наболело. Разве его сложно понять? Я бы… предложил найти его, объяснить. Он, наверное, не догадывается, что делает хуже.

— Вы это уже говорили, — лицо Золотца снова смягчилось, и он ускорил шаг.

Возле Академии, к которой они вскоре возвратились, было на удивление пусто, но не прошло и двадцати минут, как им повстречалась привычная компания из «Пёсьего двора». Хэр Ройш вышел на крыльцо с книгой в руках, и стало ясно, что листовок он не собирал и собирать не собирался; из ближайшего переулка в облаке сложенных из всё тех же листовок голубей выплыли граф Набедренных, За’Бэй и префект Мальвин; Валов, Драмин и Приблев, кажется, препирались на предмет того, что не следовало и начинать, поскольку они, вольнослушатели, тут вовсе ни при чём.

Скопцов задумчиво наблюдал, как Гныщевич приближается к Академии с Плетью, но без графа Метелина; в голове мелькнуло даже нелепое подозрение — ведь, право, отношения Метелина с Охраной Петерберга были по меньшей мере сложными. Робко озвученное подозрение Гныщевич, судя по всему, сперва не разобрал, а потом без смеха отверг.

— Не ходил прошлой ночью Метелин по городу с листовками, non. Сегодня? Сегодня его нет. И завтра не будет.

Было совершенно ясно, что что-то случилось, что это тот самый момент, когда следует аккуратно расспросить и проявить поддержку, но Скопцов не решился. Гныщевич был очень бледен и, кажется, давно не спал; навязываться усталому человеку — услуга сомнительная.

Последним к Академии явился Хикеракли. Скопцов, надо отметить, в последнее время видел его куда меньше, чем привык. Но в этом не имелось ничего дурного, напротив: Хикеракли, начавший было прикладываться к бальзаму чересчур уж любовно, после того неприятного казуса в «Пёсьем дворе» будто встряхнулся, очнулся и вспомнил, каково это — бегать по городу, ног не чуя.

Скопцов полагал, что перемена сия — к лучшему. Ему уже позже растолковали, кем был рыжий мальчик, что убежал тогда из «Пёсьего двора» почти в слезах, да и Хикеракли разобрался задним числом. И, кажется, усовестился; кажется, мальчика — Тимофей его звали — он сумел отыскать, примириться с ним. Тимофей был весьма застенчив, и Хикеракли взял его под опеку, как брал когда-то и самого Скопцова; вот и сейчас они вернулись к Академии вместе, хоть и выглядело это в некоторой степени странновато. Неловко было признавать, но Скопцову всё мерещилось, будто Тимофею опека совершенно не нужна, тяготит его даже.

Но так казалось со стороны, а со стороны всегда кажется неверно.

И конечно, когда привычная компания сама собой повстречалась, привычным же образом их потянуло в «Пёсий двор». В «Пёсьем дворе» пришедших, оказывается, уже ожидал стол.

А за столом ожидал Веня.

Веня Скопцова смущал. Сколько бы ни убеждали его, что всякая работа хороша, а уж такая — тем более полезна, принять добровольную продажу тела у него никак не выходило. А Веня к тому же держался с некоторым вызовом — а точнее, держался он абсолютно спокойно, но зато решился ходить в Академию и называться вольнослушателем, а в том уже имелся вызов, верно?

Думать дурное о человеке только за то, что судьба его сложилась трагично, было чрезвычайно нехорошо, но стоило компании войти в «Пёсий двор» и заметить Веню, Скопцов вдруг разгадал, о ком говорил Золотце. Он, наверное, ни за что не сумел бы объяснить, как именно это почувствовал; может, промелькнуло что у друга на лице, а может, просто заговорила собственная предвзятость.

Как бы то ни было, когда все расселись, Золотце, постучав немного костяшками по столешнице, уткнулся в Веню неприятным взглядом. Веня не заметил: он с вежливым удивлением рассматривал сложенных из листовок голубей, которых рассыпал перед ним опустившийся по правую руку граф Набедренных.

— …Итого — два с лишним часа долой просто из-за прихоти Пржеславского, — бушевал Валов.

— Коля, ты меня в шок повергаешь, — хмыкнул Хикеракли. — Тебя, как вижу, то возмущает-с, что твоё бесценное время кто-то опять разменял на глупости. Как можно быть всегда таким одинаковым, Коля?

Рыжий Тимофей что-то пробормотал, но Скопцов не разобрал, что именно — зато отчётливо услышал, как стукнули в последний раз о стол пальцы Золотца и повисла под ними маленькая и никому более неважная тишина.

— Граф, — позвал тот, но граф Набедренных был слишком занят Веней и бумажными голубями. — Граф! Леший вас…

Тишина вырвалась из-под пальцев и вдруг захватила оба сдвинутых стола: как-то сами собой все обратили внимание, что Золотце мягко, но всё же бранится на графа, и онемели. Даже Валов прервал свою речь, а Хикеракли не стал искать остроумных комментариев.

— Что с вами, мой друг? — опомнился граф, упустивший, впрочем, всеобщее напряжение.

— Не выспался, ваш старый лакей всё под дверью шаркал, — буркнул Золотце, а потом приподнял подбородок и заговорил громче, обращаясь ко всем: — Господа, хочу поведать вам скучную историю с предполагаемо занимательным финалом. За который я, правда, не поручусь, — он снова помолчал. — История моя заключается всего лишь в том, что я сегодня ночевал в особняке графа Набедренных — мы все вчера долго кружили, не поверите, по Ссаным Тряпкам, у За’Бэя там приятели… Впрочем, неважно. Важно, что граф позвал нас на ночь к себе, и это было более чем уместно, мы с господином За’Бэем приглашение благодарно приняли, а Веня — добрый день, Веня; вы ведь с ним хоть немного знакомы, господа? — так вот, Веня ночевать с нами отказался, хотя граф его что только не умолял, — Золотце сверкнул глазами в сторону графа. — Господина За’Бэя же, как вы наверняка знаете, вежливость иногда подводит, он у нас человек прямой. Вот он вчера и пошутил в лоб: вам, мол, Веня, на службу с раннего утра? А Веня ничуть не оскорбился, но ответил со значением, что да, мол, с раннего утра, но вовсе не на службу, а по делам в Людской. По важнейшим, самым безотлагательным делам. — Золотце говорил без настоящей злобы, но очень едко. — Плугом по болоту, конечно, писано, я всё понимаю. Но и вы меня, господа, поймите: будто много среди вас тех, кто ещё не упрекал меня в, гм, романном мышлении. Демонстрирую чистейший образец.

В этом монологе сквозило столько не слишком скрываемой ревности, что Скопцов немедленно простил весь яд, тем более что и яд-то был неядовитый; ему только жаль стало, что граф таких тонкостей, наверное, не разглядит. Хикеракли изобразил вялую овацию, но прочие промолчали, дружно впившись глазами в Веню. Тот, к чести его будь сказано, не шевельнулся и не позволил себе чересчур ироничной улыбки; когда он заговорил, почуять в его голосе насмешку было очень непросто:

— Верно ли я вас понимаю, господин Золотце? Вы сейчас… высказываете предположение о том, что это, — Веня аккуратно поднял на ладони бумажного голубя, — моих рук дело?

— Да, — просто и с каким-то несвойственным ему упрямством ответил Золотце.

— По всей видимости, — не меняясь в лице продолжил Веня, — я единственный в Петерберге человек, что был вчера ночью в Людском и о чьей непосредственной деятельности вы ничего не знаете.

За то время, что он говорил, Золотце успел совладать с собой и натянуть почти симметричную маску иронического спокойствия.

— Позволите отчасти стилистический, отчасти фактический совет? Ну, от обладателя романного мышления, — усмехнулся он. — Ежели вы таким вот образом отрицаете свою причастность, это вы зря: штамп. А ежели, вообразим на мгновенье, пытаетесь оставить всем нам пространство для размышлений, то тоже зря. Сюжетные повороты слишком передерживать не стоит — аудитория может и заскучать.

Ответил — впрочем, не на эту реплику, а на давешнюю — вновь очнувшийся граф:

— Мой друг, вы, верно, и в самом деле дурно выспались. Простите великодушно за старого лакея, он невыносим и не поддаётся перевоспитанию, — извинялся он очень искренне. — Не позволяйте же раздражению портить всем нам день.

— Куда уж дальше портить, — пробормотал Валов.

— Просто ты пессимист, Коля, — немедленно влез Хикеракли, — а вот мой день с каждым словом становится только интереснее. Так что вы продолжайте, господа, продолжайте, не стесняйтесь ничуть! И главное, чтобы ненароком не сбиться, не думайте о том, сколько человек наипристальнейше глядят на вашу, гм…

— Catfight, — подсказал Гныщевич.

Золотце засверкал глазами пуще прежнего, Веня же выслушал эти почти оскорбления с достоинством, после чего покаянно склонил голову — вот только в его извинениях искренности не было ни капли:

— Простите, господа, я заигрался. Несколько неожиданно было так скоро услышать прямые обвинения. Простите и вы, господин Золотце, за неуместное кокетство. Вы совершенно правы, и это, — он смял бумажного голубя в пальцах, — дело рук именно моих.

Скопцов не поверил своим ушам. Листовочник наверняка мнил, что действует во благо; сам Скопцов весь день повторял эти слова вовсе не затем, чтобы себя убедить: иного на ум и не приходило. Но применить сию веру к Вене было, наверное, труднее всего — может, из-за театральности его тона, а может, из-за того, как неприятно резанула мысль: он сидел здесь, за столом в «Пёсьем дворе», и ждал их всех — хотел полюбоваться на реакцию!

— Но зачем?! — вскричал Скопцов.

— Зачем? — Веня обернулся к нему с удивлением, в котором будто бы не было притворства. — Но вы ведь все говорите, что нужно что-то менять. Вы всё время только об этом и говорите. Насколько я сумел понять, разговоры сии не с налога начались — не первый день вы твердите, и твердите, и твердите… А я решил наконец-то хоть что-нибудь сделать.

— Но не нападать же на Охрану Петерберга! — Скопцов схватился за сердце. — Зачем, зачем трогать её? В этом нет ничего, кроме опасности!

— Как любопытно, что вы спрашиваете «зачем», а не «за что», — снисходительно и жестоко улыбнулся Веня. — Я не могу сказать, что всерьёз планировал первый шаг. Мне всего лишь показалось, что Охрана Петерберга — самая большая боль этого города.

— Так, господа, это решительно требует выпивки. Пива! — воззвал к кабатчику За’Бэй.

Золотце привстал и не без яда раскланялся — он, мол, и прав оказался, и бесплатное развлечение всем присутствующим раздобыл. Граф несколько ошарашенно созерцал Веню, но молчал.

Скопцов же, наоборот, молчать не мог.

— Простите, но вы, полагаю, не вполне сознаёте… «Боль этого города»? Боль случится, если Охрана решит, что некие настроения следует подавить — и леший знает, какие методы они предпочтут! И это если говорить о системных действиях, а если — знаете, отыскать вас и избить много ума не надо, и безрассудно исключать… Ведь они же тоже люди, они могут обидеться, только их обида куда страшнее нашей!

— Видите, господин Скворцов, — нажим в Венином голосе был выверенным и аккуратным, — даже вы их боитесь. Разве это не доказывает нагляднейшим образом, что я прав?

— Да скажите же ему кто-нибудь! — взмолился Скопцов.

Он ожидал всякого — пусть бы неловкой и некрасивой паузы после своей просьбы, но никак не мог вообразить, что ответ вновь заставит его усомниться в своём слухе:

— Ты прости, но я тебе скажу, — бухнул Валов, — он прав. Прав. Сколько можно пьянствовать по кабакам и рассказывать друг другу, какие мы умные, а Четвёртый Патриархат глупый? Это унизительно, в конце концов! Я согласен с тем, что высказываться надо публично, а за слова свои — отвечать.

— Вот только одно дело — Четвёртый Патриархат, а другое — Охрана Петерберга, которая придёт к тебе домой и твои же ноги совершенно бесславно переломает, — заметил Драмин, — чем и закончится высказывание.

Веня выдохнул короткий смешок.

— Вы не находите, что ноги вам ломает не Охрана Петерберга, а страх перед ней?

Драмин хотел было что-то ответить и ему, но ответ прервал заливистый хохот Гныщевича.

— Quelle absurdité! Сломанные ноги? Боль? Страх? Мальчики мои, не хочу вас расстраивать, но это были всего лишь бумажки. Бумажки, которые давно уже сняли, никто и не заметил! А вы тут всерьёз обсуждаете — со стороны не грех подумать, будто в Петерберге и правда произошёл некий incident, — он хлопнул ладонью по столу и прибавил с неожиданным ожесточением: — Но это чушь и ерунда, о которой через два дня все забудут.

— Я бы не спешил так с выводами, — снизошёл наконец до беседы хэр Ройш, и Скопцов мысленно ухватился за него как за источник здравости. — Пока вы столь любезно исполняли поручение господина Пржеславского, я предпочёл остаться в стенах Академии и понаблюдать за ним самим. У меня нет конкретных сведений, но одно я могу сказать с уверенностью: он вовсе не так спокоен, как пытался представить студентам. Я бы предположил, что до Охраны Петерберга успели дойти либо листовки, либо как минимум весть о них.

Скопцов снова схватился, теперь уже за голову — но, видимо, сегодня мир решил его не щадить.

Дальнейших слов хэра Ройша он бы тоже предугадать не сумел.

— И это хорошо, — сложил пальцы домиком тот. — Хорошо, что так вышло. Не буду кривить душой: прежде я не задумывался, сколь сильно действует на людей изложение в письменном виде слов, которые и без того бесконечно звучат в виде устном. Это ведь довольно абсурдно, не находите? И я полагаю, что крайне расточительно было бы этим не воспользоваться.

— Вы собираетесь и сами стать листовочником? Вы? — не то изумился, не то возмутился Мальвин.

— Мы все собираемся. Повторю за господином Валовым: сколько можно болтать, когда план действий сам находит нас? Вы, Веня, поступили очень мудро, подписав листовку неким названием во множественном числе. «Дети Революции» — звучит глупо, но организованно. Думаю, потому господин Пржеславский и обеспокоился, что ему не нравится идея организованного мятежного кружка. Если же объявятся, скажем, десять кружков, обеспокоится и Городской совет.

— Остальные районы! — подпрыгнул Золотце, и Скопцов почувствовал, как его самого буквально окатило волной неожиданного и в то же время знакомого золотцевского вдохновения. — Многоуважаемый глава Академии, конечно, переживает за Академию и студентов Академии. И он прав, прав — будто мы сами не переживаем, что нас заденет разбирательствами. Но если… если поторопиться, если написать нечто другое и развесить в некоем другом месте, возникнет иллюзия…

— Каждому району — по своему мятежному кружку? — Хикеракли задумчиво прищурился, словно уже прикидывая выигрышные точки. — Нет, мало-с, надо бы вразнобой. Но зато каков простор для, как говорится, фантазий! «Утомлённые петербержцы», «истинные мятежники», «кружок протеста», «клуб пессимистов», «революционный комитет»… а в Усадьбах, на особняках-то аристократических, следует подписываться «представьте себе, нам тоже что-то не нравится».

— Но чего вы этим намереваетесь добиться? — строго, экзаменационно спросил Мальвин.

— Если Городской совет сочтёт, что организованных и активных сил, недовольных теми или иными аспектами своего положения, в Петерберге куда больше, чем в действительности, он будет вынужден что-то предпринять, — ответил хэр Ройш, — и мне, по правде говоря, любопытно что. Я никого не неволю.

— Вы очень доверчивы, — вдруг тихо произнёс рыжий Тимофей; называть хэра Ройша доверчивым было… экстравагантно, и к нему немедленно обратились взоры. Тимофей побледнел, сглотнул, но продолжил: — Ведь кому-нибудь из присутствующих достаточно просто вас выдать.

Хэр Ройш небрежно махнул длинными пальцами.

— Информация о фальсификации — это всего лишь информация. Слова в листовках — тоже. Каким из этих сведений поверит Городской совет, зависит от меры их тревожности — а именно это и покажет, насколько серьёзным они полагают действительно существующее недовольство.

— Хикеракли тут предложил много вариантов, — Валов потёр лоб, — и можно придумать ещё больше. Но какой из них настоящий? Который из этих кружков — мы?

— Мне кажется, вы не вполне уловили суть затеи, — вежливо отозвался Золотце. — Настоящего — нет.

— Нет, я понял, о чём говорит хэр Ройш. И я не согласен. Если уж выступать против существующей политики, то выступать честно. Повесить листовку на Академию, повесить её на свой дом. — Валов хлопнул кружкой по столу, прерывая возражения. — Если хотите, создавайте свои вымышленные силы сколько влезет. А я устал пустословить. Я хочу говорить на самом деле. И я не заставляю вас вешать листовки на собственные двери, просто для меня быть трусом неприемлемо.

А Скопцов слушал друга своего не самого раннего, но всё-таки детства и понимал, что взвешенная здравость никому здесь не нужна. Он не стал спорить вслух: теперь, после слов Валова, это и правда звучало бы подло, мелко; звучало бы как самооправдание.

— Пусть будет «Революционный Комитет», — За’Бэй выпустил пушистое кольцо дыма и лукаво глянул через него на Валова, — чем солиднее название, тем вернее успех!

Но это не было самооправданием. Скопцов прекрасно видел, что делают его друзья, и в то же время по-прежнему отказывался верить ушам, глазам, сердцу. Потому, наверное, и молчал: казалось, что из-за этого и они ему ни за что не поверят — не поверят, что он боится за них, что он знает нравы Охраны Петерберга, что может даже представить себе реакцию Городского совета.

Тем более что где-то глубоко в душе Скопцов и сам, наверное, не до конца себе верил. Всё, что говорил Валов, звучало просто, прямо и правильно — и разве могут опасения, пусть бы и всецело здравые, быть важнее честности с самим собой? И если ты устал молчать и пустословить, разве не означает это, что пришло время говорить вслух?

Лишь куда позже, вечером того дня, уже почти засыпая, Скопцов сообразил, что запальчивые речи друзей заставили и его мыслить в пределах ложной дихотомии.

Ведь если ты устал молчать, а говорить опасно, то всегда можно отыскать третий путь — компромиссный, как идея сдвинуть столы, когда друзья твои расселись по разным углам.

Глава 29. Кораблик

Путь от Академии до дома Валова был совсем недолгим: как за Большой Скопнический вывернешь, так прямые, жестяными табличками украшенные улицы Припортового района тебя сами поведут. Припортовый район сбоку Шолоховской рощей подпёрт, а носом прямо в железную дорогу да Грузовой порт утыкается — тут всё дельно, скромно и непременно с кораблями, даже на фонарях повсюду чугунные якорьки.

Когда Хикеракли был ещё совсем маленький, любили они с Драминым на эти якорьки что-нибудь понакалывать. Ежели настроение доброе, так сказать, милосердное, то можно флажки, чтобы получалось красиво, а ежели кто обидел — можно натащить дешёвой рыбы и развешивать её. В жаркую погоду гнильём уж часа через два тянуть начинает!

Хорошо было тогда, маленьким-то. Всё-то в жизни происходило само, по другими людьми взведённым, так сказать, механизмам, а потому никаких ничему объяснений не требовалось: ежели хочется на фонарь вывесить рыбину, то уж, конечно, надо вешать, и нечего тут.

А сейчас только и остаётся, что голову задрать да прикидывать: что, нешто отныне гражданский долг велит на эти якорьки листовки накалывать?

Да только зачем?

Хикеракли затем и шёл сегодня пить с Валовым, чтобы выяснить у того, к чему это всё давешнее было — стук по столу, крики о честности и прочее. То есть он, так сказать, правда надумал против любезного своего отечества пойти? Может, ему бабу-с? Ну и всё такое прочее.

Пиная брусчатку, думал Хикеракли и о том, что кто б его самого спросил, зачем он. Вот, в частности, зачем таскает с собой по Валовым и прочим Тимофея, у которого поперёк всего лица большими и отчётливыми, как на листовке, буквами выписано, что ни-че-го-шень-ки ему такого не требуется.

Ну и, раз уж так любезно беседа зашла, заодно и Тимофея спросить, собственно, он-то зачем соглашается.

С Хикеракли-то, положим, ещё кой-чего понять можно. Он, Хикеракли, человек незлой, он редко кому дурного хочет. И тогда, в «Пёсьем дворе» по пьяни паясничая, как-то совершенно он не задумался о том, что паясничаний его, как говорится, объект может разобидеться. Вроде ведь негоже человека на пустом месте обижать, даже если и сам дурак? Ну, извиниться дело нехитрое: выспросил у хэра Ройша, кто это вообще такой, подкараулил на лекции, расшаркался-раскланялся. Тимофей выслушал, покивал — мол, да, я дурак, да, извиняйте-с и вы меня.

А дальше вышло что-то эдакое, чего Хикеракли в себе сам не понял. Как-то его зацепило, а то ли даже и обидело, сколь формально ему Тимофей покивал. Да, вот в этом, пожалуй, и дело: ведь видно же, когда человек на словах одно говорит, а сам вовсе о другом-своём думает!

Пригласил по этому поводу Хикеракли Тимофея погулять. Тот сказал да. Погуляли. Потом пригласил с Драминым и Валовым посидеть. Тот сказал да. Посидели. И так оно как-то и повелось, что Хикеракли всегда зовёт, Тимофей всегда соглашается, кивает да на встречи является, а легче при этом совершенно, вот со-вер-шен-но не становится! И всё никак не выходило в толк взять: если Тимофею нравится, почему ж он всегда такой весь бледный, молчаливый, скучный, будто совсем о другом мечтает?

А ежели не нравится, если другого хочется, зачем кивает тогда?

А главное, главное-то: ежели сам Хикеракли видит, что ему здесь не слишком рады, что ж никак отвязаться не может, человека в покое оставить?

Вот и сегодня от Академии до дома Валова шли они вместе, вдвоём. Обычно на таких дорогах Хикеракли всё говорил, а Тимофей кивал сосредоточенно, но сегодня как-то оно не складывалось — есть ведь и пределы щебету в пустоту! Так что шагал Хикеракли молча, только лишь изредка на своего спутника поглядывая.

Тимофей был выше Хикеракли, но лишь чуть, телом субтилен, волосами рыж, как твиров бальзам, и как твиров же бальзам неожиданно резок в движениях. Было в нём что-то такое дёрганое, как будто он вовсе не в переносном понимании всё детство провёл в цепях, да так толком ходить и не научился, перемещался теперь как на ходулях. На ходулях говорил, на ходулях принимал извинения, на ходулях повязывал с утра под круглым воротничком аккуратный бант.

Вот это-то, наверное, покоя и не давало.

Когда видишь колченогого, всё внутри ведь так и тянется научить его самому ходить.

— Эй, Тимка, сколько я тебя уже знаю, месяц-то набежит? Набежит наверняка. Вот, а я за месяц всё про человека понять умею. Хочешь про тебя кой-чего расскажу?

Тимофей вежливо и незаинтересованно повернул лицо.

— Я за этот месяц ни разу — ни разочку! — не видел, чтобы ты улыбался.

Ну уж, конечно, ждать, что он на это скажет чего или тем более заулыбается, было б делом никуда не годившимся — Тимофей только приподнял презрительно брови, а потом будто смутился. Чем-то сразу повеяло метелинским: вроде и тянет быть эдаким величаво-аристократическим, да никак не полагается.

Но вот опять-таки: почему не полагается? Кто сказал, где указ подписанный? В одной только голове тимофеевской, известное дело.

Загадочная она вся, голова эта.

— А что, Тимка, хотел бы ты быть оскопистом?

Тимофей вспыхнул мгновенно — белейшая, как у всех рыжих, кожа пошла бурыми пятнами. Тут и спорить ни с кем не надо, чтоб сообразить, как он, небось, кожу свою за такую тягу к предательству ненавидит.

— С чего ты взял такую глупость?

— Да с того хотя б, что вот ежели б я велел ко мне выкать, а не по-людски разговаривать, тебе б и не надо было в жизни большего счастья. Ты не подумай, я с понятием. Церемоний хочется да ритуалов, а? Но ведь за ними ж людей не видно. Тебе что, люди так противны?

— Некоторые, — помолчав, откликнулся Тимофей, и как-то Хикеракли ни на миг не усомнился в том, кого он имеет в виду, что называется, конкретного.

— Не-е-екоторые, — протянул он задумчиво. — А чего ж ты тогда с теми, которые не противны, не водишься, а водишься вместо этого со мной?

— Вовсе не «вместо». О разных плоскостях речь идёт, — качнул головой Тимофей, а потом вдруг будто спохватился и заговорил быстро, с обидой почти: — Зачем тебе так ставить вопрос? Хочешь, чтобы я унизился признанием, будто меня, куда хочется, не зовут? Но такое признание бы и тебя ведь унизило. Транзитивно, так сказать. Ну и зачем?

— Ско-о-олько унижения в жизни, — развёл руками Хикеракли, — страх какой, на улицу не выйдешь. А что, ежели б позвали, был бы ты счастлив?

— Думаешь, так хорош комический эффект от постоянного использования слов не по делу? «Вместо», «счастлив» — всё ведь не так. И отлично ты это понимаешь, но почему-то передёргиваешь, — огрызнулся Тимофей. — Если я осмеливаюсь сказать «унижение», я именно то и имею в виду. А ты, спрашивается, что подразумеваешь, толкуя про «счастье»? Разве ж в самом деле счастье? По-моему, опять ерунду.

— Счастье у каждого своё. Так ли тут важно разводить тер-ми-но-ло-ги-ю? — Хикеракли покосился на собеседника, но тот обратно был больше сосредоточен, чем зол. — Когда счастлив окажешься, так непременно почувствуешь, уж будь спокоен. Да только разве ты не тем занят, что зелёную траву себе на том берегу вырисовываешь? Я ж вижу, какими ты глазами на Веню смотришь. С зависти вот тоже зелёными, — прихмыкнул Хикеракли. — А зачем? Чего у него такого есть, какого тебя лишили? Графья перед ним двери открывают, это да. Что, неужто в одних только церемонии да ритуале дело? Я тебе потому говорю, что пустое это — городить себе всяческие фантомы. Фантомы — они в живое никогда не обращаются.

Тимофей смутился, будто что-то такое Хикеракли сказал, чего он и не знал вовсе. Или наоборот: знал слишком хорошо, крутил-обдумывал; в общем, как-никак, а всё ж таки задело его. Потому-то и не было ничего удивительного в том, что ответил Тимофей медленно, по слову, спустив куда-то на сторону всё своё раздражение:

— Давай ещё немного о терминологии? Ты говоришь «фантомы», а я бы сказал «идеалы», — он помолчал, борясь с собой и пытаясь изо всех сил задавить нелепую свою откровенность, но та, как всегда и бывает, вырвалась-таки: — Знаешь, я ведь в Академию поступил, как раз, если по-твоему, «фантомом» увлёкшись. И конечно, в первые же дни разочаровался, стоило только вблизи посмотреть. Но ведь если разочарование отбросить, получается, что без «фантома» было бы только хуже! Вообще ничего бы не было без «фантома». И не только у меня, а у любого человека. Всё что угодно — вот та же Академия — издалека производит впечатление более блестящее, чем заслуживает. Но если бы не этот самый блеск, который ты полагаешь ложным, люди бы вовсе ни к чему достойному не тянулись и жили бы в скотстве. Поэтому, Хикеракли, не «фантомы», а всё ж таки «идеалы».

— Страшные ты вещи, Тимка, говоришь — по тебе получается, что участь людская — всю жизнь, как тот козёл, за морковкой гоняться, да и зная к тому в придачу, что нет её, морковки-то, вовсе. Да на кой жизнь такая? Как по мне, то ты вот рыжий, а я не рыжий, и это жизнь и есть. Или вон, смотри, на доме табличка заржавела — это тоже жизнь, а никакое не скотство. А главное — ежели ж ты понимаешь, что блеск — он в глазах твоих, а вовсе не в самом деле, то тем более — как можешь хоть тому же Вене завидовать? Уж всяко же догадываешься, что у него там, под блеском, радости мало.

— Да что ты вцепился мёртвой хваткой в мою якобы зависть Вене? — снова огрызнулся Тимофей. — С чего это тебе так важно?

Да вот хотел бы и сам Хикеракли понять, с чего, а не выходило. Тут, наверное, то, о чём он самым первым сказал, — что не улыбается Тимофей никогда, — главное, но, с другой стороны, и это ведь не объяснение.

— Ты несчастный очень, Тимка, — пробормотал Хикеракли, — и не так несчастный, как сам думаешь. Я, знаешь, всякого видел. Вот хэр Ройш, например, он ведь тоже по-своему очень несчастный, потому что одинокий и никого во всём свете не любит. Но ты-то не такой, как он. Что зависть к Вене и желание быть поближе к графу Набедренных ты себе сдуру сочинил — это я вижу. А вот вместо чего это всё, чего тебе на самом деле не хватает, понять не могу. Я, знаешь, редко не могу понять! — бравурно прибавил Хикеракли, потрясая кулаком. — Вот уж два года в Академии учусь — и всем жизнь устроил, а тебе не выходит-с. Мне, если хочешь, оно обидно.

Тимофей на такое признание посмотрел одновременно благодарно и снисходительно — мол, конечно, где тебе меня понять. Согрело, значит, ему самолюбие.

А хоть бы и так. Хикеракли-то несложно, это ж он сам себе за каким-то лешим поставил такую, как говорится, задачу — помочь дураку.

— Да с тоски это всё, бесплодной и неразрешимой, — несколько картинно прикрыл глаза Тимофей. — Ты знаешь, что я сирота?

Знать-то Хикеракли знал, хоть и не от Тимофея, конечно. Про семью Ивиных, по сути, кто только в городе не слышал, больно уж у них планы на жизнь были, как сказали бы в Европах, королевские. Сиротские приюты — дело не новое, но у Ивиных всё устроилось чуть иначе: у них в приюте к детям, говорят, относились в самом деле почти как к собственным, разве что ввиду числа за каждым не уследишь. Но, в общем, не единые на всех неструганые лавки, а человеческий подход. Вот как Врат Валов взял к себе когда-то Драмина. И мудро это, если купечески-то подумать: взращивали себе молодое поколение, чтобы дело потом своим людям передавать и собственных отпрысков не только на верха ставить, а и на занятия попроще. Платить меньше, лояльность обеспечена — в общем, по уму к делу подошли, по-купечески, и денег вложиться не пожалели!

Да только сам Тимофей об этом рта не раскрывал. Ну конечно, противно ему быть чьим-то деловым вложением, тут и гадать не надо.

— Так вот: я сирота и о родителях своих никаких сведений не имею. Здесь уж можно о чём угодно фантазировать, в самом широком спектре — и не то чтобы я не фантазировал когда-то. Но это значения не имеет, поскольку совсем не от чего отталкиваться. Условия задачи таковы: родителей у меня нет, а потому меня взяли в чужой дом, кормили-одевали и воспитывали для дела. Чтобы я после пользу приносил, — выдохнул Тимофей. — А потом я встречаю человека, которого тоже явно взяли в чужой дом и явно же кормили-одевали для дела и пользы. С тем же хэром Ройшем я себя и сравнивать не буду, чего душу травить. А тут — могу сравнить. Доволен?

— И то есть только в том, выходит, разница, что его в шелка одевали, а тебя в лён? — не без недоумения переспросил Хикеракли. — Неправда это. Я, может, и поверю, что ты сам того не понимаешь, а всё равно неправда.

«Ну или ты пустой совсем», — хотел он прибавить, да сам себя почему-то оборвал. А вот почему: потому что спросит Тимофей, и, так сказать, вполне резонно, чего б и не пустой, а Хикеракли ответить не сумеет.

Просто так кажется.

— Вот и не надо было расспрашивать, — холодно отрезал Тимофей, будто мысли прочитав. — Все эти мелочи, все эти частности, всё, что вблизи, — это же грязь. В лучшем случае — кровь и пот, но чаще — грязь. Потому и не стоит оно разговоров, а терминология, теория, идеалы — стоят.

Хикеракли только плечами пожал — дурак малолетний и есть, авось со временем красивые картинки повыветрятся. Или, может, стоит вовсе не давить, не цепляться зазря; сейчас вот они до Валова дойдут, а Тимофей пить не умеет вовсе, старается отказаться, но убедить можно — вот там и поговорят по душам, по самым что ни на есть душенькам.

Так думал он, можно даже сказать, планировал, да только жизнь — она не только в том, что один рыжий, а другой полупихт, не только в подржавевшей табличке. Жизнь — она к иронии тянется.

Обиталище Валовых было по меркам Припортового района устроено щедро: занимали эти апартаменты целый первый этаж, имели две двери. Слева — жилая квартира, богатая, но обычная, а справа — мастерская со стёклами-витринами, напоказ то выставляющая, что Врат Валов не только чертежи чертить умеет, но и руками работает. Ну, работал-то там раньше преимущественно Драмин, да ещё пара подмастерьев имелась. Хлеба с этого инженеру Врату Валову перепадало не шибко, это он, так сказать, больше для виду. Негоже, считал, удаляться от работы руками, даже если ты самый что ни на есть старший инженер.

Хикеракли почему это всё в прошедшем времени сейчас подумал — да потому, что издалека ещё завидел, как во времени настоящем ощерились вдруг знакомые и родные окна-витрины битыми стёклами.

Он, конечно, побежал, да и Тимофея с собой за руку дёрнул. Закопчёные стены указывали, что недавно здесь отгорел небольшой пожар. Тут бы, кажется, в дверь постучать, но руки-ноги, как обычно у Хикеракли, сработали быстрей: сами сообразили, что внутри, может, кому помощь требуется, сиганули прямо через окно — только один из стеклянных зубьев по ладони и проехался.

Внутри помощь никому не требовалась. Телесная, в смысле. От мастерской осталось немного — станки без видимого ущерба опрокинулись, но вот всё деревянное разлетелось в горелые щепки, а от книг, которые тут тоже в некотором количестве прежде хранились, остались лишь поглоданные огнём корешки. Выкрашенные простыми белилами стены пошли пузырями, расслоившаяся краска стрелами упиралась в потолок, где жалко огрызались осколки скромных люстр. Посреди всего этого благолепия возвышался Валов — судя по чистоте пиджака, невредимый.

Стоял он к Хикеракли спиной, на шум внимания не обращал, а в руках сжимал обломки чего-то, что сразу рассмотреть не удалось.

— Папаша цел? — немедленно спросил Хикеракли, и Валов наконец-то повернул голову. На лице его читалось озлобленное недоумение, а в глазах — Хикеракли, опешивши, аж сглотнул — стояли слёзы.

— На службе, — рассеянно ответил Валов, протягивая вперёд обломки, которые сжимал в пальцах. — Помнишь эту штуку? Это ты тогда принёс, ему понравилось.

Хикеракли не без труда перевёл взгляд на обломки — и вспомнил, конечно.

Когда-то они были корабликом, который смастерил ему в незапамятные времена Драмин для запуска по Межевке; огонь съел паруса, но патриотичный флажок остался на единственной не переломившейся мачте и сейчас горделиво трепыхался, преувеличивая дрожь в руках Валова. Кораблик этот, как известно, тогда Хикеракли не пригодился, но он всё равно упрямо нашёл ему применение: притащил сей кустарный шедевр прямиком Врату Валову — доказать дабы, что Драмин руками ого-го какой специалист. Может, оно было и наивно, а Врат Валов проникся. И кораблик забрал, и Драмина.

— Я ж его всю жизнь ненавидел, — всё так же потерянно проговорил Валов, слабо взмахивая обломками, — он у меня отца отобрал. Не Драмин, а вот он. Потому, наверное, что Драмин-то хороший парень, а это… Как его отец тогда поставил на полку, всё хотелось сломать. Сколько это выходит? Тринадцать лет. А я тринадцать лет не трогал. Потому что Драмин хороший парень, да и корабль красивый, не заслуживает… А теперь и ломать-то, выходит, нечего.

Перекосившаяся внутренняя дверь со скрипом открылась, и в мастерскую из жилой части дома тихонько вошёл Тимофей — видать, предпочёл окнам обычные человеческие дороги, а те оказались незаперты. В руках он держал мучительно знакомый листок, испещрённый машинописью.

И тогда Хикеракли наконец-то всё понял.

«Если уж выступать против существующей политики, то выступать честно. Повесить листовку на Академию, повесить её на свой дом».

— А отец в порядке, — повторил Валов, хотя никто его ни о чём не спрашивал, — мы же вместе иногда работаем — у него в бюро, сегодня виделись. Это смешно вообще-то. Я ему про листовку сообщил, но ему всё равно, говорит, моё дело. А сегодня днём рассказывает: представь себе, собираюсь я в бюро, выхожу, запираю за собой, а ко мне какие-то молодчики из Охраны Петерберга. Так, мол, и так, что это у вас на двери, снимайте. Ну ты, Хикеракли, моего отца знаешь, верно? Отвечает — мол, не я вешал, не мне и снимать, это забота ваша. Они ему: непорядок, крамола, всё такое… А он — это ж он, разорался на них, что, мол, отвлекают от дел, и ушёл. Нет, они его не трогали, ну и я значения не придал. А теперь возвращаюсь — и вот…

Растерянный Валов выглядел очень, очень страшно. Он же всегда одинаковый — уверенный в себе, чуть высокомерный, безапелляционный, как говорится, а теперь — как дитя малое или как контузило его.

— Им это с рук не сойдёт, — мягко проговорил Хикеракли. — Ты ведь понимаешь, что это не официальный жест, а так, какие-то шальные молодчики? Ну побили стёкла, ну пожгли. Считай, хулиганство.

— Это мой дом, — пробормотал Валов, а потом вдруг развернулся и что есть сил швырнул остатки кораблика о стену, — мой! Дом! Это был мой проклятый дом! Что тут с рук спускать, всё уже спустилось!

— Это ваш дом и их честь, — тоже негромко, но куда как более уверенно заметил Тимофей. — Вам, господин Валов, дорог ваш дом, и это понятно. Но точно так же понятно, что у них, у Охраны Петерберга, есть представления о том, что их должны бояться, что они в городе хозяева. Видимо, это именно то, что дорого им. Когда ценности разных людей наступают друг другу на ноги, начинается агрессия — и никакими европейскими пактами эту закономерность не запретишь. Мои соболезнования.

Валов обернулся на это с нетрезвой как будто злостью — не заметил, конечно, что говорил Тимофей очень искренно, от души, и от души же сочувствовал.

И от души загорелись его глаза при виде картин настоящего разрушения.

Так вот чего тебе, дурак малолетний, в жизни на самом-то деле не хватало?

— Верните листовку на место, — с гневной надменностью, никак к Тимофею не относящейся, выплюнул Валов. — Если им так мало нужно для того, чтобы почувствовать себя уязвлёнными… Что ж. Больше тут ломать нечего.

— Как насчёт твоих ног? — обеспокоенно встрял Хикеракли. — Мы давеча изрядно этот вопрос, как говорится, муссировали.

— Не посмеют, — рявкнул Валов.

Он ещё раз оглядел останки мастерской с отвращением — будто напоминание о мелочности Охраны Петерберга было ему непереносимо противно. Хикеракли заметил бы, что тут наблюдается не мелочность, а очень даже размах — такой, как когда бьют, не разбирая правых и виноватых.

Ведь, конечно, ежели это разовое хулиганство — то и не такое в жизни бывает, но ежели Охрана Петерберга надумает всякий дом с листовкой на двери громить, то выйдет чересчур. В том смысле, что как-то уж больно наглядно показывает: на гнилых балках власть этой Охраны держалась, коли от простой бумажки эдак лихо зашаталась.

— Страшно — когда пятнают, — заметил в пустоту Тимофей. — А когда кораблики ломают, те становятся только крепче.

И, как ни странно, Хикеракли показалось, что напыщенная фраза сия сделала Валову легче.

Уж конечно, никаких совместных возлияний после такого не случилось — постояв ещё чуть, Валов решил, что неприятное известие ему следует донести до отца самолично, и ушёл, оглушительно хлопнув дверью. Хикеракли же с Тимофеем не сразу оставили мастерскую — что-то было в этих обломках эдакое, что невольно притягивало, хотя, кажется, это ведь просто вещи. Просто — жизнь.

— Ловко она, жизнь, выкидывает-то, — пробубнил Хикеракли себе под нос. — Даже вот если б они специально искали, ведь не нашли б второго такого, кому свой дом был бы так же важен, как Валову.

— Я, право, удивился, — Тимофей сконфузился. — Мне-то казалось, ему только самолюбие и важно, а оно вот как.

— Это ты зря, — без укоризны качнул головой Хикеракли, — на одном самолюбии далеко не уплывёшь. Ты же слышал про кораблик — слышал же? Тебе не понять, и мне не понять, но когда папаша твой вместо тебя себе в сыновья другого назначает, сложно дом вслух любить. А Коля наш Валов молодец. Молодец, что, несмотря ни на какие жизненные фортели, дом из сердца не выкинул и не выкинет. Сильный он, Коля наш Валов.

— Сильный? Вопрос в том, воспримет ли он импульс и преобразует ли его, гм, в момент силы, — неловко пробормотал Тимофей. — Хикеракли, признайся: Колю Валова «коленвалом» обозвать — это даже для тебя безвкусно? Просится ведь.

— Коля Валов? Коленвал? Тимка, мне стыдно стоять с тобой в одном помещении, — Хикеракли постарался выдержать паузу, но долго продлиться ей не удалось — он расхохотался, и посреди обломков полок и столов, которые были отчасти и его собственным детством, хохот этот звучал единственно верной реакцией. — Пятнадцать лет! Я пятнадцать лет его знаю, если не больше, а до сих пор ни разу в голову не приходило! Позор, пепел и позор на мои седины!

Тимофей, искренне, кажется, испугавшийся первой реакции, столь же искренне похвалой был теперь польщён — и это льстило уже самому Хикеракли, ведь, по правде сказать, в безыскусную ловушку его наигранного гнева попадался мало кто. Ну, в общем, не больно-то и хотелось. Ему, Хикеракли, и так жилось хорошо, спасибо-пожалуйста!

Но другого кой-чего хотелось.

Что стало отчётливо понятно, когда посреди этого нелепого и слегка пугающего пепелища Тимофей вдруг улыбнулся.

Глава 30. Худшая ситуация, в которой только может оказаться джентльмен

— Душа моя, прекратите, — шепнул граф Набедренных. — Вы смущаете мой разум. Надеюсь, пока только мой.

Веня глянул из-под чёлки, улыбнулся самым краешком губ и едва заметно, но отчётливо помотал головой. Его радостное упрямство обыкновенно бодрило графа Набедренных, но не прямо же в переполненной аудитории у мистера Фрайда!

Не место это для подобного рода действий — сочинять неведомо какие по счёту воззвания к народу надобно в тиши и уединении.

Да и сам Веня ещё неделю назад был к переполненным аудиториям строг чрезвычайно: морщился на любое стороннее шевеление. Говорил, от бестолково хорошей жизни берётся желание учебное время тратить на не относящуюся к нему чепуху. Мол, кому место в аудитории без препятствий досталось, тот себе и болтовню позволить может, и чтение развлекательное, и даже сладкий сон за спиной соседа — поскольку не ценит имеющегося и ценить не обучен. Граф Набедренных с ним немного спорил, особливо про сон — хотя наличие драгоценного зерна истины в сём подходе вполне признавал. Просто почему бы не поспорить с умным человеком?

А теперь выходило, что Веня сам в лекциях такую уж ценность видеть перестал, раз на сочинение воззваний их с лёгкостью разменивает. Кого-нибудь другого за подобную ветреность граф Набедренных непременно бы пожурил, но тут уста его были навеки запечатаны.

Ибо, если вдуматься, будто много у Вени свободного времени.

Граф Набедренных тяжело и пристыженно вздохнул, мысленно обругав самого же себя за ход рассуждений.

Уж год тому назад, на приёме в честь прибытия мистера Фрайда его устроитель, граф Ипчиков, рассказал к случаю рискованный британский анекдот, заканчивающийся словами «худшая ситуация, в которой только может оказаться джентльмен». Слова эти, как часто приключается с анекдотами, были во много раз глубже самой шутки, а потому теперь регулярно всплывали в памяти графа Набедренных. Концепция джентльменства, конечно, плод сугубо британского менталитета и к росам неприменима, но что ж тут поделать, если всё последнее время граф Набедренных чувствовал себя как раз тем незадачливым джентльменом из рискованного и вообще-то плохого анекдота!

Тесное общение с оскопистом — одна сплошная проверка на джентльменство, которое росу, казалось бы, ни к чему. И как только справлялись благородные господа далёких йихинских времён, когда оскописты встречались во всякой достойной гостиной?

Допустим, существуют сферы человеческого бытия, коим пристало находиться под покрывалом тайны. В том не может быть никакого затруднения, а случающиеся время от времени неловкости неизбежны и лишь дополнительно демонстрируют необходимость оного покрывала. Но что делать с тем, кто на изнанке покрывала прямо-таки проживает? Уважающий себя человек каждый день, сам того давно не подмечая, подвергает цензуре свои размышления о ближних — но как быть с таким ближним, любое размышление о котором упирается во внутреннего цензора?

Вот сидит по левую руку Веня, не слушает, вопреки собственным максимам, лекцию мистера Фрайда, поскольку поглощён призывами для следующей листовки. Будь на его месте кто-либо другой, этому другому хотелось бы напомнить, что листовкой можно заняться и после. И кто-либо другой даже мог бы на деле оказаться не слишком вольным в распоряжении своим временем — как те же господа Приблев, Валов и Драмин. Они возмутились бы в ответ: какое, мол, «после», когда работы невпроворот?

Они возмутились бы, а Веня не станет.

Потому-то, прежде чем его попрекнуть, приходиться четырежды четыре раза подумать. И как-то всё больше о том, о чём по-хорошему думать не следовало бы.

Граф Набедренных в печали воззрился на мистера Фрайда. Мистер Фрайд ответил с кафедры привычным пассажем о подавлении интенций. А граф Набедренных мнил, только на печатном мистере Фрайде гадать нельзя, ибо всегда выходит одна песня. Оказывается, на живом тоже ни к чему.

Кто-то незнакомый, но любопытный перегнулся со следующего ряда, вклинился беспокойной головой между графом Набедренных и Веней и вполголоса переспросил название труда, на который вроде как сослался мистер Фрайд.

— Увы, ничем не могу помочь — сам пропустил мимо ушей, — ответил Веня раньше, чем граф Набедренных собрался с мыслями. А так хотелось отослать просителя к какой-нибудь несуществующей книге!

— Гм, — тот беспардонно вертел головой в поисках лучшей точки обзора листов, разлёгшихся перед Веней, — пропустили? А со стороны кажется, так старательно пишете…

— Стихи, — пришлось вступиться графу Набедренных.

Проситель сник и отстал, столкнувшись — по всей видимости — с непосильной для его ума задачей.

— В известном отношении вы сказали правду, — ничуть не скрываясь, прокомментировал Веня.

Граф Набедренных не поскупился на умоляющий взор. Право слово, нельзя же так! Уж сколько сам граф Набедренных за свою недолгую жизнь слышал укоров в неосторожности, но тут даже он вынужден был признать: Веня будто желает раскрытия, будто намеренно вызывает на себя подозрения. Не прячет свои черновики на лекциях, не избегает обсуждения сомнительных вопросов в присутствии посторонних, не слушает советов.

Если прибавить к тому неизбежное внимание, на которое провоцирует всякого встречного его в высшей степени примечательная персона, выходит из рук вон плохо.

На нервную слабость граф Набедренных ранее не жаловался, но всему приходит свой черёд.

В первый вечер эпохи листовок душа пела — многие души, целый хор, никакой Филармонии не надо. Особенно оживился хэр Ройш: выпил больше обычного, вместо вина заказал вдруг твирова бальзама — с напёрсток, но всё равно. И трость свою парадную решительно отставил в угол, а всем известно, что когда хэр Ройш с самого утра с тростью, вечером на его общество рассчитывать смысла нет — трость является бессменным атрибутом неких таинственных дел, которые отлагательств не терпят. Графу Набедренных нравилось верить, что хэр Ройш выступает с этой тростью в качестве оружия на портовых боях. Чем не гипотеза?

Хэр Ройш своими затеями фальсификаций вмиг околдовал Золотце, и они настояли на том, чтобы взять комнату, потребовали у кабатчика карту Петерберга — нависли, сталкиваясь головами, и всю промочили, вдумчиво расставляя пивные кружки, винные бокалы и стопки с бальзамом. Спорили о порядке и очерёдности вспышек гражданского недовольства на улицах, а на замечание графа Набедренных о том, что недовольство всё ж таки должно быть непредсказуемо, как эпидемия, в один голос ответили: «Контролируемая».

Удивил и господин Мальвин. Сначала он ушёл было из «Пёсьего двора», но через час воротился, нашёл их в комнате наверху и тоже принялся стопки расставлять. Объяснился прямо: будучи префектом, он видит свой долг в том, чтобы обезопасить Академию и её студентов от подозрений. Если нынче в моде вот такие способы блюсти безопасность, он согласен.

За’Бэй разглагольствовал о единственной реальной европейской демократии, вырасти в лоне которой ему повезло, а Веня взирал на всю эту кипучую деятельность с нестираемой улыбкой.

Когда же придирчивый хэр Ройш постановил, что расположение стопок на карте его наконец-то удовлетворяет, он спохватился насчёт содержательного аспекта.

«Грааааф», — промурлыкал тогда Золотце, и выбора у графа Набедренных не осталось.

Вообще-то он всегда полагал жанр мотивационных речей низким, свои способности в изящной словесности — посредственными, а вдохновение — не приходящим по щелчку, но контролируемая эпидемия гражданского недовольства, сообразно утверждённому стопками плану, должна была пройтись следующим же утром по трём областям на карте, а это ведь ещё набирать и набирать листовки, стучать печатными машинками, развешивать вот тоже…

«Граф, — подался вперёд Веня, — спасите мою репутацию. Кое-кто из ваших друзей, кажется, не на шутку оскорбился тезисами первой листовки. Предположим даже, что я сожалею, но сам исправить положение я не в силах — не представляю, как учесть вкусы всех посвящённых. Город нуждается в вашем парадоксальном мышлении. Я лично нуждаюсь».

Граф Набедренных вздохнул и пал до мотивационных речей.

Для начала досталось, конечно, Резервной Армии. Господа фальсификаторы, ознакомившись, юмор уловили не сразу, и то был добрый знак: Петербергу, казалось бы, до Резервной Армии отдельной печали не должно быть, для печали у него своя армия имеется. Но вот эта-то армия как раз и недолюбливает Резервную — за привилегии, перспективы и столичный лоск. Следовательно, раз Охрану Петерберга уже обидели, хорошо бы и Резервной армии народного гнева отсыпать. Равновесием сильна природа.

При чём здесь налог на бездетность? Так жалованье в Резервной Армии более чем достойное, а набор строгий, квотированный. Требования народа просты: либо удвоить налог для её солдат — чтоб им, карьеристам, пусто было, либо отменить уже квоты на членов одной семьи и всячески уравнять страждущих муштры и перспектив граждан в правах. А то что же это получается: аристократию-то охотней берут, без разговоров, но у неё и так средств достаточно, ещё и не на такой налог хватит.

Затем, в следующей листовке, полагалось дежурно пройтись по пилюлям. Вопрос болезненный, как любой медицинский — всяк ведь сообразит, что сначала подорвали демографию неведомой европейской отравой, а через сорок лет прочухались и давай налоги вводить. А виноват, ВИНОВАТ-ТО КТО?

Ну тут всё просто. Главное — прописных букв побольше.

К третьей листовке граф Набедренных изобрёл прогрессивный налог на бездетность.

А вы как думали? С двадцатилетних и с сорокалетних в общем случае по пять с половиной тысяч грифонов просить — неприкрытое бесчестье. Если уж вообще просить, надо процент с каждым вольно прожитым годом потихонечку повышать. Недоработка, господа законодатели.

«Замечательно, — сверился с часами хэр Ройш. — Вы сокровище, граф. А теперь, будьте так любезны, зафиксируйте свой разум в этом положении, мы же покинем вас до завтрашнего сеанса. Ваши измышления ещё предстоит размножить и вписать в городское пространство, не отставая от графика».

На том он обратно вооружился тростью и увёл за собой и Золотце, и За’Бэя, и господина Мальвина.

Граф же Набедренных с Веней предпочли провести ту ночь в «Пёсьем дворе» за спорами о стилистических нюансах высказываний от обобщённого народного лица.

И где она теперь, та ночь?

Недели не прошло, а граф Набедренных уже утомился от суеты.

Хэр Ройш и За’Бэй буквально поселились у Золотца — его батюшка, величайшего терпения человек, предоставил тишь своих стен под сии экстренные курсы машинописи. У батюшки Золотца проверенные равнодушием к злату и алмазам слуги и обилие сейфов, чего ещё желать.

А вот стены господина Валова на днях разгромили — что он немедленно счёл поводом к серьёзной беседе на предмет формулировки подлинных целей развернувшейся подрывной деятельности. Вот же далёк человек от радости мистификаций! Интересно, в детстве он тоже брал в руки игрушки сплошь полезные, способствующие развитию и всё такое прочее?

В рамках серьёзной беседы граф Набедренных отметил лишь, что спасение отечества всегда видел и продолжает видеть в сбрасывании с широкой спины росских просторов узды европейской культуры, а в целом предпочёл бы в сложившейся политической ситуации выспаться и хорошую ресторацию. Всеобщая взвинченность заразительна и слишком уж отвлекает от самосовершенствования, а какое право имеют люди несовершенные посягать на судьбы мира? Граф Метелин, поговаривают, и вовсе в Резервную Армию совершенствоваться сбежал — и правильно сделал, всем бы такую чуткость к историческим поворотам.

Да, пожалуй, граф Набедренных не только утомился, но и был теперь в шаге от раздражения. Потому что если вообразить хоть на мгновенье, как вся эта ажитация останется пустой и не повлечёт за собой ни малейших последствий — а так оно, скорее всего, и будет, — сердце тотчас начинает кровоточить. Пройдёт месяц, громкие слова смоет с листовок осенними дождями, Охрана Петерберга разгромит ещё какие-нибудь стены да и успокоится, а всем участникам сложившейся политической ситуации останется на память другая ситуация — худшая, в которой только могут оказаться джентльмены. Как им потом друг на друга-то смотреть? Вестимо, как после неудавшегося акта любви — сколь возможно бегло.

Граф Набедренных вновь покосился на Веню, чей листовочный раж угасать не торопился. При всей тоске перед лицом грядущего разочарования, нельзя не признать: Вене нынешняя суета пошла на пользу. Люди подневольные по большей части подневольны и в поводах для счастья.

И стоило лишь подумать о том, о чём думать не следует, как двери аудитории непочтительно распахнулись, морально уничтожив мистера Фрайда — страстно ненавидящего всякое вмешательство в бурное течение собственной речи.

Стоило ожидать в дверях господина Кривета или самого многоуважаемого главу — с очередными подозрениями студентов в возмущении спокойствия, разумеется. Но ожидания были посрамлены не без изящества: на лекцию рискнули вторгнуться некие мордовороты того градуса неотёсанности, какой одной своей презентацией утихомиривает даже безмерные нравственные страдания мистера Фрайда.

— Ну чё, — с неподдельной гордостью, как через силу заученный афоризм на древнеимперском, продекламировал один мордоворот.

— Шевелись, дрянь такая, — обратился в аудиторию другой, более одарённый.

Ещё двое говорить умели вряд ли.

Что было бы в высшей степени забавно, если бы Веня резким жестом не подвинул свои злополучные черновики к графу Набедренных и не поднялся бы со стула.

Граф Набедренных обмер.

— Душа моя, быть может…

Веня в ответ только незнакомо дёрнул плечом и спешно добрался до прохода. В проходе он развернулся и чрезвычайно доходчиво помотал головой — будто бы точно так же, как когда полчаса назад отказывался прекратить неконспиративное сочинение листовок, но на самом деле — до умопомрачения иначе. Весь он как-то разом переменился, сжался и напрягся, хоть и явственно старался того не показать.

Одарённый мордоворот подтвердил первое впечатление, обратившись к мистеру Фрайду с величайшей учтивостью:

— Извиняй, мужик, такое дело тут.

Мистер Фрайд учтивости не оценил и на контакт с представителями чуждых культур не пошёл.

А Веня уже вылетел в двери, да и мордовороты медлить не стали.

Граф Набедренных с интересом обнаружил, что черновики листовок, во-первых, у него в руке, а во-вторых, мелодраматически скомканы — как подлинные черновики стихов.

Кто же комкает чужие стихи.

Неведомо, сколько ещё он просидел бы в оцепенении, когда бы не повстречался глазами с редким гостем на лекциях, господином Гныщевичем. Все прочие друзья и собутыльники по «Пёсьему двору» сегодня, как назло, отсутствовали, ибо заигрались в листовки, но господин Гныщевич листовки не уважал, а потому единственный из всех стал свидетелем неприятнейшего происшествия.

И столько было в усмешке господина Гныщевича этакого невесёлого понимания, что граф Набедренных немедля расправил плечи, подхватил скомканные черновики и тоже вознамерился покинуть аудиторию. Не чуя, что называется, под собой ни ног, ни твёрдой поверхности.

— Феерическая дерзость и феерическое же неуважение к учебному долгу! — взвился мистер Фрайд, когда граф Набедренных уже спустился. — И пусть бы какой-нибудь другой студент, от которого ещё можно было бы ожидать дремучего хамства, но вы же… Вы, в конце концов, граф.

Граф Набедренных мог бы сказать о себе, что он-де взбешён, в редчайших случаях. Но мистер Фрайд — как никто — умел выбрать момент для высказывания.

— Во-первых, — устало выдохнул граф Набедренных, — это вы сейчас проявляете неуважение к бессословным порядкам Академии. Во-вторых, когда вы в последний раз были на улице? Весь город покрылся, как прыщами, листовками, со дня на день грянет революция, Петерберг отколется от Росской Конфедерации, и его унесёт в океан. В океане сословия наверняка отменят, все мы будем лишь рыбаками и моряками. Вы читали роман «Жена скопника»? Да не кивайте же, я его только что выдумал, чтобы козырнуть названием. Так вот в середине второй части этого романа есть немного неуклюжий, но чрезвычайно проникновенный пассаж об обычаях одного затерянного племени, в числе которых упоминается следующее наказание. Грешник приговаривается к прижизненному исполнению функций шельмы — к сидению, то есть, под условным дубом или скрипуном и россказням всякому путнику, чем он, путник, плох и отчего недостоин проходить тут по тропинке. — Граф Набедренных взялся за чугунное дверное кольцо. — Только у меня из головы вылетело, за какой же именно грех полагается кара сия. Не напомните? Нет? До свидания.

Двери захлопнулись за спиной с мощью едва ли не литавровой, что было излишне.

Граф Набедренных пожалел о своём многословии — потраченного им времени с лихвой хватило бы, чтобы покинуть здание Академии и затеряться в лабиринте дворов Людского района. Но пара шагов по коридору принесла изрядное облегчение: за поворотом не слишком искусные в речах мордовороты подвергались дружелюбию господина Хикеракли.

— Не признал, мил-человек? Ну ты учудил! — господин Хикеракли по своему обыкновению лез к мордоворотам с объятиями, вертелся под ногами и никак не давал им двинуться уже к выходу. — А с кем мы третьего дня в кабаке ручкались? Я ж Федьке, Фе-дю-ни-ю твоему денег должен, нешто не помнишь? Ты погоди, раз зашёл — я сегодня богатый, аки сущий граф, давай отсыплю? А дальше ты с Федькой сам по-приятельски, меня-то он отметелит, коли сунусь. Я с ним, знаешь, как начал поутру, так очнулся ещё через два утра — прям физией в траву в Шолоховской-то роще. И, ты представь, в самом деле сапоги пропил! Ещё повезло, что свои, — всё продолжал и продолжал трещать господин Хикеракли, напоказ похлопывая себя по бокам в поисках кошеля.

Мордовороты глядели на него заворожённо, не в силах сформулировать сомнение в собственном знакомстве с наспех сочинённым Федькой. Коридор был безлюден, только от окна за этой сценой наблюдал пасмурный и рыжий, под стать заоконному октябрю, господин первокурсник Ивин.

Веню же ухватили за плечо и ни на шаг не отпускали.

Граф Набедренных приближался к стихийному затору, по-прежнему не чуя ног и восхваляя природу за существование господина Хикеракли. Вот где подлинный образец душевного благородства, а что переигрывает в каждом конкретном случае и в лицо перегаром дышит — так разве ж в том большая беда? Ещё и не в такие одежды рядится благородство.

— Ни в коем случае не хотел бы мешать дружеской беседе, господа, — с напускной прохладцей начал граф Набедренных, — но нам с вами следует прояснить один конфуз.

Господин Хикеракли мигом по-лакейски отскочил и чуть поклонился. Мордовороты ворочались тяжко, как вековые деревья. Веня сделал дикие глаза, означающие, по всей видимости, отказ от помощи, но глаза против волочения за плечо — аргумент не слишком сильный.

— Будьте любезны, объяснитесь, по какому праву вы забираете вольнослушателя Академии с лекции? Что-то стряслось?

— Это не слушатель, это оскопист, — возразил самый одарённый мордоворот, — шлюха, ну.

Граф Набедренных подавил позыв отвести взгляд и набрал побольше воздуха:

— С клиентом. И — как клиент — я повторяю вопрос: так по какому праву забираете?

Пророческий анекдот про худшую ситуацию, в которой только может оказаться джентльмен, пока что вытеснил и угрызения совести, и понимание всей оскорбительности такого поворота для Вени. Кошмар немыслимый, но граф Набедренных попроклинает бедность своей фантазии позже.

— С клиентом? Тута?

— Тута-тута, — резво подхватил господин Хикеракли, — это, мил-человек, хороший тон называется. Не всё ж по ресторациям таскаться, приедается. А ежели вовсе не таскаться, сразу в койку ежели — не-а-рис-то-кра-тич-но выйдет, фу!

Граф Набедренных через силу сглотнул и поскорее вернул лицу самое господское выражение, на какое только был способен.

— А даже если и тута… — пустился в аналитический процесс одарённый мордоворот. — Всё одно — какой день подряд в городе без спросу ошивается, дрянь!

— Что с вами, у вас нарушения слуха? Мы вроде бы разобрались уже, что с клиентом.

— Так какой день… И не оплачено же! — просиял мордоворот.

— Разве? — граф Набедренных притворно нахмурился. — Если в этом вся проблема, стоило с неё и начинать, — он повздыхал для порядка с досадливой ленцой. — Боюсь, когда мы с уважаемым хозяином уладим финансовый вопрос, вы, господа, вмиг лишитесь работы. Поскольку проявили себя с худших сторон и нарушили мой покой как клиента. Я чрезвычайно раздосадован.

Мордовороты смешались, а самый одарённый даже подобострастно осклабился, тиски свои на плече у Вени наконец-то разжал.

И что только не подтолкнул того графу Набедренных прямо в руки.

Граф же Набедренных руку подал, встречи взглядов благополучно избежал и окончательно постановил, что худшая ситуация, в которой может оказаться джентльмен, требует не тактического решения, а стратегического.

— До чего же вы непонятливы, — снова вздохнул он. — Напакостили, проштрафились — и сбежать намереваетесь? Теперь уж не сбежите. Найдите в себе мужество сопроводить меня к уважаемому хозяину и поприсутствовать при решении дальнейшей вашей судьбы. А то надумали тоже — хвост поджать и пятиться. Нет уж, голубчики, за мой испорченный досуг вам придётся ответить по всей строгости.

— К хозяину? — ошалело переспросил одарённый мордоворот.

Господин Хикеракли, ростом не удавшийся для выглядываний из-за чьей-либо спины, аж перекрутился весь, чтобы незаметно для мордоворотов продемонстрировать графу Набедренных своё встревоженное выражение. Граф Набедренных улыбнулся: святой всё-таки человек этот господин Хикеракли, надо бы при случае пригласить его в Филармонию.

— К хозяину. И поскорее.

— Щас, как закажете, — продолжал истязать своё лицо подобием вежливой гримасы одарённый мордоворот. — Только это, деньжата-то Федькины, а? — обернулся он к господину Хикеракли.

Тот в лирической задумчивости взвесил на ладони кошель, почесал в затылке и крякнул:

— Слушай, шельма попутала! Это ж не я, это Федька с меня сапоги стащил и пропил. Откуда следует, что не у меня перед ним, а у него передо мной должок. Свидишься — нагоняй ему ор-га-ни-зуй, по дружбе-то.

Веня не выдержал, пропустил-таки наружу нервный смешок.

За это граф Набедренных был благодарен господину Хикеракли отдельной строкой.

Глава 31. Безымянное чувство под названием «гордость»

— Мы должны быть им благодарны, — спокойно сказал хэр Ройш-младший. — Отчётливая декларация намерений раскрывает карты и проясняет ситуацию.

— Простите, но если нас в самом деле решили высечь за наши шуточки, отыскать в сердце благодарность у меня как-то не выходит, — воскликнул Золотце, нервно передёрнув плечами.

— Господин Золотце, хэр Ройш, прошу вас, давайте обойдёмся без драматизации, — Скопцов привычно сложил руки. — Это всего лишь парад.

— Не думаю, — Мальвин опять перевёл взгляд на площадь. — Это определённо декларация намерений.

Слово «заговорщики» вызывало у хэра Ройша-младшего разве что кислую улыбку, но трудно было это слово не припомнить, когда они с Золотцем, Скопцовым и Мальвиным прятались вчетвером на чердаке, выходящем слуховыми окнами прямо на площадь перед Городским советом. Чердак отыскал, разумеется, Золотце, а сидели заговорщики на нём, поскольку внизу разворачивалась самая прямая декларация намерений, какую хэр Ройш-младший только видел в родном городе.

Надо тем не менее заметить, что задекларирована сия декларация была специфически, если не тайно. Формально она звалась парадом Охраны Петерберга и — формально же — никаких привязок к тем или иным поводам не имела. В то же время конец октября вряд ли мог похвастаться наличием неких торжественных дат, а потому несложно было сообразить, зачем четырём генералам понадобилось напомнить горожанам, кто в Петерберге хозяин.

Ключевая ирония, однако же, состояла в том, что шумный и наверняка призванный привлечь к себе внимание парад легко мог бы обойти невнимательного петербержца стороной, поскольку никаких предварительных объявлений о нём не делалось. Солдаты в парадной форме без предупреждения и видимого повода просто выстроились в колонну и промаршировали по нескольким главным улицам города, начиная с Конной дороги, обогнули Людской по Большому Скопническому и добрались до площади. Заворачивать в недра районов было сложно и бессмысленно, поскольку четыре генерала возглавляли процессию конной шеренгой, которая потеряла бы на узких улочках весь свой лоск. В общем, пожелай хэр Ройш в этот субботний день остаться дома, он мог бы, зачитавшись, и вовсе не заметить парада.

Так бы наверняка и сложилось, если бы под утро слуга не доложил, что к молодому хэру Ройшу пожаловал префект его академического курса. У молодого хэра Ройша сей факт вызвал определённое недоумение: когда-то давно Мальвин с педантичностью часового механизма предоставил адрес Брэда Джексона, а теперь не менее педантично обновлял чернила на валике, чтобы листовки отпечатывались в равной степени жирно. «Я сам не могу в точности сказать, как бледные чернила могут оказаться уликой, — усмехался Мальвин, — но предпочту её не оставлять».

Иными словами, был он точным и надёжным человеком, с которым хэр Ройш-младший почти не имел личных контактов за пределами совместных академических возлияний, поэтому утренний визит оказался полной неожиданностью. Мальвин предложил прогуляться до одной распивочной неподалёку от Академии, и хэр Ройш-младший едва удержался, чтобы не ущипнуть себя украдкой.

В его мире — мире строгих регламентов и назначаемых за месяц приёмов — люди не заходили в гости просто так и уж тем более не приглашали в распивочную.

«Готов поспорить, вы задаётесь вопросом, почему я не прислал к вам курьера, — хмыкнул Мальвин, когда хэр Ройш не без растерянности натянул пальто и вышел вслед за ним. — Вынужден повторить почти то же, что говорил про краску: не представляю, как это может бросить на нас тень, но предпочту не рисковать».

«У вас имеется некая ценная информация?»

«Боюсь, я вас разочарую. Мне просто нужно поделиться с кем-нибудь одним курьёзом».

Хэр Ройш-младший недоумённо моргнул.

«Весь вчерашний вечер семья в полном смысле этого слова меня допрашивала, — Мальвин заложил руки за спину с весьма торжественным видом. — Они всецело убеждены, что листовки зародились в стенах Академии».

«Оригинальное предположение».

«Согласен, здесь не имеется ничего примечательного. Однако курьёз заключается в ином. Не буду мучить вас излишними деталями, скажу лишь, что в семье Мальвиных важнейшую роль играет моя бабка — с годами её купеческий опыт переродился в поистине фантастическую интуицию. И она, представьте себе, видит в листовочниках не только угрозу».

«Купеческая среда разделяет наши лозунги? — изумился хэр Ройш-младший. — Это, должен заметить, идёт в разрез с моими представлениями о её консервативности».

«Не среда, а лишь одна бабка, — иронически улыбнулся Мальвин, — и она утверждает, что ей был вещий сон. Это, конечно, чепуха; однако нельзя отрицать, что бабка, выходит, видит в нашей деятельности более серьёзные перспективы, чем мы сами».

Услышав это, хэр Ройш-младший уловил в себе некое странное, незнакомое чувство, которого, кажется, прежде никогда не испытывал, но отрефлексировать и назвать оное ему не удалось, равно как не удалось им с Мальвиным добраться до распивочной. Неподалёку от общежития Академии их с чрезмерной суматошностью схватил за руки Скопцов — судя по одышке, бежавший сюда сломя голову.

Свои переживания он, впрочем, попытался скрыть, поприветствовал однокашников весьма спокойно и лишь после раскланиваний светски заметил:

«Господа, а знаете ли вы, что Охрана Петерберга решила провести в городе парад?»

«Когда?» — немедленно посерьёзнел Мальвин.

«Сейчас!»

Разумеется, сговариваться им не пришлось, и вместо распивочной хэр Ройш-младший сотоварищи направились в Старший район — именно там парад намеревался завершиться. Несмотря на нынешние призывы не драматизировать, Скопцов нервничал больше всех, и справедливо: парад, не привязанный ни к датам, ни к событиям, есть не что иное, как декларация намерений.

Демонстрация силы.

Безымянное чувство внутри хэра Ройша-младшего протяжно и сладко заныло. Он отметил, что Скопцов ни на секунду не смутился присутствием Мальвина и пригласил проследить за парадом обоих; причин поступать иначе не имелось, однако хэру Ройшу-младшему невольно мерещилась в подобной неразборчивости определённая неосмотрительность.

Впрочем, его беспочвенные, инстинктивные подозрения были сродни как раз таки мальвинским — и, вероятно, Скопцов не запнулся как раз потому, что почуял это сходство. Иными словами, компания подобралась не худшая, а в Старшем районе к ней присоединился уже заинтересовавшийся парадом Золотце — он как раз искал выход на пресловутый чердак, откуда открывался бы оптимальный обзор.

Так четверо членов Революционного Комитета (хэру Ройшу-младшему опять не удалось сдержать внутренний яд) и оказались под самой крышей. Солдаты дошли до площади сравнительно недавно, и теперь они, сняв с плеч ружья, выстроились в каре.

— Скажите, господин Скопцов, они специально коней по мастям подбирали? — саркастически, но в то же время азартно пробормотал Золотце.

— Это, право, у Хикеракли лучше спросить… Но насколько мне известно, нет, чистая случайность.

В случайность хэру Ройшу-младшему верилось с трудом, тем более на параде. Четыре генерала выехали к самому зданию Городского совета, развернулись и принялись читать солдатам некую речь, разобрать которую с чердака представлялось затруднительным.

Хэр Ройш-младший мысленно пробежал пальцами по внутреннему каталогу.

На рыжем коне сидел генерал Скворцов, он же «Дикий Ригорий», он же отец Скопцова, относительно недавно вошедший в Городской совет. Несмотря на своё положение, генерал Скворцов не любил политику, а любил шумно погулять, пострелять в воздух и покрасоваться бакенбардами. В ответ его ценили солдаты и боялись обычные горожане.

На огромном вороном коне сидел генерал Йорб, ещё один член Городского совета, черноглазый, черноусый, полуседой и молчаливый, с горбатым носом и тяжёлой рукой. Его боялись все, несмотря на то, что за бытность свою одним из командующих Охраной Петерберга он не совершил ни одного из ряда вон выходящего шага. Но в нём чувствовался потенциал, и хэр Ройш-младший полагал, что в случае серьёзных неурядиц именно он без колебаний скомандует стрелять по горожанам.

На спокойной белой кобыле, коей по неким причинам чрезвычайно восхищался Хикеракли, сидел генерал Стошев, последним из четвёрки получивший свой чин. Именно ему принадлежала инициатива строительства второго кольца казарм, и в целом Стошев отличался неплохой административной хваткой. Хэр Ройш-младший полагал, что его назначение в Городской совет — не более чем вопрос времени.

Четвёртый же генерал и единственный среди командующих аристократ, барон Каменнопольский, восседал на коне необычного бело-жемчужного цвета, привезённом из Европ. Барон был младшим из четырёх командующих, а редкая масть жеребца, как и форма Охраны Петерберга, интересовала его в первую очередь для похвальбы. В шинели он был, без сомнения, хорош, в отношениях с солдатами — неожиданно снисходителен, да и в целом искал себе славы человека прогрессивного, нежёсткого и ведущего за собой примером.

Хэр Ройш-младший удовлетворённо прикрыл глаза. Его успокаивало, что даже без консультации со Скопцовым он может с изрядной уверенностью предположить: парад был идеей либо Скворцова, либо Каменнопольского, а скорее — совместной. Стошева, по всей видимости, уговорили тем, что парад-де поспособствует популяризации идеи строительства новых казарм, а Йорб, вероятнее всего, сперва молчаливо отказал, а потом так же молчаливо согласился, и никто не смог бы с уверенностью сказать почему.

Безымянное чувство внутри хэра Ройша-младшего называлось гордостью, и оно было столь приятно, потому что никогда прежде ему не доводилось ничего подобного испытывать. Стороннему наблюдателю это могло бы показаться парадоксальным, но в то же время лишь конченый болван заявил бы, что нынешний парад — случайность и произвольная прихоть генералов. Нет, разумеется; разумеется, это реакция на листовки, вызвавшие у солдат такое раздражение.

Революционный Комитет (сколь бы нелепо ни звучало такое наименование) схулиганил, выкинул коленце, а власти предержащие отреагировали на это со всей серьёзностью — уселись на четвёрку коней и дали оглушительный залп в небо. Золотце со Скопцовым вздрогнули, но это была не более чем инстинктивная реакция.

Любому здравомыслящему человеку очевидно, что широкие шаги и нервическая демонстрация силы говорят о страхе. Страхе перед Революционным Комитетом. Стороннему наблюдателю это наверняка показалось бы парадоксальным, и хэр Ройш-младший бесконечно перепроверял собственную логику, однако не мог отыскать в ней ошибки.

Генералы не говорили об этом вслух, но они боялись листовочников и того, какое воздействие оказывают печатные слова на горожан и на солдат. Хэра Ройша-младшего ни разу в жизни никто не боялся — откровенно говоря, не так часто возникали ситуации, где его принимали бы всерьёз.

Разумеется, он испытывал гордость.

— Отвратительно, — с презрением проговорил Мальвин — единственный кроме хэра Ройша-младшего, чей взгляд не был прикован к площади. — К чему подобная бравада? Я сам обучался военному делу лишь чуть, но и мне понятно, что для марша по городу и пальбы в воздух не требуется никаких выдающихся навыков. Это попытка выехать на кривой кобыле там, где им следовало бы бороться.

— Вы предпочли бы, чтобы они с нами — то есть, простите покорно, со множественными листовочниками, наводнившими весь город, — в самом деле боролись? — съязвил Золотце.

— Будь я на их месте? Да. Парад — это последнее, что способно помочь в подобной ситуации. В отличие от, скажем, разбирательства. Но мы видим лишь достаточно бессодержательную демонстрацию силы — а это, наоборот, подчёркивает их бессилие.

— Сила это или бессилие, зависит от того, продолжим ли мы клеить листовки, — тихо заметил Скопцов. — Потому как, если мы испугаемся и не станем…

— А мы собираемся пугаться? — засмеялся Золотце. — Не думаю.

— Они разгромили Колину — Хикеракли теперь настойчиво зовёт его Коленвалом — квартиру, — Скопцов потупился. — Может, это и не пугает, но силу показывает.

Мальвин скривился.

— Показательные порки — чрезвычайно переоцененный метод, господин Скопцов. Что им следовало бы сделать, так это отыскать хотя бы одного из нас и допросить приватно. Но они не справятся.

— С вами тремя-то уж точно, — Золотце продолжал смотреть весело. — Вы, господин Мальвин, всё же происходите из солидной семьи, которой окна так просто не побьёшь, а уж о вас, хэр Ройш и господин Скопцов, и говорить нечего…

С площади донёсся ещё один залп. Хэру Ройшу-младшему не нравилось высовываться в слуховое окно, но, к счастью, кто-то из предыдущих посетителей чердака проделал в деревянной стене удобные щели. Под крышей вообще было обжито — сюда явно нередко забирались полюбоваться на здание Городского совета и благопристойный Старший район, — но лёгкий запах затхлости всё равно не уходил. В Золотце он наверняка будил все его романные ассоциации разом, почему тот и приволок однокашников именно на чердак, а вот хэру Ройшу-младшему было слегка противно.

Он бы предпочёл созерцать парад в более комфортной обстановке.

— Да, и об этом тоже я собирался… — проговорил Скопцов, после чего обернулся к хэру Ройшу-младшему: — Скажите, вы полагаете то, что мы делаем, этичным?

— Простите?

— Не поймите меня превратно, я спрашиваю гипотетически, так что даже если нет, это не значит, будто мы обязаны… — Скопцов сконфузился, но с усилием продолжил: — Поймите меня верно. Человек может сделать… многое, но я полагаю, что он должен при этом быть с собой честен. Именно честность — антоним подлости. Хэр Ройш, я — сын одного из генералов, — он смазано кивнул в сторону слухового окна. — Вы — сын одного из членов Городского совета. Развешивая листовки, мы пытаемся сломать или как минимум пошатнуть то, что делают наши отцы. Не некие образные отцы в смысле старшего поколения, а кровные, родные. Я об этом думал, и мне сложно не видеть в такой позиции лживости.

Хэр Ройш-младший с любопытством отметил, что, несмотря на нелюбовь к подобным метаниям, его вовсе не тянуло смеяться над вопросами Скопцова или отмахиваться от них. Напротив, ему вдруг показалось, что ответить подробно и обстоятельно очень важно, причём ответить вслух.

Могло ли это означать, что ему хотелось разделить со Скопцовым (и прочими?) свою гордость?

— Это развязывает нам руки, — тон, несмотря ни на что, вышел будничным. — Если они не способны поймать собственных детей, они тем более не заслуживают права держать в руках целый город.

— Увидеть предателя в родном доме сложно, — шёпотом возразил Скопцов.

— Я не закончил. Помимо этого, если говорить о нравственной стороне вопроса, я бы заметил, что именно мы и имеем право ломать и шатать, как вы выражаетесь. Мы с вами ясно представляем, какие именно политические процессы происходят в Петерберге. Наш взгляд не замутнён предвзятостями и сугубо личными интересами. Чернорабочему легко злиться на новый налог, а кухарке — бояться разбоя Охраны Петерберга; и я подчёркиваю сейчас не сословную разницу — среди аристократов тоже хватает тех, кто ни лешего не смыслит в причинах и следствиях происходящего. У нас же с вами есть бесценный ресурс — информация. Мы не клеймим Городской совет, не считаем Охрану Петерберга шельмами во плоти. Более того, если — или Революционному Комитету полагается говорить «когда»? — хэр Ройш-младший не сдержал усмешки, — когда ситуация изменится, именно мы, а не разгневанная толпа, сможем обойтись с теми, кто совершал политические ошибки, разумно и, если хотите, гуманно.

— Но не значит ли это, что изменение ситуации нужно только нам? — совсем уж беззвучно прошелестел Скопцов.

— Ах, бросьте, — Золотце демонстративно развернулся к окну спиной и уселся на обшарпанную лесенку, — народ, если уж вам вздумалось рассуждать о столь тривиальных материях, покуда он разобщён, сам не знает, что ему нужно. Нас с вами этому в Академии учат! Тем не менее последние законотворческие инициативы глупы, а ситуация с Охраной Петерберга — простите мне прямоту — нездорова. А та же практика выдачи пилюль — глупость, но отнюдь не рядовая, а перешедшая всякие границы человечности. Неужто вам этого недостаточно, чтобы чувствовать себя вправе?

— Права заслуживает лишь тот, кто оставляет себе место для сомнения.

— И не надо говорить об общем благе, вы напоминаете мне мистера Фрайда, — хэр Ройш-младший поморщился. — Общего блага не существует. Из тех, кто этого не понимает, и получаются тираны — или, что хуже, некомпетентные болваны.

— И потом, знаете ли, у меня тоже есть батюшка, — Золотце комически спрятал лицо за манжетой, — легендарный, как известно. И он, к примеру, нашу деятельность одобряет.

Хэр Ройш-младший снова прикрыл глаза — на сей раз невольно; так проще было осознать хитрое движение, в которое пришли пружины и шестерёнки тонких весов от одного этого высказывания.

В день, когда оскопист Веня сознался в своей инициативе по расклеиванию листовок, хэра Ройша-младшего, пусть он того и не показал, неожиданно задели за живое слова первокурсника Ивина. Любая политическая деятельность — а отрицать тот факт, что занимался новоиспечённый Революционный Комитет именно ей, было бы нелепо — является, в сущности, парадоксальной, поскольку требует одновременно публичности и скрытности. Парадокс этот кажется неразрешимым, но тем не менее с разгромом квартиры Коленвала (сие прозвище пришло на ум само, поскольку гармонировало с метафорой весов) он именно что разрешился, а нынешнее сладкое чувство подкрепило выводы окончательно.

Люди всегда будут делиться на громких, желающих стоять впереди колонны, и тихих, предпочитающих колонну исподволь направлять. Возможно, вторые и не каждый раз добиваются успеха, но зато они почти ничем не рискуют. Первые же невольно становятся марионетками — нет, не потому вовсе, что вторые умнее и хитрее; первые сами превращают себя в кукол, оказываясь заложниками образа, толпы, обещаний.

Хэр Ройш-младший никогда не хотел быть первым.

Именно поэтому слова об одобрении батюшки Золотца — подразумевавшие, что тот осведомлён о деятельности сына сотоварищи, — рефлекторно смущали его, но сей рефлекс следовало подавлять. Да, любой новый человек, которому известно о существовании настоящего Революционного Комитета, представлял собой дополнительную опасность, поскольку, как и заметил тогда первокурсник Ивин, гипотетически мог их выдать.

Но путь постоянной тревоги непродуктивен. Без доли риска добиться ничего не выйдет, а безымянное чувство под названием «гордость» стоит того, чтобы рисковать.

Если быть откровенным, до сегодняшнего дня хэр Ройш-младший и сам не относился к листовкам в полной мере серьёзно. Как и прочим, ему нравилось сочинять вариации несбыточного, и в этом деле он не халтурил, отговариваясь недостижимостью планов. Нет, всё, что делал Революционный Комитет, делалось всерьёз, и всё же в глубине души оставалось анекдотом.

Но вместо финальной комической реплики Охрана Петерберга припечатала кулаком по столу, и шутка обернулась былью. За ней открывались интереснейшие перспективы, обдумывать которые хэр Ройш-младший, откровенно говоря, пока что не решался. Он откладывал их на сладкое.

В конечном итоге, всё это может быть самообманом, а Охрана Петерберга ещё успеет расхохотаться.

Хэр Ройш-младший не без усилия открыл глаза. Солдаты на площади дали сразу третий и четвёртый залпы — может, так и подразумевалось изначально, а может, дело было в занимающейся мороси. Грязно-зелёные шинели Охраны Петерберга были оторочены синим (красный достался Резервной Армии, жёлтый — Оборонительной), а потому на удивление поэтически гармонировали с октябрьской хмарью, и белые воротнички парадных рубах под ними выглядели столь же нарочито, как и отполированное метлой дворника крыльцо Городского совета.

Это всё — картинки, подумал хэр Ройш-младший. Картинки, призванные создать иллюзию содержания. И называть листовки протестом, право, неверно — для того чтобы протестовать, нужно иметь то, против чего ты выступаешь, а Городской совет, Четвёртый Патриархат, Росская Конфедерация — это почти фикция, давно лишённая содержания, идентичности и идеологии.

И как в таком положении Скопцову удаётся переживать о нравственности, ему, хэру Ройшу-младшему, не понять никогда.

— Я не мог не заметить, сколь аккуратно вы выбираете слова, — Мальвин, и сам не любитель словами разбрасываться, смотрел испытующе. — Вы говорили об «изменении ситуации» — хорошая формулировка в том случае, когда вы сами не понимаете, что конкретно имеете в виду.

Хэр Ройш-младший несколько помедлил с ответом.

— Вы правы, — признал он. — Мне кажется неразумным и даже вредным делать вид, что я возмущён конкретным законом, в то время как не нравится мне вся ситуация. Не спрашивайте — я имею в виду даже не пилюли и не Охрану Петерберга, на которые ссылался господин Золотце, не униженное положение относительно Европ, о котором мы не сказали, но подумали. Но совершенно ведь очевидно, что у Четвёртого Патриархата нет плана, нет амбиций. Они предпочитают действию реакцию, а это бесперспективно, как бесперспективны любые тактические ходы без стратегических.

— Как и стратегические без тактических, — не отступился Мальвин. — Вы изъясняетесь чрезвычайно умозрительно, хэр Ройш.

— Сейчас говорить в практическом ключе трудно, — неохотно кивнул хэр Ройш-младший, — такова уж специфика местности. К примеру, листовки пока что не запрещены. Вместо хоть сколько-то осмысленного курса действий правительство Петерберга предпочло вот это, — он покосился на распростёртую внизу площадь. — Их реакция несоразмерна, а потому её трудно предугадать.

— Лично мне было трудно предугадать, что они вовсе надумают реагировать, а не обойдутся битьём окон, — фыркнул Золотце.

— Да, — Мальвин решительно сложил руки на груди. — Я не понимаю, почему листовочников не ловят по уму. Командованию Охраны Петерберга ведь достаточно поставить незаметный патруль — в гражданской одежде — хотя бы возле Академии! Мне кажется, здесь может быть лишь два варианта: либо ты подходишь к вопросу обстоятельно и толково, либо попросту не обращаешь на листовки внимания. И первое, и второе мне было бы понятно, но то, что происходит на наших глазах…

— Но ведь листовки не запрещены! — воскликнул Скопцов, после чего вспыхнул и торопливо прибавил: — Не спешите опять обвинять меня в наивности, я не о том. Раз листовки не запрещены, санкционировать официальное разбирательство Городской совет не может, а для самоуправства Охраны Петерберга… Тут, знаете ли, потребовалось бы слишком много терпения. Это не в их духе.

— Мы все знаем, что в их духе, — хмыкнул Золотце, закуривая папиросу.

— Как видите, господин Мальвин, спускать обиды тоже не в их духе, — хэр Ройш-младший невольно улыбнулся, — но я полагаю, что это хорошо. Не забегайте вперёд. Давайте будем друг с другом честны: ещё вчера в городе существовало лишь неоформленное взаимное недовольство, а сегодня… Этим парадом Охрана Петерберга демонстрирует, что воспринимает нас всерьёз. Вы в полной мере это сознавали? Я, признаюсь, нет. Но это только укрепляет мою веру в то, что следует не мчаться вслепую, стремясь совершить нечто необдуманное и революционное, а сперва изучать modus operandi городских властей на практике. В частности, — улыбка сошла сама собой, — не одна Охрана Петерберга считает листовки значимой проблемой, и, таким образом, законность их — явление временное. Разумеется, уже сейчас ведётся работа над запретом.

— Вы знаете об этом, потому что… — переспросил об очевидном Скопцов.

— …потому что листовочниками занялся мой отец. Самолично.

— И вам не страшно?

— Страшно? — хэр Ройш-младший сморщил лоб. — Напротив. Из всего Городского совета мне заняться проще всего именно своим отцом, не говоря уж о том, что так я могу получать необходимую информацию быстро и из первых рук.

Он не кривил душой. Отец его не пугал. А вот Охрана Петерберга, если мыслить трезво, могла представлять собой истинную опасность, поскольку в стремлении продемонстрировать силу они вряд ли озаботятся законностью собственных действий, и в следующий раз поколотить могут вовсе не окна — как там назвал его Хикеракли? — Коленвала.

— И всё-таки, — продолжал настаивать Мальвин, — чего мы хотим добиться?

— Право, господин Мальвин, этот вопрос столь же бессмыслен, как и вопрос об этике! — чарующе улыбнулся Золотце за папиросным дымом. — Всерьёз называться Революционным Комитетом значит принять на себя бремя исторических деятелей. Но исторические процессы движутся сами по себе, и люди в них — лишь случайные исполнители. Посмотрите на Четвёртый Патриархат — разве его члены не являются жертвами личных амбиций, пусть бы и по наполнению своих кошельков? Если же мы хотим творить просвещённую революцию, нам следует просвещённо же сложить с себя иллюзии значимости личных потуг и желаний. Приняв, если хотите, необходимость изменений самих по себе. Впрочем, — Золотце безоружно поднял ладони, — о подобном лучше рассуждает граф. Полагаю, нам не помешало бы побеседовать с ним — в конце концов, такая тема попросту требует официального заседания Революционного Комитета!

— Если оставить в стороне иронию, да, это имеет практический смысл, — кивнул хэр Ройш-младший. — Во-первых, наши действия постепенно начинают граничить с опасными. Вероятно, придётся артикулировать это ещё раз для всех причастных, во избежание потенциального недопонимания. Во-вторых, мне бы не хотелось, чтобы кто-нибудь вроде господина Коленвала что-нибудь… учинил. Я не считаю себя вправе, господин Скопцов, кому-либо препятствовать, но полагаю, что общая осведомлённость о планах друг друга пойдёт на пользу всем.

— Ещё немного, и я поверю, что мы в самом деле заняты чем-то серьёзным, — рассмеялся Золотце. — А вы укоряете меня романным мышлением!

Хэр Ройш-младший недаром обучался в Исторической Академии — он имел некоторые представления о том, как часто подобные эскапады с криками на улицах и даже забастовками случались раньше в одном только Петерберге. Из них редко выходило хоть что-то вразумительное — пределом росского бунтарства оставался твиров бальзам. А вернее, само название «твиров бальзам»; разумеется, была ещё Тумрань — но от Тумрани, сколь бы кошмарной её ни считали, не сохранилось даже нарицательного клише. Зато как-то раз работники и слуги одного из членов тьверского Городского совета утомились его пустыми роскошествами, ввиду чего очередные бочки с местным самогоном на дубовой коре отправились не на стол к яствам, а прямиком под топор. Сгорел особняк, сгорел его владелец с семейством, и, если верить хроникам, многие затаили дух в ожидании волны общественного недовольства, готовой смести старую власть к шельмам.

Это было относительно недавно — меньше двадцати лет назад, но сегодня мало кто смог бы объяснить происхождение иронического названия «твиров бальзам», которым работники и слуги собирались «утешить душу» сгоревшего графа. А на востоке, дальше от Тьвери, и напитка-то этого наверняка не знали. Волны не случилось, вспышка схлопнулась.

Не в том ли здесь дело, думал хэр Ройш-младший, что кричать на улицы и поджигать бочки с самогоном обычно выходят люди первого толка, жаждущие оказаться во главе колонны? Не в том ли, что люди охочи до скороспелых решений и сломов, в то время как функциональными могут быть лишь постепенные изменения?

Так ли, в самом деле, сложно вылепить из бестолкового общественного недовольства нечто стоящее?

Граф Набедренных — по-своему безусловный светоч и интеллектуал — сочинял листовки ради собственной же умственной гимнастики, а убеждения его иронически совпадали с чаяниями толпы, но вряд ли были ей полностью понятны. Таковы издержки высокого аристократического слога. Но хэр Ройш-младший, заручившись поддержкой Золотца, добавил к опусам графа свои — решённые в чуть более радикальном тоне. Саркастическое требование прогрессивного налога на бездетность при отсутствии должного образования можно и не уразуметь, а вот прямой призыв проигнорировать новый закон — вряд ли.

Хэр Ройш-младший не тешил себя иллюзиями: именно такую редакцию листовок отец первым делом и запретит; но не тешить самолюбие выходило хуже, ведь прямолинейные и куда менее изысканные призывы начали появляться на улицах города и там, куда члены Революционного Комитета их не клеили. Имя этого безымянного чувства просилось на язык само.

Импровизированная забастовка на площади перед Городским советом естественным образом рассеялась, когда зарядили дожди, а финальная точка парада закрепит в людях нежелание там собираться, но недовольство не истаяло в воздухе. И хэр Ройш-младший был всецело уверен, что недовольство это направлено не только на новый закон, пусть и не все недовольные в достаточной мере собственный гнев сознают.

Это недовольство застоявшимся порядком, которому давно пора стать страницей учебника истории и темой выступления лектора Пунцовича.

Хэр Ройш-младший понимал также, что Золотцу, За’Бэю, даже тому же графу всё это не так интересно, как лихорадочный стук клавиш печатной машинки.

И он не видел в этом большой беды.

Некоторым людям нужен азарт — пожалуй, и сам хэр Ройш-младший был до сегодняшнего дня подобным человеком. Нужно лишь помнить о верном соотношении азарта с трезвым рассудком.

Вооружившись первым и вторым, можно всё-таки подступиться к осмыслению блистательных перспектив, открывающихся тому, кто осмелится подобрать к ним ключ.

— Я опасаюсь за Колю, — негромко признался Скопцов. — С него в самом деле станется, как вы выразились, учинить.

— Тем скорее нам следует выбрать… — хэр Ройш-младший поискал пальцами в воздухе слово, — убежище. Для конфиденциального обсуждения перспектив, я имею в виду.

— Полагаю, если неожиданных предложений не имеется, мой дом подойдёт? — Золотце спрыгнул с лесенки и отряхнулся. — В конце концов, батюшка о листовках осведомлён, а слуги у нас, как вы и сами убедились, воспитаны в лучших традициях неразглашения.

Остальные кивнули, но никому не удалось сдержать улыбки при мысли о комизме этой ситуации.

— И потом, — лучезарно прибавил Золотце, — историю куда приятнее творить среди золота и алмазов, не находите?

Глава 32. Алмазы

— Пренеприятнейшая история! — согласился Золотце и немедленно предложил господину Приблеву парижский чай — таким уж господин Приблев выглядел замерзшим и обескураженным.

Он явился первым, чуть раньше назначенного времени. Выходил в переднюю Золотце во власти незнакомых чувств: гостей в своём доме ему доводилось принимать редко до чрезвычайности, разве что батюшкиных заказчиков. Батюшка гостей не одобрял, и Золотце никогда на то в обиде не был — всё ж таки ценности повсюду, как тут не осторожничать. В обиде-то не был, но временами, конечно, грустил — особенно в детские годы, когда жизни вне дома не имел. За год до Академии он получил разрешение звать Метелина, поскольку уж аристократу-то до ценностей дела быть не должно. Так сложилось, что и в Академии Золотце дружбу водил в первую очередь с людьми в этом отношении надёжными, но традиция звать их к себе не прижилась. Наверное, в силу отсутствия привычки. Вот ведь удивительное дело: даже в общежитии у За’Бэя — в крохотной комнатушке, разделяемой, к тому же, с Гныщевичем, — они регулярно распивали вино до самого утра, а в Золотцевом доме — ни разу, как-то на ум и не приходило. В лучшем случае друзья бывали здесь, когда заглядывали за ним по дороге в ту же Филармонию.

Первые изменения прокрались в дом с листовками: Золотце сообразил, что и размножать, и хранить их сподручнее именно у него. Потому как раз, что никто тут не толпится, заказчиков батюшка сопровождает сразу в крыло, отведённое под мастерскую, слуги тоже нелюбопытны — таких уж батюшка подбирал.

А ещё у батюшки имелся мимеограф, который печатает с трафарета, единожды набранного на машинке, если снять с неё красящую ленту. Золотце и думать не хотел, как, где и какими темпами создал свой первый тираж Веня — вряд ли в его распоряжении было нечто более серьёзное, чем тривиальная возможность заправить в машинку копировальную бумагу, чередуя её с обыкновенной. А это, увы, всё равно не слишком сокращает объём работы, так и так корпеть целую вечность. Задумка же хэра Ройша подобного расточительства не позволяла — листовки должны были быть разные, многочисленные и готовые в кратчайшие сроки. Расклеивать их следовало по ночам, а значит, время дорого вдвойне.

И Золотце попросил у батюшки мимеограф в первый же вечер.

Батюшка, конечно, догадался — слухи летают быстрее его ненаглядных голубей, хоть и не так породисты. Прищурился, хмыкнул: мол, он-то думал, Золотце друзей наконец выпить зазвал.

«Батюшка, вы против?» — прямо и с вызовом ответил тогда Золотце, хотя вполне мог увильнуть, соврать с четыре короба или вовсе проигнорировать неозвученную гипотезу.

«Дык откуда мне знать! — пуще прежнего развеселился батюшка. — Вот погуляю завтра по улицам, почитаю и тогда уж пойму».

Золотце с трудом сдержал порыв к батюшке подскочить и, что позволительно только совсем уж малолетним детям, чмокнуть его в щёку.

С мимеографом всё организовалось очень по-деловому: для однократного машинного оттиска трафарета много рук не нужно, так что один человек набирает всё, что на завтра утверждено, другой крепит трафарет к рамке, подкладывает под неё лист и валиком, пропитанным краской, по трафарету проводит. Тоже работа, но по временным затратам несопоставимая. Третий сортирует, раскладывает по стопкам и маскирует гражданское возмущение под конспекты или какую другую ерунду. Вообще-то можно и в одиночку управиться, но вместе как-то оно приятней.

Вместе — это с За’Бэем, префектом Мальвиным и хэром Ройшем. Графа Набедренных решили не утруждать, зато потом ещё Скопцов стал заглядывать. То есть, опять же, все свои люди, родные давно. Да и процесс напряжённый, его за дружеские посиделки принять затруднительно.

А сегодня совсем другое дело: после маршей, коими прошлась по городу Охрана Петерберга, стало ясно, что пора собрать всех причастных к расклеиванию листовок, всех, кто слышал Венино признание в «Пёсьем дворе». И, гм, побеседовать о важных вещах.

Но беседа о важных вещах — это ж всегда отчасти попойка. Праздник даже, а раз дома у Золотца — Золотцев праздник! И вне зависимости от повода сбора Золотце охватывал трепет и почти что восторг того сорта, которого в детстве ему не досталось. Он принимает толпу гостей! Да, этим гостям не интересны ни развлечения, ни перемена блюд на ужине, ни даже алкоголь, но так или иначе — вот же он, шанс исполнить партию радушного хозяина.

К примеру, первый гость, господин Приблев: продрогший в лёгком пальто под нежданным первым снегом, который, впрочем, таял, едва соприкоснувшись с брусчаткой. Говорил ли Золотце когда-нибудь раньше с господином Приблевым с глазу на глаз? Так сразу и не вспомнишь, но вряд ли — за общим столом встречались, а по крупному счёту, никакие они не друзья, всего-навсего приятели.

Только ни малейшей неловкости в том не было: господин Приблев с порога окатил Золотце приключившейся с ним историей — пренеприятнейшего, как уже было сказано, свойства. Как студент института Штейгеля господин Приблев вынужден время от времени появляться на практике в лечебнице — с его занятостью на метелинском заводе это и само по себе кошмар. Но сегодняшний кошмар был принципиально иного порядка: господину Приблеву попался в лечебнице пациент, приковылявший из казарм. Ему что-то поломали, а лицо его было в ножевых порезах.

— Господин Золотце, вы не подумайте, я как-никак вырос в семье врачей, — усаживаясь на диван, господин Приблев всё ещё захлёбывался своим рассказом,— отучился два полных года, пусть и спустя рукава. Меня сами по себе травмы совершенно не трогают, но тут… Я потому и пришёл раньше, что из лечебницы буквально сбежал, — господин Приблев виновато потупился. — Понимаете… это ведь из-за нас. Того человека забрали в казармы, почему-то приняв за листовочника. Он говорил, у него — как у Коленвала, в смысле господина Валова — на двери что-то висело. Висело, а он не стал снимать.

— Потому что ленив или потому что согласен? — уточнил Золотце, беспокоясь подспудно, отчего же до сих пор не несут парижский чай, столь господину Приблеву необходимый.

— Да какая теперь разница.

— Огромная! Человеку ленивому, до того инертному, что на состояние собственной двери наплевал, вы уж простите меня, и сочувствовать нечего, — Золотце передёрнул плечами. — А человек, листовку сознательно оставивший, пострадал вовсе не из-за нас, а из-за того, что у него тоже убеждения имеются. И его-то как раз жаль невероятно, но в том есть и положительный момент.

Господина Приблева по-прежнему потряхивало — не то от первого снега, не то от переживаний:

— Думаете, увечья, полученные за убеждения, менее болезненны?

— Я не пробовал, — развёл руками Золотце, — но мировая художественная культура на моей стороне.

— Может, вы с ней и правы, — пробормотал господин Приблев, а затем вдруг выдал улыбку: — Адреналиновый выброс, да… Но утверждают же, что психологический фактор на его уровень влияет, иногда значительно. Понятия не имею, так это или нет, я недоучка, — и заулыбался совсем уж легко.

Тут, знаменуя собой налаживающуюся жизнь, подоспел парижский чай.

— Это, собственно, чай, горячий коньяк и цедра, — пояснил Золотце, — вам не повредит. А что касается человека в лечебнице… Знаете, я бы напечатал листовку со словами поддержки. Не ему лично, а всем тем неизвестным, которым досталось. Вряд ли их много, но если даже непосредственно в нашем кругу задело господина Коленвала, следует предположить, что и другие прецеденты имеются. И они заслуживают — как минимум! — посвящённой им листовки.

— Потрясающий напиток, — пригубил господин Приблев и наконец расположился на диване поуютней. — И затея ваша хороша, я не задумывался о проблеме в таком разрезе — всё в угрызения совести ушло. Но не можем ли мы сделать для пострадавших нечто большее?

— Да как бы вам сказать… — Золотце сообразил, что закуривать первым невежливо, и протянул господину Приблеву портсигар. — Даже мы с вами — люди отнюдь не бедные. Тот же господин Гныщевич распоряжается всем метелинским заводом, а у графа Набедренных — полудюжина верфей. Совершенно очевидно, что можно было бы учредить, ммм, некую благотворительную кассу, фонд. Но тут-то я и умолкаю, потому что силюсь-силюсь, а всё равно не представляю, как…

— Как сделать так, чтобы нуждающиеся узнали о существовании такой кассы, а Охрана Петерберга — нет? — господин Приблев снял свои жёлтые очки и оттого приобрёл подлинно потерянный вид. — А с другой стороны, тут кто бы ни узнал — всё равно плохо. Если предоставить людям возможность получать дотации ни за что, вы понимаете, что начнётся? Каждый второй будет кричать, что его пытали, убивали и лишали крыши над головой. И нам придётся эти крики как-то верифицировать, буквально расследовать. Нет, благотворительность тут — схема нежизнеспособная.

О благотворительности Золотце заикнулся, конечно, не всерьёз, а чтобы хоть как-то подбодрить господина Приблева. Всерьёз разглагольствовать о таких вещах по меньшей мере странно: благотворительность — прерогатива тех, кто находится над ситуацией. Не столько даже богатых, сколько благополучных, умудрённых и понимающих, как же выглядит эта хорошая жизнь, на приближение которой и жертвуются средства.

Сделайте шаг вперёд, кто считает себя понимающим, Золотце над вами от души посмеётся.

— Если уж вкладывать средства, — продолжил господин Приблев, — стоит делать это, руководствуясь разумной деловой моделью. Я ещё сам не разобрался, о чём толкую, но благотворительность точно не имеет смысла. А вот, положим, нанять желающих и мотивировать их материальным вознаграждением за полезную деятельность…

— Было бы любопытно, если б хоть кто-то из нас догадывался, на что эта полезная деятельность похожа, — вздохнул Золотце.

Господин Приблев покосился на него со смущением:

— Вам тоже кажется, что мы ввязались во что-то сомнительное и движемся вслепую?

— О, мне не кажется. Это единственное, что я знаю наверняка, — Золотце фыркнул. — За тех, кто сочинял и печатал бóльшую часть листовок, я готов высказаться: мы делали это в точности так же, как посылали когда-то лектору Гербамотову корзину бумажных цветов из конспектов его лекций. Нельзя сказать, что у нас не было цели — конечно, была! Благородная цель раззадорить. Показать неприличный жест и убежать дворами. И я не против — наоборот, просто…

— Погодите. Вы ведь помните, что неприличный жест предложил хэр Ройш? Он сказал тогда, что ждёт реакции Городского совета.

— И он её дождался. Хэр Ройш, видимо, намеревается объявить об этом как раз сегодня, но вы пришли первым и на нервах, поэтому я позволю себе… — Золотце доверительно наклонился к явно заинтригованному господину Приблеву: — Городской совет уже проливает пот над проектом закона, который наши бумажные, гм, цветы объявит наказуемым деянием.

Господин Приблев в оторопи надел очки обратно. Это было по-своему трогательно.

Но ответить он не успел, поскольку из передней донёсся долгожданный шум.

— Жорж? Жорж, это феерия, танцуют все! — влетел в гостиную, где никогда раньше не собирались гости, За’Бэй. Забыв, разумеется, разоблачиться — ну или не забыв, а выражая таким образом свою политическую позицию по отношению к росской зиме, до которой оставался ещё целый ноябрь. Но За’Бэя целый ноябрь не заботил: он уже вырядился в свою ненаглядную шубу.

— Здравствуйте, Жорж, здравствуйте, господин Приблев, — чинно и мрачно раскланялся вошедший вслед за За’Бэем префект Мальвин. К префекту Мальвину жался этот его Тимофей Ивин — теперь, правда, скорее уж хикераклиевский, чем его.

Хоть Тимофея Ивина в последний день августа Золотцу буквально-таки послал европейский всеведущий бог, Золотце всё равно того недолюбливал. Неведомо за что, невозможно придумать рациональное объяснение — видимо, следует покаянно признать, что за выражение лица. За вот эту вот ничем не подкреплённую печать обречённости, которая бывает только у юнцов, слишком много о себе воображающих и слишком мало делающих.

И за то, что в его адрес Золотце позволял себе слово «юнец» и прочую брюзгливую риторику, вообще-то глубоко противную его натуре.

— Жорж, у меня новости, я не могу дожидаться остальных, меня разорвёт! — обвалился За’Бэй вместе с шубой на диван, потеснив господина Приблева. — Охрана Петерберга мечтает покопаться в белье студентов нашего общежития. Но господин Пржеславский их пока отвадил.

— Счёл их основания недостаточными для обыска, — распространил высказывание префект Мальвин. — Но это временная мера, больше трёх дней она их сдерживать не сможет. Официальным предлогом они объявили подозрения в наличии у студентов Академии стрелкового оружия. Господин Пржеславский отбил лихо: мол, серьёзное обвинение, сверх всякой меры серьёзное, напрямую касается Пакта о неагрессии — а раз так, предоставьте хоть какие-нибудь доказательства. Чтобы, мол, всё по форме.

— Играют на опережение? — мигом обернулся Золотце к префекту Мальвину как к единственному здесь человеку, в полной мере знакомому с выкладками хэра Ройша.

— Готов поклясться, — собранно кивнул префект Мальвин, — многоуважаемый глава вызвал меня в свой кабинет, пока они были ещё там, я был непосредственным свидетелем части беседы. У них распоряжение, подписанное генералом Йорбом, а он всё-таки сам в Городском совете, явно понимает, что делает.

— Вызвал вас… — покачал головой господин Приблев. — Получается, господин Пржеславский прилагает усилия не только к отсрочке обыска, но и к оповещению о нём студентов?

— Ну просто-таки союзник! — стремительно простучал каблуками из передней Гныщевич. — Cela tient du miracle, можно было только мечтать. Тьфу, смешно.

— Брос’, — возразил ему Плеть, застывший вполоборота в дверях. Видимо, засмотрелся на шпинель и хрусталь, — когда у человека твёрдые представления о чести имеются, это всегда хорошо.

— Я, господа, недоволен, — упёр руки в бока Гныщевич и зыркнул из-под шляпы злобно. — Общежитие — это и mon asile, как вы понимаете. Сэкономил, называется, повременил со съёмом более подходящего метелинскому управляющему жилья! Я не люблю, je déteste до дрожи, когда меня обыскивают.

— Просто не держите у себя в комнате ни официально разыскиваемого оружия, ни тайно волнующих листовок, — тихо, но твёрдо осадил его Тимофей Ивин.

Гныщевич на Тимофея Ивина уставился почти с интересом: мол, кто это тут ему возражать смеет.

— Сосед, да не петушись ты, — За’Бэй, выговорившись, источал сплошь благодушие. — Твоих вещей у нас так и так немного. Что не нужно видеть, успеем вынести. А при обыске я поприсутствую, посмеюсь над ними про себя и ничего к делу отношения не имеющего тронуть не дам.

Раздался еле различимый из гостиной перезвон дверного колокольчика — надо же, первый вежливый гость после господина Приблева. Кто-то из слуг засуетился в передней, и совсем скоро к обсуждению последних новостей присоединились хэр Ройш и Скопцов. Оба они держались сегодня особенно церемонно — видимо, волочили груз острейшего осознания себя важными персонами, детьми членов Городского совета. Но волочили каждый по-своему: если в Скопцове, казалось, сошлась нынче вся скорбь человечества, то хэр Ройш, напротив, был торжественен — хоть праздничный торт им украшай.

Вид сих в высшей степени благовоспитанных господ своевременно напомнил Золотцу, что он тут радушный хозяин, который-де много лет вздыхал об услаждении гостей.

Распорядившись наконец об алкоголе и закусках, он понадеялся, что на оные никто особого внимания не обратит. Больно уж неловко было бы сознаваться, что на список покупок, кои должен был совершить на базаре помощник повара, Золотце вчера потратил добрых два часа.

— Господа, об обысках я впервые слышу от вас, — невидящими глазами уставился перед собой Скопцов, — но такие новости более чем сообразуются с моими сведениями о настроениях в Охране Петерберга. Я ни в коем случае не хотел бы никого задеть, но не могу не озвучить оценку ситуации, которую вынашиваю с тех пор, как прознал о параде: мы с вами ошиблись. Листовки любого содержания сейчас воспринимаются Охраной Петерберга в штыки, поскольку содержание самой первой листовки — направленной именно против них — было, как выясняется, слишком страшным оскорблением. Что бы мы теперь ни расклеивали, они будут принимать на свой счёт саму форму высказывания — печатный лист на столбе.

— Вынужден не согласиться, — прервал его излияния префект Мальвин. — Я только что имел удовольствие созерцать тех, кто пришёл ломиться в общежитие. В кабинете у многоуважаемого главы бушевали бесспорные радикалы — правда, их чуть притормаживал командир, полковник Шков…

— Шкёв, — поправил Скопцов.

— Спасибо. Так вот, за исключением полковника, с господином Пржеславским беседовали люди, наверняка готовые разорвать на куски того, у кого обнаружатся листовки. Но у крыльца их ждал отряд — видимо, приведённый для самого обыска. И в нём единства не было. Я своими ушами слышал рядовых — рядовых! — которые нашли фантазию графа о прогрессивном налоге на бездетность остроумной. А уж упрёки в адрес Резервной Армии имели в сердцах того отряда чрезвычайно живой отклик, — префект Мальвин перевёл дух, с одобрением взглянув на как раз поданные закуски и алкоголь. — Нет, я не берусь утверждать, что Охрана Петерберга в листовки влюблена и зубрит их ночами. Споры имеют место — и яростные! — но некоторую положительную динамику стоит признать.

— Положительную динамику? — схватился Гныщевич за стакан специально для него, трезвенника, заказанной газовой воды. — Vous êtes fou, господин префект! Динамика — она замеряется относительно некоторой поставленной цели, уж поверьте промышленнику. И la question se pose: вы тут что за цель принимаете? Что Охрана Петерберга будет сражена силой печатного слова и под влиянием прочитанного, pardonnez-moi, перейдёт на сторону народа? Да вы все просто заигрались!

— Что мы принимаем за цель — это, господин Гныщевич, блестящий вопрос, — показательно проигнорировав тезис «заигрались», взял слово хэр Ройш.

Взял и тотчас положил обратно, поскольку в гостиную ворвался господин Валов, коего Хикеракли не так давно додумался звать Коленвалом — и Золотцу даже не хотелось взвешивать на весах хорошего вкуса эту шутку.

Потому что какие уж тут шутки.

— Гныщевич, ты сюда пришёл язвить и изливать скепсис? — с порога начал господин несомненный Коленвал. — Тогда бы и не тратил время зря — будто у тебя работы нет! Ты поставки ипчиковской резины подписал? Первая партия-то готова, до снега бы успеть.

— Ты, Коля, не указывай начальству, что ему делать, — с каким-то приглушённым гневом сощурился Гныщевич. — Какая партия, какая резина, когда в городе une perturbation? Прогорели мы с первой партией, её теперь до весны придерживать. Спасибо всем листовочникам и тебе лично, Коля.

— Так вы, господин Гныщевич, пришли нас послушать, потому что у вас накладки на производстве, спровоцированные вашим же чутьём на нарождающиеся волнения? — Золотце аж не поверил сначала, что это голос хэра Ройша звучит столь медово. Хэр Ройш сейчас будто переживал некий необъяснимый внутренний триумф.

— Я с тобой о своих накладках разговаривать буду только тогда, когда ты папашиными шахтами рулить начнёшь! — огрызнулся Гныщевич.

— Он пришёл вас послушат’ со мной, — неожиданно вмешался Плеть. — Я хотел вас слушат’, у меня в том свой интерес. Вот ответ’те, раз уж так: почему листовок от имени Порта не писали? Всего Порта, я не тавров имею в виду. Если чем и можно Охрану Петерберга припугнут’, так это беспорядками в Порту. Неравная, но сила.

— А эта нелёгкая стилистическая задача у нас расположилась дальше по графику, — Золотце поднялся с кресла проверить закуски. — Мы тут не «Кармину Бурану» исполняем, чтобы начинать с fortissimo. Можете, кстати, оказать помощь — я вот даже познакомился с Портом не так давно, но всё равно поостерёгся бы брать на себя ответственность за подражание портовому слогу и эстетическим канонам. Тут требуются эксперты.

На монолите лица Плети было не разглядеть ни тени реакции, но Золотце надеялся, что тот хотя бы рассматривает сейчас его предложение. Если бы Плеть начал вдруг радеть за листовки, может, и Гныщевич поумерил бы своё негодование. А то верно ведь, хоть тон его и чрезмерен, господин Коленвал говорит: придёт, ядом всё закапает, а Золотцу сейчас и своего скепсиса достаточно.

В передней послышался жизнерадостный гогот — графу Набедренных с его новым спутником такой определённо не к лицу, а значит, Хикеракли пожаловал.

Так и есть: зашёл с другом своим господином Драминым, как всегда избыточно раскланялся.

— Ну что, господа мои хорошие, у нас с вами на руках, — представил публике свои руки Хикеракли, — имеются самые что ни на есть агрессивные стычки-с. А вернее, не на руках, а на втором кольце казарм. Пока вы тут, — ознакомился он с ассортиментом закусок, — корнишончиками балуетесь, мы, да будет вам известно, имели честь поприсутствовать на обязательных принудительных работах!

— Не мы, а я, — добродушно уточнил господин Драмин, — ты бегал и болтал. И из всех присутствующих там полагалось принудительно находиться только Коленвалу, — хмыкнул он сам с собой. — Конечно, инициатива прочих приветствуется.

Господин Коленвал повернулся с окаменевшим лицом:

— Они порушили дом мне, а я пойду строить им? — и хотел бы, наверно, опять прочитать какой гневный монолог, но каменное лицо сковывало, мешало, замуровывало внутри любые монологи, так что реплика повисла в пустоте.

— Знаете ли-с, господин Коленвал, ваш сантимент многие разделяют, — хрустнул тем самым корнишончиком Хикеракли и щедро отхлебнул пива. — Даже из тех, кому ничего не рушили и не ломали. Принудительные работы — штука ко гневу располагающая.

— Вообще-то Стошев… Это ведь Стошевым зовут того генерала, что стройку затеял? — поискал господин Драмин подтверждения у Скопцова. — Стошев всё нормально организовал. Студенты пока только из нашей Корабелки и ещё пары училищ, смены короткие, шесть часов, день через два. Даже от учёбы не слишком отвлекает. Но то Стошев, а то простые солдаты, которые за процессом надзирают.

— У них к студентам ненависть, — напоказ скорбно сообщил Хикеракли, спасибо ещё, что не завыл для наглядности. — У нас в общежитиях обыски хотели устроить, слыхали? Так вот обысков-то нет, а солдатам-то надо. И вообще у них ненависть к гражданским. — Хикеракли спешно отхлебнул ещё пива и скорчил рожу: — Они жаждут кр-р-рови.

Золотцу кривляния Хикеракли несколько приелись, так что он поискал себе другого зрелища. Зрелище обнаружилось ничем не примечательное, но в известном смысле карикатурное: префект Мальвин на Хикеракли с господином Драминым навострился так, что только блокнота ему и не хватало, каждое слово ловил. Стоявший же чуть за его спиной Тимофей Ивин выглядел сейчас образцово нездешним — видимо, заменял на посту графа Набедренных. Но его нездешность была иного толка: если бы Золотце не держался так за романное мышление, а грешил бы иногда и поэтическим тоже, он бы сказал, что Тимофей Ивин смотрел внутрь себя и видел свою смерть.

Какое счастье, что поэтическое мышление Золотцу чуждо.

— Хикеракли, вы не стращайте публику почём зря! — завернулся в шубу За’Бэй. — У меня туда кое-какие знакомцы тоже должны были ехать, я ж теперь не засну. Вы внятно, внятно излагайте, сколько крови уже пролито!

— Да так, чуток, — отмахнулся Хикеракли, хищно нависая теперь над икрой и гадами. — Попортили парочке студентов экс-терь-ер. Там, понимаете-с, все жутко недовольны, но в целом работают. Но кто-то — и нет, оставьте овации, не я — эдак умно их подцепил. Чего, говорит, вы, сильные мужики, нас, студентов, на стройки сгоняете? Самим котлованы рыть кишка тонка? Ну, понятно, задели за живое.

— Хикеракли преувеличивает, — вновь миролюбиво разъяснил господин Драмин. — Сцепились пару раз, немного подрались, но всех разняли. И не переживай, За’Бэй, там только с теми цепляются, кто сам первый лезет. Другое дело — что когда один полез, тут уж и остальные начинают.

— А Драмин преуменьшает, — Хикеракли отложил знакомство с гадами, чтобы только оставить последнее слово за собой. — Кто сам не лезет, того, как бишь... провоцируют. В общем, обстановочка. А вы тут в алмазах!

— Это шпинель, — вежливо, но безапелляционно изрёк господин Приблев, и Золотце испытал вдруг приступ нерациональной к нему приязни.

— То по правде, — ответил Хикеракли, глядя вовсе не на господина Приблева, а на Тимофея Ивина. — А по сути — алмазы. Если, что называется, об общей эстетике.

— Ежели вы сейчас по своему обыкновению название убежищу сочиняете, то какое-то оно не слишком конспиративное, — Золотце скорчил неодобрительную гримасу, которую Хикеракли, увы, пропустил.

— А всё равно приживётся, — буднично заявил он.

— …Накаляется же эта обстановочка потому, — задумчиво обратился к люстре господин Приблев, — что труд всегда должен быть оплачен — ну хоть сколько-нибудь сообразно. Ведь будь у шестичасовых смен раз в три дня некая финансовая составляющая, пусть даже и минимальная, о значимом недовольстве сейчас бы речи не шло. Зря вершители наших судеб так недооценивают систему поощрений.

— Сандрий, да какие поощрения?! — Господина Коленвала наконец отпустило его окаменение, и он с превеликим удовольствием взвился обратно: — Они не в тех категориях мыслят, для них мы рабы. Разве ж рабов поощряют? Рабов топчут, не отдавая себе отчёта, сколь зыбки в действительности все опоры рабовладения. Потому что человек не может в своём уме терпеть рабское положение, если он его сознаёт!

— Вы бы не торопилис’ о рабском положении рассуждат’, — оборвал его Плеть, — и о том, как такое положение терпят. Рабство — внутри, а не снаружи. Что легко доказат’, без усилий передав раба от хозяина к освободителю. Догадываетес’, как оно будет? — Плеть смотрел на господина Коленвала без вражды или превосходства, но с какой-то отлитой в бронзе осуждающей мудростью.

— Фрайдизм, друзья! — не сдержался За’Бэй.

— А пуст’ бы и фрайдизм, что такого? Сменис’ наша власт’ завтра на любую другую — неважно как, — всё равно то же самое будет. И вы, господин Валов, с той новой власт’ю будете мирит’ся, как сейчас с этой. Потому что привычка перед власт’ю ползат’ никуда не денется.

— Это я-то ползаю?! — побагровел господин Коленвал. Раскалился от вращения.

— Ползаешь, Коля, — прищёлкнул языком Гныщевич. — Мы все ползаем. Ты вот сколько раз на Корабелку свою жаловался? Tous les jours. То расписание тебя не устраивает, то требования к отчётным проектам, то ещё какие порядки. Но ведь продолжаешь ходить?

— Мне — нужен — этот — диплом, — сквозь зубы процедил господин Коленвал.

— Правильно, Коля, так оно и работает, — по-стервятничьи накренился Гныщевич. — Тебе самому надо подчиняться. Зачем-то, что ты себе придумал. Хотя, гляди, par exemple: на моём… на заводе метелинском ты без всякого диплома опытным инженерам указания раздаёшь. Значит, можно обойтись? Вроде можно, а вроде и нельзя — слечу я с поста, вся notre harmonie рухнет к лешему. Потому что notre harmonie существует в счёт того, что я-то тоже ползаю — перед господином наместником хотя бы, глаза ему отвожу. — Гныщевич устало потёр лоб, но тут же переменился: — Один есть способ в Петерберге перед властью ползать поменьше — в Порт податься. Но не советую, Коля: там таких, как ты, не любят.

— Знаете, — чуть стесняясь, вклинился господин Приблев, — всё это замечательные речи, но очень уж высокие. Можно я по практическому вопросу выскажу глупость, пришедшую на ум? А то она меня гложет, пока вы тут теоретизируете.

— S'il vous plaît, мальчик Приблев, — покровительственно усмехнулся Гныщевич.

— Я так и не понял, что именно мы в сложившейся ситуации хотим делать дальше, но если мы вдруг за то, чтобы вот это вот лишнее напряжение разрядить… Я, наверное, знаю как, — господин Приблев даже будто бы чуть зарделся. — Это полная ерунда, но озвучить стоит. Мне лично кажется, что второе кольцо казарм городу так и так не помешает, места-то в самом деле мало, расширяться нужно несомненно. И — снова — мне лично кажется, что привлекать к стройке простых горожан, студентов — не такая уж дурная затея. Работы много, распределять её следует с умом. Другой вопрос, что всё это происходит на фоне введения налога на бездетность, листовок наших. И выглядит, соответственно, как карательная мера, ещё один грифончик в копилку недовольства — Городским ли советом, Охраной ли Петерберга, Четвёртым ли Патриархом. И мне, понимаете, прямо обидно, что такое благое по сути своей дело идёт во вред.

— Второе кольцо казарм, говорите, благое дело? — нежданно вторгся в гостиную батюшка Золотца, и все оцепенели. — А вы, уважаемые члены Революционного Комитета, Петерберга без колец себе вовсе не представляете? Да не смотрите вы так, я ничего, я нечаянно, мне в кладовую надо, — махнул он рукой в сторону передней.

Присутствующие замерли, наблюдая, как батюшка с видом самым обыденным, почти неприлично домашним, вразвалочку дошёл до передней и там истаял, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Не замер только Золотце, что естественно, и хэр Ройш, которому всё сегодня приходилось удивительно по нраву. Он поймал Золотцев взгляд и тонко, одобрительно заулыбался.

— Э-э-это было радикальное предложение, я бы обдумал его позже, — сглотнул господин Приблев. — Теперь моё прозвучит в полной мере нелепо, но я уж договорю… Да я и так всё сказал: если простым людям назначить за работу на втором кольце какую-то оплату, премию, напряжение между ними и Охраной Петерберга спадёт. Даже небольшие деньги сразу сменят тон.

— Какой элегантный в своей простоте план вы сочинили, — откинулся в кресле хэр Ройш. — Убедите в его целесообразности Городской совет — и вы перечеркнёте всю нашу деятельность последних недель.

— Но я не о том! — господин Приблев энергично замотал головой. — А о том, что… Смотрите, у нас в системе минимум три элемента, а не два. Не «власть» и «народ», а Городской совет, горожане и Охрана Петерберга. Нельзя же Охрану Петерберга так безоглядно в один котёл с Городским советом мешать. И сейчас то плохо, что Городской совет и Охрана Петерберга против горожан. Но можно же перегруппировать!

— Дав денег? — вздёрнул красивые брови Тимофей Ивин, впервые на памяти Золотца высказавшись без малейшей ноты робости.

— Простимулировав вознаграждением, — не согласился с посылом господин Приблев. — Мы говорили о чём-то подобном с господином Золотце, без него я бы в жизни не разглядел эту возможность, — господин Приблев покосился на Золотце с неподдельной благодарностью. — Листовки — это в первую очередь мы с вами, господа, а никакой не народ. Действия же предпринимаются против народа. Вот нашли бы мы с вами сначала средства, а потом способ договориться с этим генералом Стошевым, с командованием вообще… Чтобы из наших средств оплатить труд людей на втором кольце. От условно «нашего» лица — горожане, мол, хотят второе кольцо и его вскладчину спонсируют, ну или что-то вроде, не знаю, как именно это подать. Но главное — горожане, а не Городской совет. И всё: горожане с Охраной Петерберга в одной лодке, а Городской совет — в другой.

— Взятки командованию вы подразумеваете? — не пожалев сидящего подле него Скопцова, спросил хэр Ройш.

— Ну что вы так сразу, я же не смету вам составляю! Но я могу… смету, в смысле. Серьёзно: мне бы на стол документацию по проекту второго кольца, и я за несколько дней сосчитаю, каков наш минимум, каков должен быть запас… Это несложно, с заводом поначалу и менее понятные вещи приходилось прикидывать на коленке, — обезоруживающе пожал плечами господин Приблев.

— Талант ты, Сашка! — присвистнул Хикеракли. — А кто твой талант выкопал, своим, так сказать, именем нарёк?

— Талант, — по-хозяйски шагнул, закрывая господина Приблева, Гныщевич. — Мальчик Приблев, ты-то сосчитаешь, pour sûr, но порядок и я прямо отсюда прикинуть могу. Серьёзный порядок. Где такую сумму наскрести? У нас с тобой всего один завод, и мы его на сомнительные предприятия, уж прости, разбазаривать не станем. Граф Метелин из Столицы заругает.

И тут открылись двери, впуская уж точно последних на сегодня гостей.

— Добрый вечер, граф! — аж подскочил с дивана господин Приблев. — Простите великодушно, но сколько точно у вас верфей? Пять или шесть?

Граф Набедренных вопросу ничуть не удивился, но прежде чем ответить, прошёл вперёд и подвинул для Вени кресло к столику:

— Теперь — пять.

— Что? — Золотце словно током электрическим прошило. Как бы там ни было, а на верфях графа он и поработать успел, прикипел, получается, душой.

— Недавно я договорился о передаче третьей грузовой, а к сегодняшнему дню нотариусы как раз подготовили все документы. Потому и задержался. Что меня, конечно, ничуть не извиняет, — ровно выговорил граф Набедренных и обратил взгляд к Вене, уже занявшему кресло: — Душа моя, шампанского?

Веня отреагировал без своего всегдашнего показного достоинства:

— Бальзам, если можно, — и даже явственно потянулся спрятать лицо за ладонью, но остановил себя.

— Передача верфи? — деревянно переспросил хэр Ройш. — Вы лишились монополии?

— Вы же знаете, она меня так тяготила… — взмахнул ресницами граф, и Золотцу впервые в жизни эта его вечная безмятежная манера показалась чудовищной.

— Будете ещё чем-нибудь тяготиться, зовите меня, — хмыкнул Гныщевич, но и он не смог скрыть за иронией оторопь.

— Не валяйте дурака, граф! — хэр Ройш всамделишно повысил голос, и это было неуютно. — Вы имели неосторожность называть меня своим другом. И теперь по праву друга я бы предпочёл узнать подробности этой чрезвычайно значимой для города сделки от вас, а не из пересказов своего отца.

Граф Набедренных послал хэру Ройшу какой-то замысловатый, противоречивый взгляд, а Веня залпом хлопнул поданную ему стопку твирова бальзама.

И вслед за тем ещё один человек в гостиной тоже хлопнул — Хикеракли.

Себя по лбу.

— Веня, — ткнул он пальцем в Веню. — Оскопист. Дорого. Сколько денёчков вы, уважаемый граф, пользовались единолично его услугами-с?

Граф Набедренных только прикрыл глаза.

— О чём ты толкуешь? — зашипел хэр Ройш.

— А о том, господин хэр, что оскописты не так работают, как граф — уж простите покорно, граф, — себе вообразил. Не разгуливают по городу эскортом, для этого, — как ни в чём не бывало подмигнул Хикеракли хэру Ройшу, — другие заведения имеются. А ежели всё-таки разгуливают, то вот так оно и выходит. Накладно-с.

— Ну не настолько же! — почти очаровательно, если в свете сложившихся обстоятельств, возмутился господин Приблев. — Это несоизмеримая оплата, она вообще-то смешна, поскольку противоречит здравому смыслу. Хикеракли, ну раздели среднюю стоимость корабельного предприятия на тридцать… да пусть даже на шестьдесят, на девяносто дней!

Хикеракли шутовским жестом ткнул себя в грудь и выпялился: я, мол, раздели? Я?

— Ай, — сплюнул в сердцах господин Приблев, — но это же получается какая-то вовсе сказочная сумма за услуги соответствующего рода, не верю. Тут что-то другое.

— Да нет, не другое, — тихо оспорил граф и предпринял неудачную попытку улыбнуться. — Просто разделите среднее корабельное предприятие на среднюю продолжительность жизни.

Господин Приблев пронёс высокую чашку с парижским чаем мимо рта.

За’Бэй, что с ним бывало крайне редко, выбранился на родном языке, но его тотчас перекрыл захохотавший взахлёб Гныщевич.

Хохотал Гныщевич долго, громко, с упоением и даже, пожалуй, освежающе. За это время Золотце как раз успел перебрать в памяти все прецеденты, когда они вдвоём с За’Бэем по какому-нибудь поводу перемывали графу кости и в итоге обязательно соглашались друг с другом в том, что граф, конечно, чудеснейшее явление природы и, возможно, гений, но иногда нестерпимо хочется отвесить ему крепкий подзатыльник. А то и пинок под зад.

Все былые поводы к пинкам меркли в сравнении с выкупом оскописта из салона.

— Граф, c'est magnifique, c'est admirable, c'est à se mettre à genoux! — стирая рукавом выступившие слёзы, заявил Гныщевич. — Вы спасли мою старость! Теперь, если я вдруг всё потеряю, я знаю, как без натуги сколотить капитал — пойти в сутенёры! Для состоятельной, конечно, публики, — Гныщевича всё продолжало трясти. — Нет, в Порту такое, без сомнения, тоже случается, хотя как-то больше выкрадывают или убивают, но вы, граф, вы…

— Перестаньте глумиться, — раздражённо бросил хэр Ройш. — Вы воображаете себя деловым человеком, господин Гныщевич, так напрягите разум и вообразите заодно, что в ближайшем будущем грозит нашей экономике.

— Не драматизируйте, — возразил разговорившийся господин Приблев, — одна грузовая верфь от шести, в процентах…

— Поразмыслите о процентах серьёзней, — не дал ему закончить мысль хэр Ройш. — Это ведь сорвавшиеся сделки, это пересмотр многолетних контрактов, это леший знает что ещё, проистекающее из гипотетического нежелания крупных собственников, то есть сплошь аристократов, иметь дело с новым партнёром. Который, во-первых, как владелец судостроительного предприятия никому неизвестен, и уже потому не заслуживает доверия. А во-вторых, тут могут обрести вес факторы нравственные или эстетические, сколь бы мы с вами их ни презирали, подсчитывая проценты!

За’Бэй, явно не до конца ещё поборовший в себе интенцию хорошенько врезать графу по лицу, угрожающе потряс рукавом шубы, провозглашая тост:

— Хэр Ройш говорит, нашу экономику хоть сколько-нибудь, да искорёжит. Хикеракли говорит, Охрана Петерберга обиделась и жаждет крови гражданских. В общежитии грядут обыски, и мой сосед говорит, что это его нервирует. Господа, у нас у всех только один выход, — засмеялся За’Бэй над собственными словами. — Так выпьем же за революцию в Петерберге!

Последовали разрозненные аплодисменты — каждый вложился в меру сил и исходя из текущей фазы собственного, гм, изумления. Если не выражаться грубее.

Золотце краем уха расслышал, как негромко стукнули двери в переднюю: кто-то выскользнул. Но Золотцу сейчас вовсе не было до того дела.

— Я думаю, — изрёк Скопцов, — несмотря ни на что, вы поступили благородно, граф. Если отрешиться от подробностей, так и подавно.

Граф Набедренных сдержанно, но с признательностью кивнул.

— Я предполагаю, — откашлялся префект Мальвин, — вы столкнулись с опасностью физической расправы над…

Граф кивнул снова.

— А я шагаю не в ногу! — не утерпел Золотце. — И задам вопрос, на который кивком ответить не получится. Или-или. Стал ли по факту совершения вашей немыслимой сделки Веня свободным человеком — или же он по-прежнему оскопист, только теперь ваш личный?

— Ну оскопист-то он наверняка, — пробормотал Гныщевич.

— Друг Гныщевич, ай-ай-ай, — пожурил его Хикеракли, — не быть тебе сутенёром для состоятельной публики с таким деревенским пониманием предмета! Учись, пока я жив: оскопист — это всё-таки про душу, а не про тело. И про её, души, способность…

— Хватит, — негромко, но внятно произнёс граф Набедренных.

Именно «произнёс». Не «приказал», не «попросил».

Хикеракли умолк мгновенно, даже удивительно, что не стал на инерции зубоскалить.

— Граф, а вы про обыски уже слышали? — быстро нашёлся всегда спокойный и миролюбивый господин Драмин. — Про то, что на стройке второго кольца казарм творится?

— Ой, а мне ведь тоже есть о чём всем вам рассказать! — вспомнил господин Приблев. — Масштаб иной, но всё же: сегодня я был на практике в лечебнице и столкнулся там с пациентом, которого…

Золотце — как мог бесшумно — улизнул в переднюю. Лучше ему сейчас покурить на свежем воздухе, может, схлынет гнев.

Проклятый граф обменял верфь на оскописта. Веня стоит верфи. Уму непостижимо.

А ведь именно третью грузовую граф намеревался реформировать! Там ведь должны были остаться свободные эллинги, они ведь размышляли с графом, как один из эллингов огородят и переоборудуют под цех с алхимическими печами — когда Золотцево дело пойдёт в гору и под нужды бывшей лаборатории лорда Пэттикота понадобится целый цех.

Не понять же пока, открывает или закрывает перед Золотцевым делом двери в будущее налог на бездетность.

Сам Золотце открыл прозаичную дверь на улицу и увидел, как батюшка не менее прозаично закрывает садовую калитку за Тимофеем Ивиным.

— Интересный мальчик, — брякнул батюшка, поравнявшись с Золотцем, — но неврастенический.

Необходимость переспрашивать, куда и зачем ушёл Тимофей Ивин, отпала.

А из дома в скромный — в Старшем районе себе иного не позволишь — сад вышел ещё и хэр Ройш.

Батюшка, наоборот, в дом вернулся, коротко с ним раскланявшись.

— Пока господа повторяют пройденное ради графа и его выгоднейшего приобретения, — начал хэр Ройш, — я хотел бы обсудить с вами с глазу на глаз вопрос куда более деликатный, чем все сегодня поднятые.

— Я ваш, — чуть нахмурился Золотце, не ожидая уже от сегодняшнего дня ничего хорошего, и с наслаждением втянул папиросный дым.

Ноябрьским днём курить в саду без пальто — изысканное блаженство не для каждого. Как твиров бальзам, которого попросил Веня и к которому Золотце сейчас с радостью бы приложился сам.

— Вы ещё помните, как мы говорили пару дней назад, на параде — об ответственности, что взял на себя персонально мой отец?

— Конечно. Эта ответственность распадалась на две практические задачи: непосредственное расследование деятельности листовочников и работа над законодательным запретом листовок с призывами… С теми призывами, которые он сочтёт осмысленным запретить.

— Рад, что вы не слишком отвлеклись на чепуху, — сухо отозвался хэр Ройш, но Золотце готов был поклясться, что то был комплимент от сердца чистого и даже в своём роде пламенного.

На их головы меланхолично опускались хлипкие ноябрьские снежинки, и уже один этот факт ставил чепуху на место чепухи, высвобождая разум для действительно значимых проблем.

— Видимо, у вашего отца имеются успехи?

— Более серьёзные, чем я мог ожидать. Дело даже не в том, что у него споро продвигается концепция запрета на выражение народного гнева. Дело в том, что он вознамерился как можно скорее заверить её у Четвёртого Патриархата.

— То есть обратить из местного закона в общеконфедеративный? — переспросил Золотце. — Но что, прошу прощения, это ему даст? Ему и всему нашему Городскому совету.

Из чердачного окошка вспорхнули батюшкины голуби, счастливые и шумнокрылые.

— Во-первых, возможность по своему усмотрению ужесточить санкции на местном уровне, что невыполнимо, если местный закон не подкрепляется конфедеративным. Во-вторых, таким образом и все другие города в этом государстве будут с лёгкостью задушены, если у них проснётся вдруг сознание себя. — Хэр Ройш забавно удивился снежинке, осевшей у него на щеке. — Проекту конфедеративного закона пока не хватает некоторых сугубо юридических штрихов. Отец сядет писать в Четвёртый Патриархат не раньше, чем через неделю. И не позже, чем через две.

— И как мы поступим, когда…

— Я успел хорошо подумать и готов заявить: я представляю, как нужно поступить. Вопрос в том, захотите ли вы, господин Золотце, мне помочь.

Глава 33. Человек может всё

Когда Золотцу того хотелось, он, кажется, очень ловко умел изображать некую застенчивость, которая невольно оказывала нужное воздействие, даже если собеседник понимал, что перед ним лишь картинка. По крайней мере, неделю назад, когда он подкрался к Приблеву с идеей сегодняшней аферы, тот вроде бы и знал, что это притворство, лукавство, но всё равно на него реагировал. Видать, привычки и воспитание оказались сильнее здравого смысла.

«Афера» — чрезвычайно неверное слово. Неподходящее.

Золотце к афере готовился с таким тщанием, что сердиться на любовь его к театрализации собственных действий не выходило. Не той, в смысле, театрализации, что должна была стать частью их плана, а этой вот ненастоящей застенчивости, этого смущения, наигранность которого видел даже Приблев.

Слово «афера» тоже принадлежало Золотцу.

Он подошёл к делу со всей ответственностью, какая только возможна в импровизации, даже убедил Приблева провести его в лечебницу — послушать, как говорят настоящие доктора и фельдшеры. Раздобыл халат заранее, купил себе одежды подешевле и изобрёл некий такой хитрый способ подвязывать волосы, чтобы длинный по аристократической моде хвост не бросался в глаза. Не пожалел себя и несколько дней специально портил кожу на ладонях, доверительно объясняя: руки — это ведь общее место, господин Приблев, все смотрят на руки.

Зайдя к нему накануне аферы, господин Приблев обнаружил согбенного Золотце, уткнувшегося головой в кастрюлю.

«Доктора очень странно пахнут, — самодовольно объяснил он. — Вы, полагаю, и не замечаете, но я немного поэкспериментировал, вызвал себе на дом… Запах сохраняется и вне лечебницы. Чтобы подозрений не возникало, им следует пропитаться».

Из кастрюли отчётливо несло камфарой.

Только сегодня утром, ожидая Золотце в одном из переулков Людского (не идти же, право слово, на аферу от родного дома, а ну как приметят!), Приблев подумал: может, это выделанное смущение было устроено для его успокоения?

Золотце появился в назначенном месте за четыре минуты до срока. Он размахивал пузатым саквояжем, при виде которого нельзя было сдержать улыбки.

— Слишком стереотипно? — немедленно насторожился Золотце, не выказывая, впрочем, уныния.

— Вы же молоды! — Приблев предпочёл не медлить и, коротко пожав спутнику руку, зашагал вдоль переулка. — В нашем с вами возрасте юным специалистам вполне естественно играть в стереотипы о самих себе. — Он немного помолчал и прибавил со всей искренностью: — Полагаю, вы выглядите убедительней меня.

— Убедительней нас обоих выглядит бумага в кармане вашего пальто.

— Что не помешало вам подойти к своей роли весьма…

— Романное мышление! — безапелляционно воздел ладонь Золотце. — Не забывайте подлинные стереотипы.

Некоторое время они шагали молча. Это был один из тех ранних ноябрьских дней, когда, несмотря на солнце и чистый воздух, влага, кажется, выступает из самих домов, из щелей между камнями брусчатки, из дверных петель. После давешнего парада Охраны Петерберга город будто заикнулся, как если бы кто покорёжил катушку в телеграфоне, но на стенах Людского продолжали белеть листовки, а на Мшистой улице Приблев чуть не споткнулся о разбитый радиоаппарат.

Людям надоело слушать занимательные истории о том, как спасти душу по европейским лекалам, — с гораздо большим интересом они послушали бы, как живётся Четвёртому Патриархату, что он додумался до этих новых налогов. Но о таком радиоаппараты молчали. А ведь давешний площадной ажиотаж наглядно демонстрировал, сколько бы вышло пользы, понимай простые люди в делах политических… ну, хоть что-нибудь.

На Большом Скопническом Приблев заметил солдат, спешно, но не очень устремлённо куда-то бежавших. У самого высокого и, кажется, старшего по званию было необычной формы поджарое лицо — будто ему откусили часть щёк в попытке дотянуться до самых скул. На лице этом было написано нечто странное, почти лихорадочное, а на плече солдата висело ружьё.

Между ним и Приблевым, подумалось вдруг, не стояло никакой преграды. Знай солдат об авторстве листовок, снял бы он ружьё с плеча?

В Белом районе большинство зданий были в самом деле выложены светлым кирпичом, а потому здешние листовки предусмотрительно отпечатывали на цветной бумаге.

— Господин Золотце, — позвал Приблев и самому себе удивился: он вовсе не собирался заводить сторонних разговоров, особенно сейчас. — Господин Золотце, я не могу не… Вас не смущает то, что мы делаем?

Золотце ответил не сразу, но шаг его замедлился.

— Вы ставите меня в неудобное положение. Я ведь, как бы то ни было, рискую куда меньше вашего — потому хотя бы, что моё участие в сегодняшней афере доказать будет труднее…

— Нет-нет, я не о том. Я… Вы видели патруль, когда мы проходили Большой Скопнический? Я невольно подумал — я сам листовок не писал, так что в этом, ха, как раз таки я рискую меньше вашего, но расклеивал же — и я подумал: знай они о том, что это мы, стали бы они стрелять? И, знаете, мне вовсе не страшно. Вернее, страшно, конечно, но мы ведь не делаем ничего дурного, мы даже не нарушаем Пакт о неагрессии…

— Это временно, — мягко перебил Золотце, — о чём вам прекрасно известно.

— Да, но я про дух, а не про букву. Мы просто пытаемся говорить о несправедливости — это правильно, что может быть правильнее! Правильно и весело, и в этом есть неоспоримая романтика. Но, — Приблев замялся, — но то, что лично мы с вами делаем сегодня… это же совсем иное.

— Вам не хватает романтики? — язвительно уточнил Золотце.

— Тот солдат, — ответил после некоторого размышления Приблев, — нёс на плече ружьё. По большому счёту, пока это так, всё, что мы делаем, смешно. Я не хочу сказать, что бессмысленно, — поспешно прибавил он, — просто мы находимся в положении слабого. Мы, Революционный Комитет. Потому что они всегда могут выстрелить, а если не выстрелить, то поймать и — сами знаете… Говорить вслух о недостатках того, кто сильнее, — смелый поступок, даже если и не всегда полезный. Понимаете? Но то, что делаем мы — не «мы, Революционный Комитет», а мы с вами, — это ведь совсем другое. Это ведь наоборот. Мы идём к беззащитному, в сущности, человеку…

Фраза умолкла сама, поскольку продолжать Приблев не видел смысла. Золотце, по всей видимости, его понял, но ответить вновь не спешил.

— Мне нечего сказать вам в утешение, — медленно начал он. — Если вам нужна смелость, припомните ещё раз, что вы рискуете не только собой, но и репутацией своей семьи. Если же вас интересуют беседы о нравственности, право, обратитесь лучше к господину Скопцову.

— Просто я боюсь, что я боюсь, — тихо признался Приблев.

— Если господин Хикеракли не врёт, когда-то вы боялись тратить время на посещение Академии, — ободряюще улыбнулся Золотце.

И на этом они пришли.

В отличие от дома Золотца, к аристократическим Ройшам полагалось входить без стука — в передней посетителей встретил на удивление моложавый лакей, поклонившийся двум юным фельдшерам с чрезвычайной учтивостью и поспешивший наверх. Ожидание обещало быть недолгим.

Навстречу лакею, натягивая на ходу перчатки, спускался хэр Ройш.

По посетителям он скользнул равнодушным взглядом, после чего, не смущаясь отсутствием прислуги, самостоятельно открыл гардероб и накинул на плечи пальто. Приблев наблюдал за совершенно тривиальным ритуалом одевания столь заворожённо, будто перед ним был не знакомый и близкий хэр Ройш, а король всея Германии.

Ему невольно подумалось, что аристократ, решивший одеться без прислуги, — это ведь тоже в некотором смысле редкость.

А впрочем, граф Набедренных наверняка регулярно это проделывает, поскольку лакеев своих — или их отсутствия, — задумавшись, не примечает.

Хэр Ройш, собравшись, подошёл к двери всё с тем же равнодушием, но, положив пальцы на ручку, замер. Замер и Приблев. Смотрел хэр Ройш прямо перед собой, не поворачивая головы; в теле его не дрожало ни единого мускула. Аккуратно причёсанный, гладко выбритый, он будто позировал для картины или фотокарточки.

Лишь чуть повернув лицо и по-прежнему не глядя на своих однокашников, хэр Ройш коротко кивнул, решительно распахнул дверь и вышел.

Донёсшиеся с лестницы слова лакея о том, что «хэр Ройш готов их принять», прозвучали фантастически и нереально. Как же он может их принять, если только что изволил покинуть дом?

— Благодарим, — любезно улыбнулся Золотце и потащил Приблева вверх, а тот, считая ступеньки, поймал себя на мысли: ну какая нравственность, какой господин Скопцов? Вовсе никогда ему не приходилось слишком уж о нравственности терзаться, специальность не та, да и склад характера тоже. И тогда, когда Приблев не смел слишком часто заглядывать в Академию, дело тоже не в нравственности было.

Просто не слишком он решительный. Поболтать — это ведь одно, а самому сделать шаг — совсем иное, тут уж надо брать на себя всю ответственность.

Вот из-за боязни всю ответственность брать Приблев, наверное, так и не сумеет стать хорошим доктором.

А впрочем, с Академией же вышло славно. Тут прав Хикеракли: лучше не голову ломать, а делать просто каждому то, к чему он уродился.

Приблев вот, к примеру, уродился Придлевым.

Хэрхэр Ройш ожидал юных фельдшеров в комнате, являвшейся, по всей видимости, приёмным кабинетом. По массивному столу были рассыпаны некие бумаги, но вряд ли такие, которые хранят за восьмью замками, а софа и несколько кресел намекали на то, что сюда допускают посетителей. Над головой хэрхэра Ройша висел в широкой лакированной раме портрет некоего предка — изрядно напоминающего привычного Ройша, но в старомодном европейском костюме и с бородкой.

Сам хэр Константий Вальтерович Ройш своего сына тоже напоминал: несмотря на признаки возраста, старым его назвать бы не получилось. Он был так же длиннонос и черноглаз, как собственный отпрыск, худ и с длинными пальцами, но в движениях его читалась тяжесть, которая приходит только с годами. Хэрхэр Ройш — в парике, при лентах и костюме — писал. Пробежав по посетителям столь же равнодушным, как и у сына, взглядом, он вернулся к своему занятию и высказался лишь через некоторое время:

— Почему не господин Придлев?

— Перестановки в институте, нагрузили-с, — заспешил Золотце, но хэрхэр Ройш, не слушая его, заговорил слегка раздражённым тоном:

— Процедуре полагалось быть на следующей неделе, — он не глядя раскрыл ладонь. — Бумаги.

У Приблева ёкнуло сердце, но бумаги он подал недрогнувшей рукой. В них значилось, что «подателю сего» дозволяется проводить несложные медицинские процедуры от лица и имени Юра Ларьевича Придлева, поскольку тот доверяет и свидетельствует о достаточном его умении.

Разумеется, Юр с лёгкостью написал такую рекомендацию брату.

— Здесь указано в единственном числе, — всё так же быстро, поглощая реальность как проволочную ленту телеграфона, бросил хэрхэр Ройш, но потом поднял глаза и пригляделся: — Ах, вы ведь тоже господин Придлев! Решили сменить брата?

В тоне его почувствовалось немедленное… не то чтобы расположение, но скорее понимание. Приблев же обмер. За все многословные планы, подробные обсуждения и макания в кастрюлю с камфарой ни ему, ни Золотцу не пришло в голову, что хэрхэр Ройш может тривиально узнать второго сына Лария Придлева в лицо.

Может ли он узнать Золотце, посещавшего со своими аристократическими друзьями светские приёмы? Нет, смерил не самым приязненным, но совершенно спокойным взглядом. Хэрхэр Ройш не спросил даже, зачем при процедуре, требующей лишь одной пары рук, присутствует второй фельдшер; по всей видимости, он был занят и предпочёл завершить визит как можно скорее, а потому без лишних слов снял сюртук и принялся закатывать рукав.

Почти десять лет назад, в нетипично раннем возрасте, хэрхэр Ройш пережил лёгкий удар, от которого полностью оправился. Но в Европах считается благопристойным держать своё тело здоровым, а хэрхэр Ройш мог себе это позволить, и потому раз в несколько недель к нему приходил обычно начинающий доктор и делал инъекцию всяческих сердечных и укрепляющих препаратов.

Приблев не имел представления, откуда у Золотца взялся препарат сегодняшний. Видимо, из Европ: в Петерберге столь любопытных средств, кажется, не встречалось. Тянуло предположить, что основу препарата составляет метанол, но при этом он не пах, а при введении в вену не оставлял язвы, что было установлено на экспериментальной крысе. Она от укола даже почти не дёргалась, а значит, он не слишком болезнен.

А значит, хэрхэр Ройш ничего не заподозрит.

Летальные исходы при отравлении метанолом не исключительны, но редки. Главное его воздействие — поражение зрительного нерва, способное быть почти мгновенным, но исцелимое. Золотце утверждал, что его таинственный препарат фокусирует это воздействие, уменьшая прочие симптомы отравления — вплоть до того, что поставить диагноз будет невозможно.

Если диагноз всё же поставят, что будет с молодым доктором и учёным Юром Придлевым, выписавшим двум начинающим фельдшерам поручительство?

Золотце на удивление ловко повязывал хэрхэру Ройшу жгут. Будь Сандрий Придлев настоящим медиком в душе, он нашёл бы способ выкрасть образец препарата и разобраться в составе.

Но ему это совершенно неинтересно, со странным чувством свободы подумал Приблев и взломал ампулу.

Уходили из особняка они столь же быстро и дельно, как входила в вену игла. По словам Золотца, препарат не замедлит подействовать: уже через несколько часов хэрхэр Ройш почувствует острую тошноту, а зрение его начнёт стремительно падать. Не до полной слепоты, само собой, но писать он вряд ли сможет, а значит — не сможет пока продолжать работу над противолистовочным законом, не сможет засыпать посланиями Четвёртый Патриархат, поскольку не доверит задачу такой важности ни секретарям, ни помощникам.

Удивительно всё же, как при помощи медицины можно отыскать далеко не самое жестокое решение проблемы, удовлетворяющее при этом имеющимся запросам.

— Смею ли я пригласить вас к себе на чай? — с лукавой улыбкой спросил Золотце, когда стены особняка Ройшей остались за спиной. — Парижский, само собой. Мне кажется, он бы вам сейчас не помешал.

— Я сам чувствую себя героем романа, — смущённо признался Приблев. — Отравление в собственном доме! Уму непостижимо.

— Человек может всё, на что хватит у него решимости. Идёмте?

К Алмазам, как прозвал давеча Хикеракли дом Золотца, двигались они едва ли не напрямик, почти не петляя — когда дело было сделано, конспиративные сложности почему-то показались излишними. Сразу на Становой, отделяющей Белый район от Старшего, юные фельдшеры наткнулись ещё на один солдатский патруль, тоже куда-то спешивший.

— Потому что какого лешего селиться не в Усадьбах? — расслышал Приблев щедро сдобренную бранью речь, и ему опять стало не по себе. И — будто развязали ему глаза — как-то неожиданно для себя он заметил, что Старший район нездорово оживлён.

Испуганные, возбуждённые и вместе с тем парадоксально притихшие люди переговаривались и кивали в направлении Городского совета, порываясь не то сломя голову помчаться на площадь, не то кинуться от неё прочь. Дорога к площади лежала налево, к Алмазам — направо.

Приблев и Золотце, не сговариваясь, повернули налево.

— Прошу прощения, что-то произошло? — остановил Приблев прохожего.

— Там… На площади… Городской совет, — отстучал зубами тот.

— Да, с самого основания Петерберга.

— Вы не понимаете! — прохожий вырвался и, определившись, метнулся к Большому Скопническому.

— Что-то произошло, — без малейших сомнений постановил Золотце, пряча руку в карман. У него ведь имеется миниатюрный револьвер, сообразил Приблев. Может, в кармане и не он, но ведь имеется.

На площади было не протолкнуться: длинные хвосты толпы вытекали на улицы, растворяясь между домами. Никто не кричал, но над головами метались шепотки.

— Будто рябь по морю, — отстранённо пробормотал Золотце и решительно ввинтился в толпу.

Как ни странно, чем ближе ряженым фельдшерам удавалось пробраться к самому зданию Городского совета, тем слабее давили на них с боков — стеной народ держался лишь по краям площади. То там, то тут в толпе мелькали шинели Охраны Петерберга, но разобрать, пришли ли солдаты просто так или с некоторой официальной целью, не представлялось возможным.

Добравшись почти до первых рядов, Золотце вдруг стал столбом, но Приблев, увлекшись, не сразу это заметил и по инерции сделал ещё пару шагов.

— Смотри, — шепнул Золотце, случайно переходя на «ты».

И Приблев посмотрел.

На крыльце здания Городского совета скромным караулом стояли четверо солдат. Ружья они держали в руках, а спины выправкой слишком уж не напрягали, но при этом молчали и не двигались, никак не реагируя на бормотание толпы. К дверям самого Городского совета был приколот лист бумаги, текста которой, конечно, разобрать отсюда было нельзя, но Приблев почему-то сразу понял, что это не обычная листовка.

Под бумагой, прямо на ступенях, непочтительной грудой лежали люди. Лиц их Приблев не видел, но по парадным сюртукам, лентам и орденам без промедления сообразил, что это и есть члены Городского совета.

Люди были мертвы.

— Кажется, я только что впервые в жизни провёл дистанционное медицинское освидетельствование, — растерянно заметил Приблев.

— Видите, наша афера фактически спасла хэрхэра Ройша, — Золотце вновь заговорил на «вы». — А вы переживали. Если он оказался не с ними из-за своих процедур…

Приблев повертел головой. Все на площади выглядели столь же потерянно и остолбенело, как и Золотце, как и, наверное, он сам; всех невольно тянуло вперёд, рассмотреть, но столь же невольно отталкивало тусклым отблеском ружей.

— Что там написано? Вы читали? — дёрнул Приблев за рукав невысокую даму рядом с собой.

— Граф Идьев, граф Верин, барон Копчевиг, барон Славецкий… и так далее… признаются злодеями, совершившими преступление против граждан Петерберга… — дама говорила быстро, будто пересказывая текст самой себе. — Что выразили оные граждане прямым и недвусмысленным способом… листовками. — Она нервно вздохнула. — Граждане Петерберга, поскольку Городской совет отказался прислушаться к их высказыванию, вынуждены судить преступников и вынести им приговор, исполненный руками Охраны Петерберга. Законы Четвёртого Патриархата неправедны и направлены против граждан Петерберга, а потому считаться действительными не могут, а прямые исполнители и… водворители… этих законов, не отказавшись от них, тем самым подтвердили собственный злой умысел. Граждане Петерберга заслуживают свободы и… так далее.

— Как быстро Охрана Петерберга перестала ненавидеть гражданских и заговорила от их лица, — саркастически заметил Золотце.

— Так ведь гражданские это начали! — обернулся к нему молодой человек — видимо, тоже какой-то студент. — Они устроили заговор, спешно вызвали Городской совет в Западную часть, заманили, но стреляли не солдаты.

— А кто? — с замиранием сердца уточнил Приблев, почему-то ожидая услышать знакомое и тем страшное имя. Поводов ожидать его не имелось вовсе — но совсем недавно ведь не было и поводов предполагать, с какими целям он сам зайдёт в особняк Ройшей.

— Не знаю. Говорят, некий Тви́рин.

Сердце отмерло.

— Кто это?

— Гражданский! — возбуждённо пожал плечами студент и отвернулся обратно.

— Враньё, бессовестное враньё, — неожиданно вновь зачастила дама, — «Граждане Петерберга заслуживают свободы»! Это они просто придумали, чтобы перестрелять нас всех.

— Ну что вы, сударыня, — тут же вскочил на любимого конька Золотце. — Если бы они хотели нас всех перестрелять, они бы уже стреляли — посмотрите, какое тут сборище. Другое дело — что, конечно, вся ситуация кажется не слишком гражданской…

— У меня сын, — засуетилась дама, бестолково порываясь выбраться из толпы, — у меня сын дома!

— А у нас трупы на площади, — буркнул Золотце, тоже повертел головой и ткнул Приблева локтём в бок: — Глядите, да там Хикеракли! Уж он-то наверняка успел разобраться, что к чему.

Хикеракли действительно стоял в толпе, в самом переднем ряду, нетипически бледный и притихший. Приблев с Золотцем без особых затруднений пробрались к нему, но надеждам их оправдаться не удалось: в ответ на расспросы Хикеракли только как-то коротко и тоже очень не в своём духе посмеивался.

— Что произошло? Тви́рин. Тви-рин… — проговорил он по слогам, пытаясь распробовать слово. — Да разве ж вы ослепли, господа мои уважаемые? У нас переворот-с, спасайся кто может.

— Кто такой Твирин? — чуть недовольно поторопил его Золотце.

— Не знаете? Не зна-а-аете? — Хикеракли, встряхнувшись, кажется, несколько пришёл в себя. — И я не знаю, хотя имею догадку. Я бы рассудил, что, ежели мыслить, как говорится, политически, это просто случайный человек, необходимый для оправдания… — он замолк.

— Того, что ответственность не Охраны Петерберга, а, гм, народа? — Приблев потёр лоб. — А ведь и правда, с логической точки зрения это очень разумно, тем более если этот Твирин действительно первым стрелял.

Хикеракли обернулся к нему всем корпусом и долгим, совершенно непонятным взглядом всмотрелся куда-то в ноздри.

— Знаешь, Сашка, — негромко заметил он, — а ведь барон Копчевиг был довольно неплохим дядькой.

Глава 34. Барон Копчевиг был довольно неплохим дядькой

Барон Копчевиг был довольно неплохим дядькой. Промысел его, видать, к тому расположил: владел барон не только шахтами-лесопилками, но и обширными угодьями в паре часов езды от Петерберга, где деревья слишком не трогал, а отстреливал зато всяческих редких зверей на пушнину. Это дело премудрое, в нём требуются, так сказать, баланс да гармония, а потому барышей с того барон Копчевиг собирал не слишком много, но зато ежегодно, и даже завёл в своих лесах не просто лесника, но специального егеря, чтоб тот следил за болезнями и прочими развитиями популяций. По уму отстреливал.

Он и в жизни такой же был, по уму. Когда папаша и мамаша Хикеракли породили, собственно, Хикеракли, барон спросил, намереваются ли они по бумагам жениться, и деньжат на свадьбу предлагал. Те отказались, а он зато повелел ребёнка обучить грамоте — мол, дальше уж пусть сам, ежели ему науки интересны, но начало дать полагается. Когда по вечерам барон рассказывал детям всяческие истории, то слуг от себя не гонял, а позже, когда собственные его отпрыски уже подросли, всё равно иногда всех собирал. Любил, что называется, общество.

Барон Копчевиг был довольно неплохим дядькой, а граф Идьев — последней сволочью, но оба они лежали на ступенях Городского совета совершенно одинаково, только у барона, пожалуй, дырка в затылке вышла погрязней.

— Ах да, это ведь твой хозяин… — смешался Приблев.

— Был, — скучно поправил Хикеракли, — был да сплыл. Все сплывают, да не все так дружно.

— Небрежно они подошли к вопросу, — Золотце скорчил предельно серьёзную мину. — Здесь ни хэрхэра Ройша нет, ни наместника, ни кого бы то ни было из наместнического корпуса.

— А также генерала Йорба и, слава лешему, генерала Скворцова, — кивнул Приблев и спешно пояснил, будто кто его не понял: — Они ведь тоже в Городском совете.

— Видать, в Охране Петерберга они всё ж сильнее, — пожал плечами Хикеракли.

Оторвать взгляд от ступеней было сложно, как сложно было в детстве отрывать таблички от домов. Самым, наверное, странным тут было то, что тела свалили грудой — вроде и без глумления, и без каких-либо издевательств, но и без внимания тоже, как старую одежду или там бумаги в корзину. Вот, мол, свидетельствуйте — и правда мёртвые, а теперь уж давайте к делу переходить, хорош пялиться.

Это вам не листовки клеить и не солдат на стройке задирать.

— Вы сказали, что имеете догадку касательно Тви́рина, — нетерпеливо заметил Золотце. — Поделитесь?

Волосами рыж, как твиров бальзам, и как твиров же бальзам неожиданно резок в движениях.

Глупость? Не глупость? Ежели посмотреть с точки зрения рассудка — глупость полнейшая, тут и голову ломать не над чем. Но, ежели думать не головой, а чутьём, то бывают такие вот глупости, которые эдак однозначно в душу западают, что и не отмашешься. Да ведь и есть, наверное, просто такая фамилия — Тви́рин, отчего б ей не быть? Нужно же душе непременно всяческие, так сказать, теоремы выискивать!

Но ведь после «Коленвала»-то показалось, что ему, как два года назад Приблеву, того же хотелось — чтоб и прозвание, и вроде как по этому поводу место в компании.

А как это всё вяжется с дыркой в затылке барона Копчевига — вопрос другой и, можно сказать, сторонний.

— Ивин, Тимофей Володьевич, — ровнёхоньким голосом ответил Хикеракли. — Т. В. Ивин, ежели сокращать.

— Ну знаете… — Золотце разочарованно скривился. — Я-то думал, у вас обоснованные предположения, а тут опять шуточки.

— Знаю, не знаю — как уж посмотреть. Вам, сударь Золотце, известно, — изобразил Хикеракли раздражённый полупоклон, — известно вам, называл я его так или не называл?

Лицо Золотца вытянулось.

— Вообще говоря, очень стройно, — одобрительно и, по обычаю своему, чуть рассеянно заметил Приблев. — Удачное прозвище, если вдуматься. Бальзам ведь и правда золотистый, даже почти рыжий, да и на вкус… вызывает какие-то ассоциации.

Хикеракли язвительно поклонился и ему.

— Но если это в самом деле он, то ведь непонятно… ну, собственно, ничего, — Приблев сосредоточенно поправил очки. — Если тут людей послушать, выходит, что этот Твирин всё и начал. Как? Каким образом? Говорят, он в членов Городского совета первым стрелял. Ты только не обижайся, но представить в таком положении Тимофея… ну, у меня не получается.

— Ты его не знаешь, — слова выскочили у Хикеракли быстрее, чем успела потянуться за ними мысль. — И я, что характерно, тоже.

А мысль тянулась вот какая: когда юный да прекрасный Революционный Комитет впервые в Алмазах собрался, когда Хикеракли про солдат и жажду у них крови заговорил, Тимофей в лице изменился так, будто понял что-то эдакое, чего раньше не знал. Там, в рассказах, кровь и тут, на ступенях, кровь. Связь, как говорится, наглядная!

Логически оно, конечно, не сходится, и представить, как Тимофей в кого-то где-то стреляет, невозможно ни с каких разумных позиций, но душе-то плевать на представления, ей запало, да с такой уверенностью, что не отгонишь.

Да только даже если душа и права, что ж из этого следует?

А следует из этого, к примеру, вопрос.

Господин Твирин, вы ведь, когда стреляли — если стреляли, — вы стреляли в кого-то одного, так?

В кого?

Дырки в затылке, конечно, различаются — у кого дырки, а кому и полголовы расквасило, — но тут без подсказки, уж извиняйте-с, не разберёшь.

— Вот и перегруппировали, — Золотце тем временем сложил руки на груди, продолжая пыхать недовольством, будто убийство Городского совета было для него чем-то вроде неудачной перестановки экзамена. — Ну, помните, господин Приблев, вы сказали, что силы не две, а три? Что надо перегруппировать Охрану Петерберга заодно с народом? А она, как видите, сама — и верфями графа разбрасываться не пришлось.

— Я бы на вашем месте не стал так оптимистично рассуждать, — совершенно серьёзно отозвался Приблев, — я бы сказал, что верфи, пожалуй, нам теперь ещё сильнее, чем раньше, могут пригодиться.

— А уж им-то как они любезны! — Хикеракли коротко засмеялся и сам заметил, что голос у него будто ненормальный.

— Но не станет же Охрана Петерберга грабить графа! — впервые с момента появления на площади ужаснулся Золотце. Ужаснулся не трупам на ступенях, не смутности перспектив, не догадкам о Твирине, а всего лишь гипотезе, что кому-то может прийти в голову обидеть графа Набедренных.

— Ну, знаете, верфи довольно трудно унести, — похлопал глазами Приблев.

— Но можно сыскать себе цели попроще.

Собеседники уставились на Хикеракли с вопросом.

— Есть у нас за кольцом казарм среди прочих заводик аристократический, да хозяин его молодой нынче в Столицах пребывает-с, самое то, ежели возникнет желание за чужой счёт финансы поправить, — Хикеракли одарил Приблева с Золотцем ободряющей улыбкой и с непривычки опешил, почуяв, что совершенно она неискренняя. — И если тут такие дела творятся, а я умолчу, Коленвал мне не простит-с. Он же самый у нас нынче горячный — ну, не считая неведомого господина Твирина, — а потому совершенно с нашей стороны было бы бес-со-вест-но его о делах петербержских не осведомить и тем самым лишить возможности приникнуть к праведному перевороту! Иными словами, один только леший знает, что тут будет хотя бы вот к вечеру. Коленвала надобно предупредить, а с ним и Драмина, и Гныщевича, ежели он на заводе.

— Не собирался быть, — покачал головой Приблев. — Хикеракли, а ты думаешь… Понимаешь, если это всё учинила Охрана Петерберга, я сомневаюсь, что она тебя сейчас пропустит.

— Я сбегал из города уже раз двадцать, — решительно махнул рукой тот. — Должно же у меня хоть когда-нибудь получиться?

— А мы, выходит, в Алмазы? — обернулся Приблев к Золотцу. — К площади близко, но, впрочем, в том есть свои преимущества.

— Это шпинель, — Золотце тряхнул головой. — Да, в Алмазы. Хикеракли, вы можете телеграфировать с завода?

— Почём вы меня спрашиваете? Я там был два раза, и из них полтора — пьяный.

— Там есть телеграфическая линия, но в особняк графа Метелина, то есть больше она ни с чем не соединяется, — поспешил на помощь Приблев. — Есть ещё станция, километров тридцать, оттуда линия ведёт на почтамт. Вот только я думаю, что провода всё равно обрежут.

— Сымпровизируем-с, — Хикеракли бодро подтянул повыше пояс Академии, — чай не впервой.

Далёкий метелинский завод, призрачная станция, необходимость как-то пробираться через казармы и Охрану Петерберга — что угодно ведь сейчас было лучше, чем эта площадь.

Что угодно было лучше, чем этот «Твирин».

Хикеракли почувствовал, как в руку ему незаметно ткнулось нечто металлическое — а вернее, не только металлическое, но и костяное, и оплетали сие нечто пальцы Золотца.

— Вы ведь стреляете? — прошептал тот, делая страшные глаза.

— Как вам сказать… нахватался.

— Постарайтесь его не потерять, это реликвия моего детства. — Поймав иронически-вопросительный взгляд Хикеракли, Золотце махнул рукавом почти раздражённо: — До моего дома всего пара улиц, а вам до завода сколько добираться? Вам нужнее.

Хикеракли, хмыкнув, поклонился уже без издёвки, сунул револьвер за пояс, прикрыл рубахой и, откозыряв обоим своим приятелям, попятился в толпу, но благодарности он не испытал.

До Северной части было совсем близко, а лысая по осени Шолоховская роща пусть и не скрывала от взглядов, так сказать, гипотетических, но всё ж позволяла подступиться к казармам совсем вплотную. У казарм наблюдались тишина и спокойствие. Все на стройке? Или… ещё где?

В таком деле, говорят, главное — уверенность в себе, а потому Хикеракли натянул на себя вид всезнающий, будто только его тут и ждали. Из рощи вышел с перевальцей, направился к казармам. Конюшню никто даже и не охранял, только один постовой стоял поодаль, но целеустремлённый вид Хикеракли спрятал его от глаз надёжнее, чем ежели б он накрылся одеялом.

Симпатичный мышастый жеребец Сполох, выученный не пойми зачем на иноходь, повернул морду с таким видом, будто заранее знал, что его сегодня надумают уводить, и специально к тому готовился. Ногавок на нём опять не имелось, но Хикеракли рассудил, что с этим уж как-нибудь на заводе разберётся, а то ведь нелепо было бы попасться из-за сочувствия к животине, верно?

Узды висели тут же, на дощатой стене, и Хикеракли спешно принялся жеребца запрягать.

— Эй, ты чего? — раздался со входа недоумённый возглас, не ставший, конечно, поводом остановиться.

— Да вот, Сполох понадобился.

— Хикеракли? Хикеракли, стой-стой-стой, погоди, куда? — Хляцкий-Дохляцкий, конюх Северной части и Хикеракли скромный поклонник, снять со спины ружьё не догадался, а вместо того растопырил руки, перегораживая зачем-то вход. — Да стой же, не положено!

Хикеракли подёргал щёчные ремни, убедился, что всё держится, и обернулся в поисках седла. Без седла он бы тоже смог, но это уже, право, чересчур революционно.

— Куда это не положено? — буднично осведомился он. — Хляцкий, кто так сёдла складывает? Соображает твоя башка, что от такого хранения с кожей станется?

— Хикеракли, — Хляцкий решительно подошёл ближе, но остановить разграбление сёдел не смог, а вместо того принялся как-то просительно топтаться рядом, — Хикеракли, тебе нельзя Сполоха.

— Чегой-то? Вы на нём всё равно не ездите.

— Нельзя тебе, и никому нельзя, и никого нельзя! Из города выход закрыт, всем закрыт. Не положено. Ты не знаешь, что ль, чего творится?

— Знаю, — Хикеракли, поразмыслив, кинул седло прямо на пол, а на спину Сполоху принялся пристраивать вальтрап. — Потому и беру его.

— Дык я ж тебя задержать должен, — совсем уж растерянно пробормотал Хляцкий. — Прекрати, мне дозволено стрелять на поражение.

— Тебе? На поражение? Вот уж анархия.

Спустя несколько минут, в которые Хляцкий героически бездействовал, а Хикеракли пыхтел с ремнями, Сполох был наконец-то запряжён. Пришло время, крякнув, спину разогнуть, а к незадачливому конюху — развернуться.

— Слушай сюда, Хляцкий-Пухляцкий, — раздельно проговорил Хикеракли. — В городе — полный привет, я так не желаю-с. Выездной до заводу у меня имеется, сам знаешь, раз в две недели можно, а потому можно и теперь. Ежели какой новый указ, по которому нельзя, то мы с тобой просто разминулись, не знал я.

— Да с меня за такое голову снимут, — Хляцкий нерешительно ухватился за ремень ружья, но тем и успокоился. — Ты ж разгласишь, а у нас тут, эцсамое, блокада.

— Разглашу. У меня там, на заводе, друзья, и они ни-че-го-шень-ки не знают. Представь, а? Как сам думаешь, их не следует предупредить?

— А их, небось, и так предупредили, — облегчённо выдохнул Хляцкий, — у них там нынче инспекция, с утра ещё.

Это вот было новенькое.

— Значит, и инспекцию надо предупредить, ежели они с утра, — упёр Хикеракли руки в боки.

Палец как-то сам собой лёг на кольцо золотцевского револьвера. Пальцам своим Хикеракли верил, а Хляцкий-Дурацкий даже ружья так и не снял — куда уж ему опередить. Можно ведь не стрелять, припугнуть только, ему ж самому проще потом будет объяснять, как это из-под самого носа Сполоха-то увели. Это ж Хляцкий, он припугнётся.

— Я тебе честное пихтское слово даю — кроме завода никуда ни ногой, — Хикеракли расслабил пальцы, а потом и руки опустил. — Вот честнейшее. Сам-то подумай — там кто в инспекции? Наместнический корпус?

— Наместнический… — Хляцкий смутился. — Да нет вроде. А может, и наместнический, мне знать откуда? Но люди важные, иначе бы в журнале с расписками мета была, а так мне только на словах сказали да высочайшим выездным перед носом потрясли. Уж ясно, без меты только самые важные и ездят!

— А если важные, разве ж их известить не надо? Да тебя, Хляцкий, к награде приставят!

Конюх задумчиво потупился, и Хикеракли сообразил, что лучше момента не появится. Одним движением вскочил на Сполоха, а тому и команд не надо — сам аккуратно затрусил прочь из конюшни, минуя растерянного Хляцкого, ворота и — уже через пару секунд — само кольцо казарм.

И Хикеракли помчал, почти не мучаясь совестью. Он опасался немного стройки, но там тоже было пустовато — метрах в трёхстах наблюдался отряд, похватавшийся при виде Сполоха за ружья, но жеребец промчался мимо, подгоняемый парой шальных выстрелов.

Да поди ж ты, в самом деле палят!

Если на заводе «важные люди», тут может быть, известно, два поворота. Или они приехали тоже от лица Охраны Петерберга — но тогда б Хляцкий знал, кто да зачем, или то важные люди из невоенных. Ну, из невоенных с инспекциями много кто может — хоть бы тот же хэрхэр Ройш проверяет, как там его металлы бесценные расходуют.

А может ведь и сам наместник, он до инспекций любитель.

Хляцкий-то не сообразил, что в нынешнем, как говорится, политическом климате господина наместника наверняка собираются вовсе не предупреждать, а вот прямо даже наоборот, но Хикеракли тут иллюзий не питал. Ежели только Охрана Петерберга не надумала родной город отколоть в пользу Европ, то участь господину наместнику, видать, такая же светит, как Городскому совету. Ну или, в мягком если случае, светит ему арест.

А тут вот начинается некоторый нюанс. Чьими руками арест?

А ежели руками прекрасного да юного Революционного Комитета?

Сполох шёл ходко — радовался наконец-то волюшке да возможности надышаться. Задним числом сообразилось, что там-то вот, на втором кольце казарм, весьма даже его могли подстрелить. И самого Хикеракли могли.

Так один ведь раз живём, второго не выдадут.

Это барон Копчевиг так говорил, когда ему замечали, что по тонкому он политически льду ходит со своими угодьями. Он же своё зверьё на пушнину именно что отстреливал самыми что ни на есть обычными ружьями, а тут до проявлений агрессии полшага — ведь и запретить могут, даром что звери не люди. А ему в удовольствие было, он даже над столом своим голову какого-то медведя держал, а баронесса всё жаловалась — уродство, мол, одно.

И сапоги у него были такие специальные, во всю ногу, для хождения по болоту. Хикеракли это, видать, на него насмотревшись по любой погоде в сапогах ходит, хоть за конюшней и не надо.

А второго не выдадут — всё уж, сударь, отчалил ваш кораблик, ту-ту.

Ежели вот ты, Твирин ты или не Твирин, стоишь с ружьём перед десятком людей да выбираешь, в кого именно первым выстрелить, ты как выбираешь? Какие тут имеются, так сказать, критерии? Нужно ведь как-то определиться, взять из толпы кого-то одного и ему так и высказать: ты, мол, сегодня первый, так уж карта легла. Но как?

Сполох лихо перелетел канаву и отметил сие событие негромким праздничным ржанием.

Первым, наверное, выходит в того, который стоит всех ближе.

Так оно сподручнее.

Глава 35. Злодеев не существует

Приехав на завод, господин наместник первым делом потребовал показать ему сборочный цех. Коленвал заметил на это, что управляющего сегодня нет и не предвидится.

«Вот и прекрасно», — холодно ответил наместник.

Чем это было прекрасно, выяснилось примерно через час. Тем это было прекрасно, что инспекция, оказывается, изначально была лишь предлогом для беседы с самим Коленвалом.

Господин наместник подозревал его в сочувствии листовочникам.

«Какая наблюдательность. Готов поспорить, на эту мысль вас навела листовка, которая осталась у меня на двери даже после того, как Охрана Петерберга разгромила мой дом».

Верно, кивнул наместник, чуть удивившийся такой прямоте. Раз Коленвал решил не скрывать своих воззрений, он, наверное, знает людей, листовки распространяющих. Может, даже слышал, кто их печатает?

«Например, я», — ответил Коленвал и увидел, как на запястьях его защёлкиваются наручники.

У наместника было худое, равнодушное лицо, на котором тем не менее немедленно проявился живой интерес. У наместника также было при себе четыре охранника из личной гвардии, отконвоировавших Коленвала в собственный кабинет.

Тот ледяным голосом потребовал прекратить беззаконие и объяснений.

С тех пор прошло почти четыре часа.

— Я уже шестнадцать раз сказал вам и скажу ещё столько же, — раздражённо повторил Коленвал. — Вы не имеете права меня задерживать. Вы не имеете права меня допрашивать. Я имею право не отвечать вам и не рассказывать, печатал ли я листовки с кем-то или один. И я имею право их печатать. Мне известно, что листовки намереваются объявить незаконными, но пока это не так, они остаются моим личным делом.

Господин наместник восседал за коленваловским столом, потягивал коленваловский чай и с любопытством водил длинным носом по коленваловским бумагам. Это раздражало куда сильнее, чем его неправомочные требования.

Требования же были неправомочны по букве, но более чем ожидаемы по духу, а потому Коленвал испытывал сумрачный азарт. Ему нравилось быть правым.

— Откуда же, скажите на милость, вам подобное известно? — светски приподнял бровь наместник. — Вы интимно знакомы с обсуждениями, ведущимися в Городском совете?

— На этот вопрос я тоже не обязан отвечать.

— Ошибаетесь. Если сведения из-за стен Городского совета просочились наружу, мы стоим перед лицом угрозы общественному порядку, разобраться с которой — как раз моя работа, раз уж я обладаю относительно росских властей определённой автономностью. А вы, как добропорядочный гражданин, обязаны мне…

— Я, как добропорядочный и свободный гражданин, ничего не обязан делать в наручниках.

— Свободный? — наместник приподнял вторую бровь. — Я официально объявил вам о вашем аресте.

Коленвал покосился на охрану. Двое стерегли дверь кабинета изнутри, двое — снаружи; за прошедшее время они успели пару раз поменяться. Все они были ненамного старше самого Коленвала, в непривычных тёмно-синих мундирах и при привычных ружьях. Личная гвардия для наместников поставлялась прямиком из Европ, а потому знакомой по Охране Петерберга вальяжности в них не наблюдалось. Они вот уже четыре часа вчетвером стерегли одного спокойного человека в наручниках и ухом не повели на бредовость такого положения.

— А я объяснил вам, что арестовывать меня вы не имеете оснований, — упрямо мотнул головой Коленвал.

— Ну почему же вы так не хотите поговорить конструктивно? — наместник позволил себе продемонстрировать некоторое недовольство. — Послушайте меня ещё раз. Ваши листовки наносят вред, они провоцируют Охрану Петерберга. Вы же и сами сказали, что пострадали от этого — неужели вас не интересует расследование сего инцидента? Вы даёте обоснование агрессии людям, которых только отсутствие этого обоснования и удерживает от самоуправства. Я, Николий Вратович, мог бы арестовать вас и дома, и на занятиях, но предпочёл приехать сюда — тихо, чтобы поговорить конфиденциально и без шума. И я, Николий Вратович, не обязан заниматься этим лично. Но погашение сложившейся ситуации — и в моих интересах, в первую очередь в моих. Я готов дать вам слово, что зачинщики не понесут серьёзных наказаний, потому что цель моя состоит совершенно в ином. Вы мне верите?

— Вполне.

— Так почему бы вам не пойти на компромисс, не назвать остальных? Вы ведь даже не отрицаете, что они есть.

— Потому что я не обязан и не хочу.

— Но в таком случае наказание понесёте вы один, — наместник вздохнул и устало потёр переносицу. — Нет-нет, избавьте меня. Вы не боитесь, вы не хотите, вы не станете. Ваш завод по-прежнему работает по чрезвычайно странному производственному плану, и я удивлён, что он до сих пор не прогорел, но и этим стращать вас смысла нет. Воля ваша.

Коленвал неуютно поёрзал на стуле. Конечно, завод работал по чрезвычайно странному плану. План по-прежнему подразумевал подрывающие транспортную монополию государства грузовые авто, пусть Гныщевич и возмущался, что в этом году пустить партию из-за беспокойства в городе не получится.

Иронично, но арест с допросом пугали Коленвала гораздо меньше, чем напугала бы настоящая инспекция. Будь грузовые авто уже в действии, посмотрел бы он на того, кто посмел бы ему наручниками угрожать! Совсем в ином тоне велась бы беседа с промышленником — или главным инженером промышленника, — нарушившим извечное право государства распоряжаться серьёзными перевозками. И был бы этот тон уважительным. Потому что промышленник этот и все его работники ходили бы в больших людях.

Но случится это теперь уж только в следующем году. А пока что оставалось только терпеть и опасаться настоящей инспекции.

Мысль о том, что однажды Коленвал за это ещё поквитается, утешала преступно слабо.

В дверь без стука заглянул один из охранников, оставшихся снаружи.

— Хэр Штерц, там творится что-то, — у него был сильный германский акцент. — Кажется, что-то происходит в цеху, рабочие, может, недовольны. Бригадир просит помощи.

Наместник перевёл взгляд на одного из охранников в кабинете и кивком отправил его прочь.

— Никаких лишних арестов, никакого оружия. Просто успокойте, — он снова обернулся к Коленвалу и продолжил всё тем же усталым голосом: — Видит Бог, в которого вы не верите, я пытался вам помочь. Теперь…

— Не пытались, — отрезал Коленвал. — Мой дом разгромили, и на следующий же день отец подал жалобу — две жалобы, в Городской совет и в наместнический корпус. И обе остались без ответа. По-вашему, чтобы закон выполнялся, я должен сперва оказывать вам услуги? Чтобы не жить на развалинах, должен кого-то сдавать? — Говоря, он раздражался пуще прежнего. — Клянчить, получается, должен?

— Замолчите уже, — простонал наместник, — а то я попрошу моих спутников всё же применить к вам силу.

Дверь снова открылась и снова без стука, но на сей раз за ней был не охранник. Прежде чем кто-нибудь успел хоть что-то сообразить, человек выбросил вперёд руку и выстрелил.

Единственный в кабинете охранник, успевший уже поднять ружьё, инстинктивно согнулся и схватился за бедро, после чего и налетел зубами прямиком на кулак Хикеракли. Ружьё Хикеракли дёрнул на себя, охранника пнул коленом в простреленную ногу — и, кажется, тот отключился.

Всё это произошло так быстро, что Коленвал с наместником успели только встать.

— Эй-эй, спешить не надо, — Хикеракли, обернувшись, без стеснения взял на прицел наместника. — Вы, хэр Штерц, арестованы. Полагаю, гм, что именем Революционного Комитета-с.

Рука у Хикеракли была большая, а револьверчик — крошечный, декоративный; он подошёл бы скорее светской даме, которая заправила бы его за ободок чулка. Наместник изучил мизансцену и медленно сел обратно.

— Ладони лучше на стол, — Хикеракли, не сводя глаз с жертвы, принялся ногой аккуратно выпутывать бессознательного охранника из ружейного ремня. — Драмин, если ты ждёшь, когда лучше помочь, то вот сейчас мне б сгодилось твоё умение вязать узлы!

— То, что вы делаете, во всех отношениях незаконно, — спокойно проговорил наместник, — но у вас есть ещё возможность одуматься.

— Любите же вы торгашество, — нога Хикеракли так и не преуспела, — Драмин!

Драмин зашёл в кабинет обыкновенным своим шагом вразвалку, как ни в чём не бывало стряхнул ружьё с охранника, аккуратно последнего перевернул и принялся завязывать ему руки заготовленной верёвкой.

— Три других заперты, разоружать не стали, — буднично сообщил он. — Если не надумают друг друга стрелять, всё с ними будет в порядке. Только не очень ясно, как их оттуда извлекать, там — на одном из малых складов, это вроде кладовки — даже окон нет.

— Заморим голодом, — фыркнул Хикеракли. — Хэр Штерц, пожалуйте и вам ручки перевязать.

— И что вы будете делать дальше? — наместник безучастно протянул запястья. — Вы меня отсюда даже не вывезете, непременно поползут слухи. Уже вечером меня хватятся, у меня назначен ужин с господами из Городского совета.

Драмин обрезал верёвку кусачками для проволоки, любовно оглядел своё творение и направился к наместнику.

— Лично я буду пить, — Хикеракли пошарил глазами, — Коленвал, есть чего? А вас, хэр Штерц, наверное, будут судить, тут уж не моего разумения дело. Но, скажу я вам, это вам очень повезло-с, что вы на заводе, ибо суд нынче — бо-о-ольша-а-ая привилегия. Сидите? Вы присядьте, а то ну как я скажу сейчас, что не поужинаете вы больше с господами из Городского совета, поскольку их там до всякого ужина перестреляли.

— Что? — наместник не побелел, но прозрачные глаза его округлились.

— Что?! — хором воскликнули Коленвал и Драмин.

— Да вот то, — убедившись, что все присутствующие либо дружественны, либо безвредны, Хикеракли дёрнул предохранитель и сунул револьвер за пояс. — Самое время в пол мне поклониться, ибо я, как видите, с вами обошёлся бескровно.

— Вы лжёте, — твёрдо сказал наместник.

— Ну ладно, почти бескровно, — покладисто кивнул Хикеракли, — но охранника вашего мы вылечим. Аль вы про Городской совет? Ну, мне доказывать нечем да и незачем. — Он перевёл взгляд на Коленвала: — Правда-правда, вот тут аккурат у всех дырищи, — отвесил себе громкий подзатыльник. — Всех передырявили и горой на площади свалили, людям на потеху. Ну, не всех, кой-кого упустили — хэрхэра Ройша, например. И Скворцова с Йорбом тоже в кучу кидать не стали, потому как, думается мне, они в этой истории с другой стороны ружья стояли.

— Европы этого не спустят, — кровь стремительно отхлынула от губ наместника.

— А чего вы на меня ругаетесь? Я, что ли, людей стреляю? — Хикеракли скорчил шутовское недоумение. — И потом, кто им расскажет, вы?

Наместник несколько секунд смотрел на него невидящими глазами, а потом уронил лицо на связанные руки и тоскливо выбранился по-германски. Драмин, проявляющий поразительнейшую в происходящем незаинтересованность, ещё раз подёргал верёвки и тем же развалистым шагом ушёл из кабинета — мужики там, мол, беспокоятся, у штампаря к тому же какая-то травма, он к ним.

Коленвал же почувствовал, что у него начинает ныть голова. С одной стороны, происшествие с наместником изрядно его самолюбие удовлетворяло, поскольку была в этом выпаде с револьвером интуитивно верная справедливость.

Но с другой стороны, что творится-то?!

— То есть Городской совет перестреляла Охрана Петерберга? И мы тут ни при чём? — глуповато переспросил он.

— Ну нам-то перестреливать нечем, мы скромные мастера слова, — Хикеракли подтащил себе стул и по-просительски уселся напротив наместника. — Говорят, завязал всё это дело гражданский. Некий Твирин. Знаешь Твириных? — Он вдруг хлопнул себя по лбу. — Леший, надо ж было у Хляцкого спросить! А, хотя что Хляцкий скажет. В общем, друг мой, правда нам неведома, но кто-то умудрился Охрану Петерберга подговорить, а она возьми да и реши — ба, у нас же ружья есть, а у вас нету, чой-то мы вас слушаемся? Так что вы, господин наместник, нос не вешайте-с. Оно ведь известно, что в час смуты самое безопасное место — в заключении.

— Во-первых, — тихо ответил наместник, — безопасность вы мне обеспечить не сможете, даже если захотите. Во-вторых… — он поднял лицо, но фразу не закончил, а уронил голову обратно на руки.

Вся эта сцена… вообще говоря, по-прежнему Коленвалу нравилась. В нормальном мире именно так и должно случаться с теми, кто предпочитает арестовывать без суда и следствия. Отведайте, что называется, собственного лакомства!

— Давно пора, — решительно вскочил он. — А то вы совсем охамели, людей за людей не считаете! Самое время вспомнить, что у простых горожан, у нас, тоже мнение и права имеются!

— Революционный Комитет, то есть мы, — неожиданно серьёзно нагнулся к наместнику Хикеракли, — люди мирные, не Охрана Петерберга. Ежели вы у нас будете, сможем с ними поговорить, а где говорят, там и договариваются. Они-то, солдаты, и не знают, кажись, куда вы нынче запрятались — вы на выезде не расписывались? Ну а мы вас ещё глубже пока запрячем. Чем не безопасность?

Наместник бессильно выдохнул.

— Вы так отчаянно отгораживаетесь от Охраны Петерберга, — по-прежнему тихо сказал он, — но не питайте иллюзий: это ваши листовки их спровоцировали. Вы ведь тоже листовочник, верно? А главное, даже не понимаете, чего добиваетесь.

— Например, чтобы вас не было, — запальчиво воскликнул Коленвал. — Почему росскими городами управляют люди из Европ? Нонсенс! И на Охрану Петерберга должна быть управа, и законы надо принимать по уму, и рождаемость поднимать иначе, и управление тоже иначе выбирать, и город открыть…

— А что, открылся город? — наместник косо хмыкнул. — Когда я был в вашем возрасте, молодые люди, мне тоже казалось, что всё просто. А теперь… Если Городского совета действительно больше нет, как вы думаете, что произойдёт с Петербергом? Солдаты попросту установят здесь военную диктатуру, и у вас, обыкновенных горожан, жизнь станет гораздо хуже.

— Но тут вступаете вы! — победно взмахнул руками Хикеракли. — В роли ценного пленника, как понимаете.

— Я? Молодой человек, когда меня сменят, я перестану иметь хоть какую-то ценность. Вы об этом подумали? О том, какой будет реакция нового наместника, когда он приедет? Какой будет реакция Четвёртого Патриархата и Европ, когда они узнают — а они узнают, через два дня или через двадцать. Или, может, вы тешите себя фантазией, будто Петерберг способен существовать автономно?

Да, они об этом подумали.

Коленвал не без гордости перебрал в уме всё, что затрагивали бесконечные теоретизирования в Алмазах, начавшиеся неделю назад. Способен или неспособен Петерберг существовать автономно; кто и на каких основаниях должен им управлять; какую роль следовало бы отвести Охране Петерберга при разумном устройстве; какие налоги можно было бы отменить и хватит ли банковского запаса, чтобы обеспечить твёрдые цены.

Но и неделю назад, и буквально вчера конкретные планы доходили разве что до очарования господина Пржеславского, или подкупа солдат, или поисков симпатии в Порту.

Кто мог знать, что всё это окажется совершенно несущественно?

Нельзя же было предугадать, что Охрана Петерберга взбунтуется сама! Ну или кто там ей помог.

— Вы, наверное, считаете меня злодеем, — наместник вздёрнул подбородок и посмотрел на Хикеракли, Коленвала игнорируя. — Наверное, считаете злодеями Четвёртый Патриархат. Но злодеев не существует. Вы, молодой человек, спрятали оружие за пояс Йихинской Академии. Вы знаете, что в Академии систематически игнорируют нарушения Пакта о неагрессии? Я стар и давно в Петерберге, я могу закрывать на это глаза, а следующий наместник — не станет, и тогда закроют саму Академию. Может, вы знаете и о том, что в Порту проходят нелегальные боевые турниры, куда съезжаются недобросовестные зрители из Европ? Европейское Союзное правительство — знает, и оно возмущено, и оно бесконечно требует от меня это прекратить. Что будет, если я не сумею? Торговые условия для Росской Конфедерации ухудшатся. Четвёртому Патриархату придётся надавить на народ, ввести наказание за безработицу или нечто вроде. Или не давить, а пойти по пути реформ, развить собственное производство, но стоит им взяться за такие реформы, Европы тотчас пересмотрят экономические отношения, и в вашей стране начнётся серьёзный кризис. Попытки избежать подобного развития событий могут быть неприятны, но они необходимы. И я умею это делать, и Городской совет умел. А вы — нет. Поэтому, молодой человек, вы — или те, кто захватит в Петерберге власть, — окажетесь куда большими злодеями.

— И взятки вы тоже по доброте душевной берёте! — возмутился Коленвал.

— Ни единой в жизни не взял.

— Значит, не боретесь со взяточничеством в собственном аппарате.

— Потому что если никто не будет их брать, — пожал плечами наместник, — вход в приёмную просто завалят. Неужели вы сами не видели реакции петербержцев на введение нового налога? Может, это я их подговорил тащить к моим дверям весь свой скарб?

— Вы же знаете, что новый налог Петербергу во вред, — мягко заметил Хикеракли, и Коленвал вдруг сообразил, что он по-прежнему на удивление серьёзен. — Почему вы не попытались ничего сделать?

— Не попытался? — наместник высокомерно поморщился. — Я немедля направил в Четвёртый Патриархат свои рекомендации. Четвёртый Патриархат ответил, что не может выдать Петербергу эксклюзивные права, поскольку это вызовет возмущение в других населённых пунктах, но может отложить введение налога на срок до двух с половиной лет, то есть до расширения города. Но, поскольку меня скоро сменяют, рекомендацию должен подтвердить и новый петербержский наместник. Он успел бы.

Хикеракли растерянно откинулся на стуле.

— Вам бы, сударь, людям это объявить, глядишь и успокоились бы.

— Вы слишком нетерпеливы. Это не мгновенные процессы.

— Хватит заговаривать нам зубы! — закричал Коленвал. — Этот закон глуп и бесчеловечен по сути своей, правки и сроки тут значения не имеют!

— В вымирающих городах за Уралом считают иначе.

— И как будто дело только в нём. Пакт о неагрессии не умнее, это попытка насильственно запретить человеческую природу!

— Это попытка помешать людям делать друг другу больно и страшно, — отозвался наместник, — и в Европах она работает.

— Вы уверены? — Хикеракли наклонил голову. — Вы же знаете о сейчашних Европах только по переписке.

Наместник невесело усмехнулся. Вообще, пусть и с неохотой, ему следовало отдать должное: будь Коленвал на его месте и в его возрасте, он ни за что бы не стал тратить время на пустые объяснения с какими-то, как выражается Гныщевич, малолетками, револьвер не револьвер. Он, собственно, и на своём бы месте не стал. Но куда больше недоумения вызывал у Коленвала сейчас Хикеракли.

Он являл собой воплощение фразы «прислушиваться к чьим-то словам», револьвер не револьвер. Наместника рассматривал очень внимательно.

Коленвал тряхнул головой, отгоняя свои наблюдения. Хочет пялиться — пусть пялится.

Хикеракли развёл руками.

— Да мы ж вас не бьём, хэр мой Штерц, не обижаем. Ежели вы во всём правы, то и поможете нам не допустить военной, что называется, диктатуры, раз уж вы такой многомудрый и всё-то понимаете. Поможете же?

Наместник низко склонил голову.

— Я был бы рад.

— Ну вот видите! — Хикеракли протянул руку и без зазрений потрепал его по плечу. — Всем радость, а уныния не надо!

— Если вам так любезно ворковать, воркуйте без меня, — решил Коленвал, вернулся к столу и грозно повис над любителями болтовни. — Мне в Алмазы?

— В них, родимые. Думается мне, ежели ты в казармах полное ситуации непонимание нарисуешь, в город тебя пропустят, это ж не из города, — почесал Хикеракли в затылке. — А ты уверен, что возвращаться хочешь?

Сие Коленвал ответом не удостоил.

— Господин Штерц, ключи от наручников.

Наместник саркастично улыбнулся.

— Всё сложнее, молодой человек, чем вам кажется. Ключи — у господина Бауэра, а он, если не ошибаюсь, заперт на некоем малом складе вместе с двумя своими коллегами и их оружием.

— Вы можете приказать им сдаться, — мирно заметил Хикеракли.

— Могу. Был бы рад. Но не стану, как не станут все те, кто продолжит осложнять вашу жизнь впредь.

Коленвал, чьё терпение иссякло окончательно, препираться не стал. Предположив, что дальше Хикеракли как-нибудь сам разберётся, он быстро вышел из кабинета и разыскал Драмина. Резать сразу браслеты тот не решился, но с цепочкой преспокойно справился обычный токарный станок. Драмин, конечно, подступался и к браслетам, вот только на них требовались время и калибровка, а калибровки, кажется, сейчас не хватало самому Коленвалу.

Возле завода стояли две «Метели», на которых приехал наместник с охраной, и конь — видимо, хикераклиевский. Коленвал предпочёл авто.

— Если не выделываться, всё очень даже просто, — сердито пробурчал он, усаживаясь на водительское кресло. — Если не выделываться.

Глава 36. Опека

Ах, до чего просто было завернуть в один из бараков Северной части, обратиться вежливо к полковнику Шкёву и уверенным голосом, будто расспросы сами собой разумеются, разузнать, что же творится в городе! Скопцов вовсе не ожидал подобной простоты — потому, видно, что за прошедшие два года казармы окончательно перестали быть ему родным домом, сменились на общежитие Академии, и что с того, сколько раз в неделю он заходил к отцу? Когда же сегодня шёл, мерещилось, что непременно задержат, правды не раскроют, а вместо того выгонят или арестуют.

Да ведь и следовало бы.

В отсутствие отца полковник Шкёв просто попался под руку. Полковником он служил у Йорба, но капитаном когда-то был у Скворцова, а потому Скопцов с детства знал его лично. Сегодня же Шкёв и вовсе отыскался в Северной части, у Стошева.

На площади Скопцов не был — специально плутал от Людского до казарм кругом, широким кругом, словно на соседней улочке могло до него дотянуться… что-то.

Может, страх, а может, мысль о том, что это сделал отец.

Его родной отец, так плакавший из-за смерти единственной дочери, совсем забыл подумать о том, что члены Городского совета тоже для кого-то были единственными.

И нарочно шёл Скопцов подальше от отца — до части Северной.

Полковник Шкёв до полковника дослужился не только выучкой, но и особенной какой-то насупленной честностью, а потому перед Скопцовым юлить не стал, отвечал прямо. Советовал на ночь остаться в казармах, не искушать лешего. Советовал дождаться отца.

Скопцов вежливо распрощался.

«А зря ты в свои академии вцепился, вот что, — с отеческой прямой фамильярностью посетовал Шкёв. — Был бы сейчас при погонах и на коне. Как поуляжется, кончай дурака валять, возвращайся в казармы! Видишь же, тут самое для мужчины место».

Скопцов молча развернулся и тем же до глупого кружным путём направился в Алмазы.

В Алмазах было пусто и притом немыслимым образом всё равно суетливо. Нашлись там только господин Солосье-старший, граф Набедренных и За’Бэй, но и втроём они умудрялись создавать беспрестанное какое-то движение. А вот слуги, как ни странно, на глаза не попадались: точно в лучших аристократических домах, они возникали, когда нужно, из воздуха, по кивку господина Солосье передвигали графу прямо в гостиную стол и вновь исчезали. Граф же прятался за порхающими кипами бумаг и чернильницами, строчил кому-то нескончаемые письма и нескончаемо же вздыхал.

— У него верфи, — жизнерадостно пояснил За’Бэй, когда воздушные руки слуг поставили перед Скопцовым чай, — теперь не шесть, а пять, но всё равно верфи. А где верфи — там управляющие, а где управляющие — там указания управляющим. Но работать в кабинете господина Солосье он отказывается.

— Раз уж вы меня, пользуясь моим мягкосердечием, заточили, — граф не поднял глаз от бумаг, — я предпочту самое потенциально людное место моей темницы. Мало ли что ещё стрясётся.

— Вас заточили… разумно, — извиняющимся тоном проговорил Скопцов. — Ситуация очень неспокойная, и именно аристократы сейчас вызывают у всех повышенный интерес. В самом деле, не стоит попусту рисковать.

— Да за что охотиться на аристократов в Петерберге? — в комнату бодро вошёл господин Солосье с кофейной чашкой в одной руке и эклером в другой. — Тут ведь даже феодализм какой-то игрушечный, аристократам принадлежат предприятия и земли, но никак не люди. А вот довелось мне лет сорок назад застрять в одном европейском королевстве в интересный момент — вы ведь историю изучаете, понимаете, о чём я? Я, конечно, поучаствовал в меру сил, представляю, так сказать, процесс изнутри. Ну и вот: настоящий государственный переворот в стране с настоящей монархией — это и правда для аристократов опасность, когда травят просто за титул. Яд ведь совершенно, совершенно неагрессивен, — лукаво усмехнулся он. — Сейчас же будут бросаться просто на всех, кто богат, — как бросаются везде и всегда. Так что вам, граф, если вы очень захотите нас покинуть, вполне хватит одёжи поскромнее. У меня, уверен, отыщется…

— Всё немного сложнее, — деликатно поправил Скопцов. — Видите ли, безотносительно к действительному влиянию аристократов, в Городской совет всё равно могут… могли входить только они, а это вызывает определённую предвзятость. Это с одной стороны. А с другой, я выяснил, что командование Охраны Петерберга нуждается в лояльной аристократии, и вы, граф, у них в списке кандидатов. Вот только не уверен я, что это то внимание, которого следует искать…

— Чему, говорите, лояльной? — нежно улыбнулся своим письменам граф.

Краткий его вопрос суть проблемы открывал удивительно точно, и Скопцов невольно с иронией рассмеялся:

— Неким неназванным идеалам благого будущего. — Он вновь посерьёзнел. — Но, граф, даже если б вы и были им лояльны… Видите ли, командование Охраны Петерберга вроде и собирается созывать на место Городского совета некий новый совещательный орган, куда вас бы пригласили, но собирается… Ну, знаете, в будущем. Благом, да… А главное, я вовсе не уверен, что солдаты разделяют их воззрения. Боюсь, тут есть опасность явиться к тем, кто позовёт с добрыми намерениями, но попасть под удар тех, кто таковых не имеет.

Это была спасительная мысль — мысль, что расправу учинили простые солдаты, пусть и с молчаливого согласия генералов, но всё же простые солдаты. И, понял вдруг Скопцов, спасительной она была с двух сторон.

С одной стороны, если это простые солдаты, то дело не в отце, не в его руках, не в его решении, он просто проявил слабость.

С другой, если это простые солдаты — то это только солдаты, это не все люди таковы, не все готовы кинуться на любого богатого, на любого титулованного, на любого беззащитного, чуть только ослабнут удила.

Это была спасительная мысль, и сегодня Скопцов предпочитал в неё верить.

— Граф, заклинаю вас, прекратите тянуть время, — За’Бэй склонился над другом и с решимостью выдернул у него из-под локтя исписанные листы, — всю свою мудрость не изложите, надо когда-нибудь и отослать. Распишитесь, я сыщу курьера.

— Не стоит, господин За’Бэй, — мгновенно и как-то хищно отреагировал господин Солосье. — Курьером вполне способен поработать кто-нибудь из моих слуг, а если вы в них вдруг сомневаетесь, всё же позвольте побегать за посыльным мне.

За’Бэй горестно всплеснул руками.

— Да ведь я же не граф, мне-то где взять сил в четырёх стенах сидеть! Мне ведь тоже интересно, у меня там приятели…

— У вас, простите уж, не приятели, а национальность на лбу написана, — грубовато отрезал господин Солосье, но немедленно смягчился: — Думаете, иностранцы сейчас рискуют меньше аристократов? Вы же член Революционного Комитета, — прибавил он с незлой насмешливостью, — займитесь лучше стратегическим планированием.

Скопцов господина Солосье наблюдал совсем недавно, но подумалось вдруг, что есть в нём нечто общее с полковником Шкёвым — тоже знакомцем неблизким, но сегодня вспомнившимся. Некая такая отцовскость, добродушная снисходительность, которой — так уж вышло — не имелось у генерала Скворцова.

А в другом зато господин Солосье от Шкёва отличался: умел он быть одновременно хозяином и слугой, ничуть такой ролью не смущаясь, умел быть ниже и незаметней, отпирать другим двери и бегать за курьерами, прикрывая тем свою опеку. Он, верно, думал, что юнцам опека претит, и уж наверняка — что они не заметят.

Да только разве ж может человек не заметить, каким твёрдым, пусть и вежливым движением господин Солосье у За’Бэя из рук письма забрал?

У самого Скопцова никогда толком не было дома — или, вернее, не так: комната в казармах до недавних пор оставалась ему драгоценной и родной, но нельзя ведь в самом деле поставить люльку при ружьях! Уж конечно, детство его прошло не так, как у тех, кто жил с родителями в обыкновенных городских квартирах или даже особняках, и, конечно, трудно читать, когда прямо под окном непременно на самом интересном месте проходят учения. А о доме, об уединении нередко мечталось — и тем удивительней было сознавать, насколько те, кому оно выпало, им не дорожат.

Ведь Алмазы — это ларчик с диковинным замком, тут буквально в отделке драгоценные камни, а в кладовки «соваться не стоит — уж простите, не хочу вас лично знакомить со своими методами предохранения». Скопцов, впервые в Алмазы зашедши, всё не мог удержать совершенно младенческого восторга, когда Золотце гордо знакомил его с двойными ящиками секретеров, потайной дверью на чердак и прочими причудами. И понятно, что золочёная клетка — тоже клетка; непонятно, как можно в такую клетку всех на свете пускать за одно только прозвание «Революционный Комитет».

Как их можно в сердце своё пускать, как можно, лишь несколько раз за два года За’Бэя увидав, уже о его безопасности печься.

Изумительное у господина Солосье великодушие, и тем изумительней, что он его не то чтобы скрывает, но будто переставляет на антресоли, в задний ряд, за книги, чтоб на глазах не маячило.

Вот и сейчас ведь — даже сам Скопцов пришёл сюда как домой, совершенно не задумавшись о том, есть в Алмазах Золотце или нет, и, как дома, его приняли без расспросов, без церемоний.

Отец иронически называл комнату Скопцова в казармах европейским словом «штаб», но он ошибся.

Штаб — это Алмазы.

— А где, прошу прощения, господин Золотце? — несмело почему-то поинтересовался Скопцов, будто лез в какие интимности. — Я, откровенно говоря, ожидал застать здесь в первую очередь его.

— В Порту, — с готовностью хмыкнул За’Бэй, который рад был, раз уж не удалось улизнуть, хотя бы поговорить. — Вы же знаете, у него там… — он нарисовал руками в воздухе замысловатую фигуру.

Господин Солосье беззвучно усмехнулся, забрал у графа последнее письмо и беззвучно же притворил за собой дверь.

— Наследие лорда Пэттикота? — уточнил Скопцов и получил в ответ решительный кивок.

Сам Скопцов слышал о наследии лорда Пэттикота в самых общих чертах, а в детали предпочитал не напрашиваться, потому что, казалось ему, нельзя погрузиться в такие детали и не лишиться рассудка.

Знал, что у Золотца есть некие британские алхимики, которые будто бы открыли способ создавать искусственных людей — совершеннейшая фантазия! Знал, что алхимики эти живут в Порту, по-своему у Золотца в рабстве, но вроде не жалуются, поскольку что-то с ними такое лорд Пэттикот страшное сделал, что они теперь только и рады просто продолжать своё дело. Знал, что Золотце по поводу этому не философствует, а использует своё личное колдовство в сугубо практических целях.

И, наверное, потому, что сам избавитель алхимиков к ним так повседневно относился, Скопцову тоже не виделось в этом ничего сверхъестественного. Наверное, потому сейчас он думал вовсе не о том, возможна ли подобная фантазия в природе и как, а о том, что тяжело в минуту смуты владельцам — любого имущества, но особенно ценного да богатого. Им ведь не только за себя приходится переживать, но и за верфи, и за алхимическую лабораторию, и за завод…

А с другой стороны, разве отыщется в мире человек, который в минуту смуты переживал бы только за себя? Ведь у каждого есть что-то дорогое, а значит, каждый чем-то владеет — пусть и не верфями, а привязанностью, скажем, или даже любовью.

С третьей же стороны, человека стоимостью в верфь, то есть оскописта Вени, в Алмазах не наблюдалось. Скопцов подавил вздох.

Идеализм ведь это — в самом деле верить, что люди людям дороже, чем предметы. Мало таких людей, ужасающе мало.

Предметы.

Как сложно поверить, что они способны сводить с ума, и как глупо это отрицать!

— Господа, я не хочу показаться трусом или нервнобольным, но… Это может прозвучать нелепо, но мы скрываемся от городских беспокойств в доме, по самую крышу набитом драгоценностями. — Скопцов покосился на дверь. — Господин Солосье сказал, что могут начаться грабежи богатых, и, боюсь, он прав. Но не находите ли вы, что сам господин Солосье и Алмазы тут — первая кандидатура?

— Вы только озвучьте все свои опасения до тех пор, как вернётся сын господина Солосье, — тепло улыбнулся граф. — Он, знаете ли, непременно бы оскорбился факту беспокойства. Разве он вам никогда не хвастал презрением к неагрессии в этом доме? Тут даже повар стрелять обучен.

— И уже при револьвере! — За’Бэй изобразил пальцем выстрел. — Я убедился. Не мог же я графа привести в не заслуживающее доверия укрытие.

Скопцов тотчас почувствовал, как глуп был его вопрос, — ведь За’Бэй и правда никогда не привёл бы графа в дом, где ему может грозить беда. В минуту особого вдохновения графу способна грозить беда из-за лестниц, косяков и хитрых дверных проёмов, но За’Бэй всегда умудряется его оберечь — что За’Бэю расстрел Городского совета!

Это тоже — опека.

В передней раздался шум, и Скопцов вздрогнул, но зазря: это всего лишь префект Мальвин явился в Алмазы, как и он сам, будто к себе домой. Не поспешил к семье, нет, поспешил сюда.

К друзьям.

В штаб.

В штаб больше, чем к друзьям. Когда Мальвин вошёл и коротко раскланялся, Скопцов совершенно изумился тому, как отчётливо в нём теперь проступила незавершённая военная выучка. Мальвин всегда держал спину прямо, говорил внятно, а голову чуть склонял, но сегодня это выглядело иначе — чеканно, и собранно, и очень надёжно, и Скопцов вдруг подумал, что доверяет собранности Мальвина ничуть не меньше, чем револьверам поваров.

В некотором смысле, быть может, даже больше.

— Добрый день, господа, — сказал Мальвин и сам хмыкнул такому приветствию. — Я хотел собственными глазами увидеть площадь, но понял, что не завернуть сюда было бы преступно.

— Вы из Академии? — пуще прежнего оживился За’Бэй. — Меня, честно признаться, волнуют судьбы моих многочисленных собутыльников, хоть я и бросил их ради друзей более близких.

— Волноваться вам не о чем, — Мальвин шагнул было к креслу, но всё же предпочёл остаться на ногах. — Их не бросил господин Пржеславский. Стоило новости достичь секретариата, он, как и с первой листовкой, прервал занятия, устроил сбор и проявил себя разумным руководителем. Призвал к сохранению спокойствия и порекомендовал студентам немедленно переместиться в общежитие. Отдельно подчеркнул, что зовёт всех: и тех, кто проживает не в общежитии, а в собственных домах, и даже вольнослушателей. Он никого не неволит — кто сочтёт, что ему нужно к семье или по иным делам, может отправляться, но господин Пржеславский полагает сейчас общежитие местом наиболее спокойным, поскольку сам берётся обеспечить его неприкосновенность. Даже пообещал еду и пиво из «Пёсьего двора», что, на мой взгляд, уже перегиб. Я, собственно, занимался размещением по комнатам студентов, в общежитии не проживающих, и отчасти «Пёсьим двором». Как освободился, так сразу в Старший район.

— Верное решение, — заметил Скопцов. — Вряд ли господин Пржеславский в самом деле может студентов защитить, но ведь сейчас им — нам — достаточно просто не показываться на глаза, не раздражать… Граф, я сказал вам, что Охрана Петерберга помышляет о создании нового совещательного органа из лояльных аристократов, но я солгал. В частности, господина Пржеславского, пусть он и не титулован, они бы тоже хотели туда пригласить. Их интересуют не столько долгие родословные, сколько состояние или авторитет. — Он перевёл взгляд на Мальвина и, хоть не хотел, всё равно задал следующий вопрос: — Господин Мальвин, а… зачем вам на площадь?

— Да всего лишь из любви к точности. Казалось бы, мал Петерберг, а на той стороне Большого Скопнического, где Людской, слухи бродят дичайшие. Кого убили, как убили, что сделали с телами. Господин Пржеславский изложил сведения скупые и претендующие на объективность, но, сами понимаете, буйство воображения так не остановишь. В «Пёсьем дворе» мне и вовсе шепнули, что это акция не Охраны Петерберга, а неких гражданских лиц… Даже будто бы одного лица. Звучит сомнительно, но не зря же мы с вами обучаемся в Академии — всякий сомнительный слух имеет под собой хоть какие-то основания.

В ответ на это граф и За’Бэй переглянулись с таким видом, словно имели о сомнительных слухах более точные представления, но говорить ничего не стали. Скопцов же подумал, что удивительно, сколь спокойно можно говорить о лежащих на площади телах. Нет, он вовсе Мальвина не порицал — подобное было бы лицемерием, он ведь в некотором роде мысленно за его уверенность хватался, — просто это было удивительно.

Не подло ли опираться на чужие грехи и всё равно их притом грехами называть?

Входная дверь вновь издала неким своим сложным механизмом приятный перезвон, но теперь Скопцов не дёрнулся, поминая, как собирался Революционный Комитет ещё совсем недавно — постепенно, по одному. Господин Солосье, однако же, ввёл в комнату некую девицу, обходительнейше поддерживая её за локоть. Наверное, Скопцов всё же начал ему за недолгое время знакомства доверять: ни на мгновение он не позволил себе предположить, будто господин Солосье не догадается, что посторонней девице в штабе Революционного Комитета не место. Как и золотцевских алхимиков, в первую секунду он принял эту нелепицу без размышлений.

Судя по приличному, достаточно скромному, несмотря на множество оборок, тёмно-зелёному платью, девица происходила из Конторского района. Впрочем, кокетливая шляпка с вуалью и тугой корсет выдавали в ней скорее любительницу моды, чем прирождённую красавицу, поскольку вряд ли подчёркивали естественные прелести, а больше показывали знание дамских журналов. Длинные шёлковые перчатки обтягивали тонкие пальцы, украшенные парой простых колец, пальцы же сжимали небольшую бархатную сумочку. Несмотря на свой не самый аристократический вид, держалась девица прямо.

— Вы меня, старика, уж простите, что с советами лезу, — отпуская локоть девицы и галантно ей кланяясь, начал господин Солосье, — но, вот леший мне свидетель, нельзя упиваться в присутствии дам! И это я сейчас не про манеры. Ехал я как-то поездом из одной европейской столицы прочь, накатила на меня чернейшая меланхолия, ну и я, гм, накатил. Не постеснялся того, что со мной в купе, между прочим, путешествовала прелестница, ещё и без какого-либо сопровождения, что, конечно, экстравагантно. Ну и манеры меня подвели окончательно, сами понимаете. Не понимаете вы — вернее, не предполагаете, — какой тут может случиться конфуз, ежели прелестница незнакомая, прячет лицо и тоже едет ночным поездом из большого города…

Из-под кокетливой шляпки с вуалью на плечи девицы падали густые русые локоны.

Ещё из-под неё прохладно выглядывал хэр Ройш.

Граф и сам Скопцов рассмеялись, а вот За’Бэй расхохотался в голос, и даже особенно строгий сегодня Мальвин усмехнулся. Хэр же Ройш совершенно недевичьим шагом прошёл к дивану, уселся и, не меняясь в лице, поправил на себе корсет.

— Ежели прелестница не просто мужчина, а вот прямо хэр Ройш, это уже не «конфуз» называется… — безуспешно пытался стереть слёзы За’Бэй.

— Нам с вами таких росских слов знать не полагается, — кивнул господин Солосье столь серьёзно, что совершенно стало ясно — внутренне и он умирает от смеха. — Это что-то глубинное, простым погружением в среду не уловимое.

— Дамский корсет, надо же… — с каким-то ошеломлённым восхищением распахнул глаза граф. — И все эти ленточки, бантики, завязочки, крючочки — невероятно убедительно! Позволю себе не думать о чулках. Хэр Ройш, вы истинно героическая натура. И как только управились, тронуться умом ведь можно от неприступности загадки дамского туалета!

Хэр Ройш, как разумный лектор, выдержал паузу, ожидая, пока публика успокоится.

— Я, граф, достаточно тесно знаком с женским платьем, — с достоинством и некоторым даже самодовольством ответил он. — Когда умеешь нечто развязывать и расстёгивать, не так трудно освоить и обратный процесс.

Скопцов ещё раз окинул его взглядом и признал, что в задумке своей хэр Ройш преуспел. Конечно, теперь, когда все разобрались, счесть его девицей решительно не представлялось возможным, но разобрались-то не сразу!

— Но к чему такой категоричный маскарад? — с улыбкой осведомился Скопцов и наткнулся на неожиданно резкий взгляд в ответ.

— Мой отец арестован Охраной Петерберга, — говорил хэр Ройш ровно, но в нём всё равно ощущалось внутреннее напряжение, — и я ни на минуту не сомневаюсь, что, попадись я солдатам, я разделю его судьбу — нынешнюю и будущую. Мой отец — один из самых весомых деятелей Городского совета и один из главных спонсоров Академии, отношение к которой нынче неоднозначно. В случае с Ройшами на сомнения рассчитывать не стоит, а значит, мне следует скрыться. Почему так? Потому что мы с отцом слишком похожи. Не каждый солдат знает его в лицо, но словесного описания хватит. А словесные описания обыкновенно подразумевают пол.

— У вас отлично выходят маскарады, вы бы сделали честь любому театру! — продолжил восторгаться За’Бэй.

— Если ваш отец арестован, значит, он жив и наверняка цел, — Скопцов попытался звучать ободряюще. — Кажется, сегодня это уже удача.

— Удача! — раздражённо бросил хэр Ройш, а потом повторил задумчиво: — Да, удача. Я полагаю, что спешить с расправой над моим отцом Охрана Петерберга не станет, потому что он безопасен.

— Вы оптимистичны, — коротко заметил Мальвин, — но я…

— Не станет, — с нажимом перебил его хэр Ройш, — потому что он практически ослеп.

Повисло молчание.

— Простите? — неуклюже переспросил Скопцов.

— Мой отец ослеп. Временно. — Хэр Ройш замолчал, колеблясь, а потом решительно и вместе с тем неприязненно отбросил свою аккуратную сумочку. — Как вам известно, господин Скопцов, он готовил проект закона о запрете листовок, и готовил быстрее, чем мы могли придумать некую ответную меру. В наших интересах было временно приостановить его работу.

— И вы его… ослепили?

— Руками господ Приблева и Золотца. — Хэр Ройш мельком глянул на господина Солосье, но тот внимал рассказу с непроницаемым любопытством. — Это всего лишь инъекция препарата, которая ухудшила его зрение — насколько я понимаю, на длительный срок, но эффект полностью обратим. До полугода. Этого времени нам с излишком хватило бы на то, чтобы события развивались постепенно. — Он заметил, что успел нервически сцепить пальцы, и аккуратно их расплёл. — Вряд ли кто-нибудь мог предположить, что постепенность уступит место расстрелам.

— Так вот почему они были выряжены докторами! — радостно воскликнул За’Бэй. — Приблев и Золотце, в смысле, нам довелось с ними здесь повстречаться.

Скопцов предпочёл бы не говорить ничего. Даже его склонности к оптимистической казуистике не хватило бы здесь на то, чтобы заявить, будто всё сложилось к лучшему.

Но в то же время речи хэра Ройша вызвали у него оторопь. «Ответные меры»? «Чтобы события развивались постепенно»? Всё это звучало так, будто Революционный Комитет не был студенческим кружком, а был, к примеру, фракцией Четвёртого Патриархата или хотя бы Городского совета. Да, хэр Ройш всегда относился к политическим событиям серьёзней всех остальных — или, вернее, не серьёзней, а внимательней, с бóльшим любопытством. Но Скопцов и представить не мог, что любопытство сие — не досужее!

Он и представить не мог, каким должно быть любопытство, чтобы человек пожелал ослепить своего отца.

Вот только как на такое отзовёшься? Ведь тут и попрекать вроде как нечем, а если и есть чем, то не Скопцову. К счастью, на выручку пришёл Мальвин:

— И что вы намереваетесь делать дальше? — привычно экзаменационным тоном спросил он, и у Скопцова отлегло: экзаменационный тон был ему приятней военного.

— Вы имеете в виду, собираюсь ли я бежать? — насмешливо уточнил хэр Ройш, поудобней устроился на диване и окончательно пришёл в себя. — Разумеется, нет. Я не собираюсь показывать нос из этого дома без веских на то оснований, но скрываться из Петерберга сейчас было бы абсурдно. Сейчас, когда всё в наших руках.

За’Бэй смерил наряд хэра Ройша чрезвычайно выразительным взглядом.

— Пару минут назад в ваших руках была сумочка, — фыркнул он.

— А я бы остановился на тезисе «сейчас абсурдно», — лирически запрокинул голову граф, — и это прекрасно. Жизни к лицу абсурд, он бодрит и не даёт душе лениться. Вы попросили безотказных друзей ослепить собственного отца и сообщаете эту новость, обрядившись в женское платье. Знаете, хэр Ройш… вы, сами того не ведая, сейчас по аналогическому принципу убедили меня в реальности ещё одного сегодняшнего абсурда. Почему бы ему не быть реальным, если уж и вы переплюнули самые смелые фантазии…

— Нет-нет-нет, граф! — решительно перебил его За’Бэй. — Таким абсурдом нельзя делиться сразу, пусть сначала господа выскажут свои трезвые, не омрачённые абсурдом точки зрения. Об акции Охраны Петерберга, я имею в виду. Господа?

Господа весьма недвусмысленно обернулись к Скопцову, и он, разумеется, ощутил волну смущения. Ах, но теперь-то почему? Быть может, дело всё ещё заключалось в том, как уверенно говорил только что хэр Ройш про «ответные меры» и влияние Революционного Комитета на развитие ситуации. Рядом с этой уверенности конкретные факты, выспрошенные Скопцовым у полковника Шкёва, немедленно начинали расплываться и оборачиваться слухами. Там, в казармах и в городе, был один мир, но самоуверенность хэра Ройша принадлежала к миру иному, с первым никак несочетаемому.

— Я знаю не так много, поскольку Охрана Петерберга, как это ни смешно, и сама знает немного, — Скопцов прочистил горло. — Кроме того, мне не удалось… и не захотелось встретиться с отцом, — он взглянул на хэра Ройша почти что с вызовом, но на лице того не отразилось и тени раздражения. — В общих же чертах слухи, кажется, верны. Всё действительно началось с гражданского, некоего Твирина.

Граф с За’Бэем опять переглянулись, но Скопцов волевым усилием не позволил себе сбиться:

— Мне известно только, что это достаточно молодой человек. Прошлой ночью он пробрался в казармы Западной части — никто не знает как, а это, между прочим, тоже непростая задача! — так вот, он пробрался в казармы и нашёл способ поговорить с генералом Йорбом, а потом и с остальными генералами. Полковник Шкёв, с которым я беседовал, не знает о чём и не знает как, но этот Твирин, видимо, убедил их… выходит, в необходимости переворота? Только, прошу, не забывайте, что всё это тоже слухи, пусть и из Охраны Петерберга! Генералы созвали срочное совещание Городского совета, прямо в казармах, как я понял, это иногда бывает… Хэр Ройш, а почему ваш отец его не посетил?

— Удача, — иронически ответил тот. — Мой отец всегда полагал собственную работу важнее спонтанных сборищ.

— Да… В общем, полковник Шкёв уверен, что изначально они собирались Городской совет только арестовывать, но что-то произошло уже на месте. Кажется, этот Твирин действительно кого-то первым застрелил, а потом… Считается, что потом случился официальный расстрел, но полковник Шкёв сказал мне, что между генералами и тогда не было полного согласия, а стрелять начали чуть ли не рядовые. Быть может, он просто выгораживает командование. Ну а дальше… дело-то уже сделано! Полковник говорит, что на публичной демонстрации трупов, на публичном объяснении тоже настоял этот Твирин, но, мне кажется, он преувеличивает — ведь не станут же генералы слушать в таком вопросе стороннего человека! Хотя, выходит, изначально-то они его послушали.

За’Бэй склонился шепнуть что-то графу, и тот с охотой кивнул.

— А теперь, — чуть повысил голос Скопцов, — город официально полностью закрыт, все выездные аннулированы, телеграфные провода обрезают, а все почтамты заняты солдатами. Как я уже упоминал, Охрана Петерберга планирует создать новый совещательный орган из всяческих авторитетных людей, к прежней власти отношения не имевших, — например, графа, господина Пржеславского и так далее… Только это командование планирует, но оно… — Скопцов окончательно захлебнулся словами, смущённо выдохнул и продолжил: — Но оно не слишком-то управляет солдатами. Вернее, управляет, и как раз поэтому не может всерьёз заняться ничем другим. Потому что солдатам, конечно, хочется большего, чем расстрела одного только Городского совета. Откровенная агрессия пока поутихла, но ночью полковник просил быть бдительными. Он говорит, что всё равно начнутся грабежи и мародёрство и что командование не сможет пресечь все случаи.

— Иными словами, они совершили очень серьёзный шаг, не слишком хорошо его продумав, — медленно проговорил хэр Ройш, почему-то совершенно отказываясь выглядеть в своём дамском платье несуразно. — Очень в духе Охраны Петерберга. И всё из-за одного дара убеждения некоего молодого человека. Что сталось с молодым человеком?

— С Твириным? Он в казармах — я не уверен, что физически, но, скажем так, он под патронажем Охраны Петерберга. Полковник сам не разобрался, как именно с ним решили поступить, — кажется, никто ещё не разобрался. Но они его держат — это ведь их доказательство того, что всё произошедшее — не самоуправство солдат, что это начали простые люди, солдаты ведь говорят от лица всего города… якобы. Им нужно подтверждение того, что расстрел — воля народа. Попросту говоря, им нужен виновник, которого они могли бы предъявить в своё оправдание… А ещё, кажется, Твирин понравился солдатам — и немудрено, если он… Граф, За’Бэй, ну прошу вас! — не выдержал Скопцов. — Я ведь не просто так здесь выступаю, и если вам тоже есть что сказать, скажите же!

— Простите великодушно, мы забылись, — учтиво извинился граф.

— И вы сейчас тоже забудетесь! — куда менее учтиво, но зато с чувством воскликнул За’Бэй. — Тут, как вы знаете, пробегали Золотце с господином Приблевым — с площади прямо в Порт. К слову, зачем Золотце повёл Приблева в Порт? Он ведь раньше так боялся посвящать в свои печные дела новых людей… Впрочем, ладно. Пробегали, да — а мимо них самих пробежал Хикеракли. И высказал насчёт таинственного Твирина ошеломительное предположение.

— Только помните, господа, что мы имеем дело с абсурдистским жанром, — очень серьёзно напомнил граф.

— Хикеракли утверждает, — За’Бэй обернулся к Мальвину, — что это может быть ваш Ивин.

Мальвин выдержал удар абсурдизмом с честью, и на лице его отразилось самое ироническое выражение, какое Скопцов мог у господина префекта припомнить. Уж конечно, верить в подобное он отказался, но и для смеха над шуткой будто чего-то не хватило.

— И на основании чего же, — со схожим скепсисом уточнил хэр Ройш, — Хикеракли это утверждает?

— Если я верно понял Золотце, а Золотце верно понял Хикеракли, то он вашего Ивина так называл, — радостно пояснил За’Бэй, — потому что, мол, рыжий.

Повисло молчание, как когда хэр Ройш сообщил о слепоте своего отца, только куда более недоверчивое.

— Этого не может быть, — стряхнул наконец оцепенение Мальвин. — Тима — Твирин? Тима расстреливает людей?

— Т. В. Ивин, — За’Бэй пожал плечами, — каламбур.

— Для Хикеракли слишком хороший, — без души съязвил хэр Ройш, продолжая явно думать о другом.

— Этого не может быть! — повторил Мальвин громче, что обычно означает — менее уверенно.

— Думаете, не может? — заговорил вдруг господин Солосье, о присутствии которого как-то забылось. — А на меня произвёл как раз такое впечатление… Неврастенический мальчик, мечтательный и покамест весь в себе. Это ваш друг? — обратился он к Мальвину. — И где он был вчера?

— Вероятно, с Хикеракли, — растерялся тот и поискал поддержки у Скопцова.

А Скопцову оставалось только головой покачать — Хикеракли вчера целый день просидел в общежитии, поскольку возжелал неожиданно поучиться, и никаких Тимофеев Ивиных при этом не наблюдалось.

— Вы для меня загадочней дамских туалетов, господа, — расстроенно заметил граф. — Не верите в абсурд — пожалуйста, не верьте. Но если вы хоть на мгновенье допускаете мысль о возможности абсурда, к чему столь пасмурные лица? Если некто Твирин — вдруг — всем нам знаком, да ещё и прозван с лёгкой руки господина Хикеракли, то это же повод для шампанского! Ведь выходит, что ниточек, ведущих к Охране Петерберга, у нас больше, чем можно было надеяться.

— Я уже говорил сегодня эти слова, но, боюсь, всё немного сложнее, — Скопцов снова почувствовал, как голос его подводит. — Я не успел… Господин Твирин, кем бы он ни был, Революционного Комитета не упоминал, от листовочников отрекается и, более того, призывает их искать и карать. Так мне сказали…

— Вот как? Ну что ж, — без печали отмахнулся граф, — значит, обойдёмся без шампанского.

— Это ухудшает ситуацию, — сложил пальцы хэр Ройш. — Если командование недостаточно хорошо контролирует солдат, а вдохновенный Твирин убеждает их искать листовочников, они могут кого-нибудь и найти.

— Вот именно! — воскликнул Скопцов. — Это и само по себе было бы, наверное, опасно, а так… Если представить — абсурд, но всё же! — если позволить себе на секунду поверить догадке Хикеракли, то получается, что искать и карать листовочников требует человек, коему доподлинно наши имена известны! Он же сам говорил когда-то, что достаточно одному предать, помните?

— Неужто он это всерьёз? — впервые будто бы нахмурился За’Бэй.

— Да, — Скопцов скорбно кивнул. — То есть я не знаю, кто этот Твирин и зачем, но листовки — листовки же обидели простых солдат, — он подавил желание напомнить, что в самом ещё начале предупреждал о таком исходе. — Зато теперь простые солдаты, говорят, к Твирину прониклись. И тут не слишком важно, что причина, а что следствие. Может, это он им в угоду согласился искать листовочников, чтоб не выкинули его из казарм, а может, предложил сам, чем и впечатлил… Суть в любом случае одна, — он сглотнул. — Мы в опасности.

— Напротив, — хэр Ройш говорил всё тем же непривычно самоуверенным тоном, звучавшим из-за дамского платья комически. — Если предположить — хотя бы в рамках дискуссии, — что догадка верна, а Твирину наши имена известны, то почему никого из нас до сих пор не схватили? Ведь к Алмазам не проявляют повышенного внимания? — Он обернулся к господину Солосье; тот покачал головой. — Следовательно, если Твирин посвящён в тайну листовок, но принял решение нас не выдавать, это делает наше положение как раз таки более безопасным. По крайней мере, — с усмешкой прибавил он, — тех из нас, кто не имеет родственных связей с членами Городского совета. Но я бы скорее заключил, что Твирин всё-таки к господину Ивину никакого отношения не имеет, иначе зачем вообще акцентировать на листовочниках внимание? — Хэр Ройш скептически качнул головой и светски заметил: — К слову, граф, помните, вы когда-то отказывались признавать термин «муза» применительно к идее революции? Я уже единожды подумал, что вы ошибались, когда ваш Веня расклеил свои листовки, и теперь думаю о том же второй раз.

— Веня! — охнул Скопцов — и на сей раз действительно покраснел, поскольку возглас вырвался у него сам, и граф немедленно посмотрел в его сторону столь видящим взглядом, что не продолжить было нельзя. — Простите, я не должен был… Не должен… Это личные вопросы. Я тоже не знаю, насколько верно предположение, будто Твирин — это господин Ивин, и я вполне доверяю доводам хэра Ройша, но если это бредовое предположение всё ж таки верно… Хикеракли говорил, а точнее, упоминал, что господин Ивин не питает к вашему, граф, другу большой симпатии. В том смысле, что, может быть, немного… завидует. Только не просите подробностей, пожалуйста, это, в общем-то, не наше дело. Но, видите ли, я невольно подумал, что Вени здесь нет, а он ведь, кажется, своей связи с листовками не скрывал и за пределами нашей компании…

Конечно, тут было бы неуместно говорить и даже думать о том, что Скопцов и сам не сумел проникнуться к Вене чрезмерно светлыми чувствами, но, как ни странно, это в любом случае не играло роли. Важно было, что графу Веня очевидно симпатичен и дорог, а в листовках он, напротив, не виноват — или, вернее, вовсе не он один виноват, и бесчестно было бы ему одному за весь Революционный Комитет пострадать.

Скопцов испытывал изрядные затруднения с пересказом чужих и не слишком публичных переживаний, но граф вряд ли сумел это оценить. Он внимал с вежливым недоумением — кажется, говори Скопцов на индокитайском, граф и то понял бы больше. С учётом его любви к Индокитаю — наверняка.

Обидеться на это было невозможно.

— Экий вы сентиментальный роман выдумали, — усмехнулся господин Солосье. — С другой стороны, если вы выдумали, а участвуют в нынешней кутерьме ваши же друзья, одной, гм, лужайки цветочки, то где гарантия, что у них не такие же сентиментальные романы на уме?

— По-моему, на сегодняшний день уже достаточно допущений, — слабым голосом пробормотал граф. — Я пресытился.

— Я тоже, — неожиданно громыхнул Мальвин, и в нём вновь проступило куда больше военного, чем экзаменатора. — Господа, я думал, чтобы удовлетворить мою потребность в точных сведениях, придётся идти на площадь, но сейчас понимаю: нет, не на площадь, а прямиком в казармы.

— Куда, простите? — заинтересованно наклонился вперёд хэр Ройш. — Разумеется, мы бы все сейчас много отдали за более конкретные сведения из казарм, но неужто вы полагаете, будто вам добраться до них будет проще, чем тому же господину Скопцову?

— Я префект, — ни на секунду не усомнился Мальвин, — а потому могу представиться парламентёром от Академии. Господин Пржеславский меня не назначал, но я вправе принять подобное решение самостоятельно.

— Допустим. И вы полагаете, что сможете после этого из казарм выйти?

— Думаю, да.

Скопцов понял, что удивлён, хотя удивляться было решительно нечему — недаром ведь у префекта Мальвина проступила военная выправка? Человеком же он действительно всегда был дотошным, а слухи из казарм…

Может, ему просто сделалось обидно, что кому-то потребовалось собирать по казармам собственные слухи.

— Если вдруг я задержусь, надеюсь, мы всё же сможем поддерживать связь, — кивнул Мальвин и вышел. Хэр Ройш удовлетворённо расправил на юбке воланы, явственно занося новые факты действительности во внутренний каталог.

А может, дело было в чём-то ином. Может, в непривычно громком, как если бы он с кем-нибудь спорил, прощании Мальвина прозвучало некое чувство, которому Скопцов не решился бы сходу подбирать название — да и сам Мальвин наверняка изумился бы, укажи ему кто-нибудь, что в деловитых его словах мелькнула надежда.

Но кое-что подчас заметней со стороны.

Глава 37. Мышление перспективами

Гныщевич ожидал со стороны Цоя Ночки всяческой excentricité, но не столь прямой наглости. В этом даже нечто успокаивающее имелось: пока таврский толстосум остаётся до смешного жадным, есть в жизни постоянство.

— Давай ещё раз. Ты мне предлагаешь у себя же воровать? Так ты понимаешь производство?

— Ну отчего ж вороват’? Это небол’шая контрабанда, никому не убудет.

— Кроме моей репутации, как только разберутся. Подумай заново.

Цой Ночка сегодня пребывал в настроении хорошем, а Гныщевича принимал в собственной резиденции. Умудрился же, толстосум, отстроить себе в крошечном таврском райончике почти настоящий особняк! Больше похожий на Алмазы, чем на жилища аристократов из Усадеб, но это уже частности. Всё равно роскошествовал. Теперь ещё и соорудил un garage для дарёной «Метели», хоть кататься ему на ней было некуда.

Что-то эта «Метель» в Цое Ночке переменила, и чуял Гныщевич, что не ценой своей, а тем, как вовремя догадался он свой подарочек презентовать. Проявил хватку и сообразительность.

И теперь Цой Ночка почитал его за взрослого.

Разговаривали они сегодня не как отец-хозяин и сын-слуга, а как партнёры. Вот только к партнёрам у Цоя Ночки было отношение истинно кровососущее. Наизнанку выворачивал. Мягче и прямее, чем обычных, неродных, но всё же.

— Ты пойми, — вернулся к увещеваниям Гныщевич, — я себе подлог позволить не могу. Ну сговорюсь я с ювелиром, давай даже представим, что он не выдаст. Ты думаешь, у аристократов своих ручных ювелиров нет? А в других городах? Думаешь, они фальшивку от камня не отличат? C'est stupide, так не делают. Да и если бы я тебе отсыпал, кому ты эти брильянты сбывать будешь, равнинным таврам? Не смеши.

— Жадный ты, мал’чик, — насупился Цой Ночка.

— Не я себе дом на полрайона отхватил.

Цой Ночка задумался и тем опять произвёл на Гныщевича приятное впечатление. Раньше он при детях молчать себе не позволял, а если и молчал, то всегда с таким хитрым лицом, чтоб думали, будто всё он знает, просто жилы тянет. Гныщевича-то паузы эти не печалили, он зато в них сорок новых слов успевал вставить, но всё равно сейчас самолюбие волей-неволей тешилось.

Acceptation — это брильянт каратами побольше, чем на всех «Метелях».

— Ну и что ты мне тогда можешь предложит’?

— Тавров могу нанять, — Гныщевич поднял руку, прерывая предсказуемое разочарованное мычание, — и не ной! Ты б сам определился, тебе чего нужнее — влиться в общество или от него отгородиться, а то на двух конях скачешь. Если тавров с росами за один станок поставить, это первый шаг к тому, чтоб от вас на улицах не шарахались.

— А зачем мне хотет’, чтоб не шарахалис’? — хитро улыбнулся Цой Ночка.

— Tu peux faire ce que tu veux. Ещё вот чего придумал: могу тебе на заказ автошек сделать каких надо. Задёшево, конечно. Я посмотрел, там под сиденьями есть место для тайных отделений — уж ты сыщешь применение, не сомневаюсь. Дело не одной недели, но зато возможности безграничны.

— Неплохо, мал’чик, неплохо, — пожевал Цой Ночка губы. — Вот чем ты мне всегда нравился: не ден’гами мыслишь, не вещами, а перспективами. Так не каждый умеет. Опередил старика! Я ж тебя и сам в начал’ники готовил, хотел «Угол’я» выкупит’ да передат’. Очен’ бы нам пригодился росский кабак.

— Чтоб от вас шарахались, а вы при этом шпионили? То не я опередил, то ты запоздал!

Цой Ночка добродушно посмеялся и подлил Гныщевичу клюквенного киселя.

Хитрая у тавров жизнь, сложная, но кисель отменный.

— Ещё одним делом ты мне подсобит’ можешь, — Цой Ночка поправил кувшин, чтобы тот стоял ровно посреди салфетки, — да тебе и самому будет интересно. Граф Набедренных продал недавно одну из верфей кой-какому человеку…

— Третью грузовую, — еле унял смех Гныщевич, — и не кой-какому, а владельцу оскопистского салона.

Вся эта история вызывала у него неистовое веселье. Безудержное, как говорил Хикеракли.

Плеть — Плеть, тоже вот bonne tête, умник сыскался! — утверждал, что это потому же, почему веселят карлики и уроды. Потому, мол, что смех — реакция на чужое и непонятное. А как можно не верфь, не в верфи же дело — как можно монополию на человека сменять, Гныщевичу в толк действительно взять не удавалось. Граф вроде репутацией щеголяет интеллектуальной, другого способа не сыскал? Дурной.

И, конечно, ясно — в теории и на бумаге, — что те, кто корабли делает, их просто делает, а тем, кто, что, как и почём на них возит, вроде бы управляет государство, но то — в теории и на бумаге. А на деле Городскому совету по Порту ходить недосуг, они в основном изъявляют желания да дают рекомендации. И потому монополия графа раньше была не только на корабельные палубы, но и на их содержимое. Делалось это именем Петерберга, но на практике-то он нанимал людей, которые нанимали людей, которые опять нанимали людей, которые уже решали, что грузить и сколько стоят их услуги.

А теперь в этом деле вдруг ещё один человек получил право голоса, из чего не может не иметься далеко идущих следствий.

— Знаешь уже? Хорошо. Что будешь делат’?

— Да ничего, — пожал плечами Гныщевич. — Мне морские перевозки пока не нужны, чего мне возить? «Метели» — рано, ещё не всё отечество охвачено. Из Европ сюда — тоже обойдусь, спасибо, дороже выйдет.

— Так вед’ не в том дело, мал’чик. А подорват’ монополию? Ест’ у тебя на этого человека выходы?

— У меня на графа Набедренных есть выходы.

— С ним дорого, — протянул Цой Ночка. — Ты вед’ знаешь, мы равнинным брат’ям помогаем, отсылаем их туда, где росов нет.

— В Латинскую Америку, je sais.

— Да. Туда одна дорога — на корабле. У нас с люд’ми Набедренных уговоры есть, но бол’но уж дорого берут. А новый человек тут — всегда новая возможност’. Вдруг мы найдём ему что такого предложит’, отчего все в прибыли останутся?

Гныщевич заложил руки за голову и прикинул.

Вокруг нового владельца верфи развернулась нынче та ещё agitation, всяк думал, как бы у него себе кусок урвать. Из промышленников люди, из торговцев — Гныщевич давно уж почитал своим долгом держать с ними немного связь, полезное это дело. И все они, конечно, головы себе переломали.

Как так? Зачем это граф? Что за тонкая такая интрига, собственными руками свою монополию рушить? Может, у графа дела шибко не на лад, раз пришлось на такие жертвы идти? Может, новый человек — его ставленник? Как и по кому это ударит? Али перекрыть какие каналы пытаются?

En somme, не знали они графа.

Оно и понятно: кому в здравом уме придёт в голову, что его сиятельство верфь просто так выкинул, за красивые оскопистские глазки? Ну да это ладно. Чего точно никто не разумел — так это что новый человек, хозяин борделя, и сам никакого понятия не имеет, как дальше-то ему. Он несколько иными услугами промышлять привык.

— Не обольщайся, — постановил наконец Гныщевич. — Этот новый владелец в верфях ни лешего не смыслит. О равнинных брат’ях, — передразнил он, — всё равно договариваться — с управляющими да матросами. А они пока всё те же, две недельки нонешнему хозяину дали на очухаться. Так что тут я, друг мой, не вижу более сочных пастбищ, чем раньше.

— Никак? — расстроился Цой Ночка. Гныщевич вздохнул.

— Я могу пошерстить. Господа промышленники и купцы новичку всеми силами строят dumping… как это по-росски? Демпинг. Не делай такое лицо, умные книги я не на росском читаю! Следовательно, на третью грузовую можно заглянуть, разобраться… когда-нибудь. А вот когда настанет это когда-нибудь, зависит от того, что ты можешь мне предложить.

Партнёры так партнёры, пора и Гныщевичу поднести его чашечку крови.

В дверь постучали — нервно и требовательно. Цой Ночка любые встречи у себя в резиденции обустраивал — следил за сроками, за закусками, за освещением и кто где стоять будет. Видать, художественная жилка какая-то нереализованная. А потому любые вторжения на полуслове были делом экстренным, и все имели об этом прямейшее представление.

А потому Гныщевич немедленно навострил уши.

Через пару минут выяснилось, что это было излишним. В комнату влетел Тырха Ночка — не слишком большой любитель забегов на скорость, сейчас он прямо-таки тараторил.

Городской совет расстреляли. Трупы привезли на площадь. Происходит переворот, Охрана Петерберга «от лица народа» захватила власть. Ничего непонятно, но свои люди среди солдат говорят, что город спешно блокируют. Порт пока никого не волнует, но скоро взволнует, ибо Порт — первый канал утечки вестей в Европы. На тавров всем плевать.

— Видишь, как мы правил’но в Порт не ушли, — мягко и с хитрецой заметил Цой Ночка, после чего изменился в лице: — Урху Байду, Бахту Лапу ко мне. Быстро.

Дальнейшие полтора часа Гныщевич занимался тем, чем занимался вообще-то очень редко: не привлекал к себе внимания. В комнату быстро заходили молодые тавры, излагали Цою Ночке сведения, убегали и сменялись новыми. Вместе с ними сменялась и картина происходящего: не двигаясь с места, можно было полюбоваться на то, как снаружи, в Петерберге, общественный ступор переходит в общественную же панику.

Гныщевич с интересом отметил, что не испытывает никакого choc, никакого потрясения. Дело не в том, что к чему-то подобному давно шло. Просто есть данность, с которой нужно как-то обойтись, а отношение к ней — это для болтовни от скуки.

Ценных моментов наблюдалось два.

Во-первых, затеял происходящее не Революционный Комитет. Ну и слава лешему, иное было бы чересчур.

Во-вторых, листовочников ищут, а заодно бьют и грабят всех богатых, особенно аристократов.

И ещё третий, наиболее ценный.

Никто ни лешего не смыслит в происходящем, аки хозяин салона — в верфях. Вот только верфь Гныщевичу не сдалась, а от города никуда не денешься. Conséquemment, надо что-то предпринять.

Ещё минут через двадцать стало совершенно ясно, что.

— Я, с твоего позволения, пройдусь до третьей грузовой, — дождавшись, пока комната очистится хоть на мгновенье от бессчётных гонцов, Гныщевич встал и тронул пальцем шляпу.

— Куда? Зачем? — Цой Ночка выглядел взволнованно. — Мал’чик мой, у тебя за пределами Петерберга один завод, а у меня — целая Южная Равнина. Если коноеды город закрывают, как нам тепер’ связ’ держат’?

— А я тут при чём?

— Мне сейчас каждые руки нужны.

— Нет, mon ami, тебе нужен план. Как и всем. Внятные планы в этом городе нынче — самый ценный и бесценный ресурс.

— У тебя ест’ план? — навострился Цой Ночка. Удивительно всё-таки, как легко он скидывал с себя всю вальяжность, когда припечёт!

— Имеется. Но я, прости, не люблю говорить о своих планах, пока они не воплотятся. Вдруг не сложится? Как я тогда буду выглядеть? — Гныщевич сокрушённо покачал головой. — То-то. Оставлю тебя, чтоб не мучить, с загадкой, с devinette эдакой. Когда закрывают город, что случается с его экономикой?

И не дожидаясь ответа, он ушёл, довольный театральным воздействием.

В своих похвалах Цой Ночка был прав: бодро вышагивая в сторону Грузового порта, думал Гныщевич о перспективах. И немного — об их недавнем отсутствии. Его сиятельство молодой граф Метелин отправился из Петерберга подальше, да таким чинным образом, что папаша его к заводу цепляться не стал, но сомнительности положения Гныщевича это не отменяло. Пришла пора искать новые приложения своим талантам. Давно пришла.

И потому, пока Цой Ночка слушал подробные пересказы того, кому разбили окно, где перерезали телеграф и какое депо заколотили досками, у Гныщевича в ушах звучало навязчивое «l’heure est venue».

Твой час пробил.

На третьей грузовой верфи он никогда не был, но расположение её знал, да и крупная цифра «3» подсказывала верный путь. Проскользнув прямо в огромный ангар со стапелями почти незамеченным, поймав лишь пару косых взглядов и послушав минутку тамошние речи, Гныщевич понял, что нынче ему немыслимо, фантастически везёт.

У стапелей сегодня собрался едва ли не весь производственный цвет Петерберга: управляющие и помощники управляющих со множества окрестных предприятий. Купцов было меньше. Часть из собравшихся Гныщевич знал в лицо и по имени, с некоторыми успел заиметь даже почти приятельские отношения. При этом самого господина нового владельца верфи не наблюдалось — сбежал, видать, от дел притомившись. Управляющие же остались договорить свои разговоры.

Поразительно, но новость о расстреле Городского совета до них ещё не добралась. По этому поводу пребывали они в самом подходящем расположении духа, которое только можно было вообразить: пытались совместно сочинить программу влияния на нового владельца верфи, которая помогла бы обрушить все цены на морские перевозки.

En résumé, ситуация сложилась бы лучше, только если б они сами пришли к Гныщевичу с петицией.

Над головами присутствующих гордо реял нос недособранного корабля. Освещать весь гигантский ангар электричеством было бы невыгодно, а потому лампочки скромными гирляндами висели по стенам, но обходилось помещение тем, что пробивалось из окон и невероятного размера ворот, под которые и убегали стапеля. Снаружи было ясно, так что ворота оказались неплотно прикрыты.

Гныщевич, недолго думая, ухватился за массивную рукоять и потянул створку на себя. Накинуть засов у него бы сил не хватило, но, к счастью, на воротах имелась и человеческих размеров щеколда, которую он и закрыл.

Это сразу привлекло нужное количество внимания.

— Господа, — Гныщевич вежливо приподнял шляпу и кивнул паре знакомых, — вы тут, je vois, обсуждаете выгодную коммерческую стратегию? Бросьте. У меня есть лучшая.

— Это ещё кто такой? — мигом донёсся из задних рядов недовольный голос. Всего в ангаре толпились, с ума сойти, человек сорок, и вглядываться Гныщевич не стал.

— Здесь собрались уважаемые, умные, ценные и богатые люди, почему-то не использующие своих сил, — сказал вместо этого он, делая шаг вперёд. — Посмотрите сами: торговаться с господином владельцем оскопистов пришли вы, в то время как плоды трудов пожинают ваши наниматели. Мы с вами не просто сотрудники заводов, фабрик и так далее, — Гныщевич решил исключить из своей речи купцов, всё равно их было немного. — Мы держим в руках самое сердце производственного процесса, а нас при этом держат как простых рабочих! Не понравится что хозяину — и всё, мы уволены! Dites voir, разве это справедливо?

Конечно нет. Стоило любым управляющим собраться числом более трёх, а тем более выпить, кто-нибудь непременно начинал на сей счёт изливаться. Без исключений. С таким началом не прогадаешь.

— Это всё не ново, — совершенно справедливо заметил полузнакомый Гныщевичу средних лет мужчина в очках — кажется, с Петербержского керамического комплекса. — Что с того?

— Я предлагаю это изменить, — обыденным тоном ответил Гныщевич. — Я предлагаю вам вступить в мой Союз Промышленников. В организацию, которая представляла бы наши интересы.

— И кто в нём уже состоит? — заинтересованно спросил управляющий резиновой мануфактуры графа Ипчикова.

— Все, кто видит такую необходимость. То есть я. Но скоро вступите и вы.

Раздался смешок.

— Всё это пробовали уже четырежды четыре раза, — раздражённо заметил мужчина в очках. — Европейские модели в Росской Конфедерации не работают. Создавались и союзы, и организации. А потом либо аристократы меняют людей, либо люди меняют организации на жалование повыше.

— А у меня всё будет иначе, — беспечно сообщил Гныщевич, подзадоривая слушателей.

— Это почему же? — продолжал лучиться снисходительным дружелюбием управляющий Ипчикова.

— Ну, видите ли, вы жалуетесь на то, что аристократы к вам не прислушиваются. Но, parole d'homme, виноваты не они, а вы. Вы обращались не к тем ушам. К счастью, теперь эта трудность позади, — Гныщевич заложил руки за спину, мечтательно прошёлся вдоль собравшихся, а потом замер и скороговоркой закончил: — В Петерберге переворот, Городской совет расстрелян, на остальных аристократов идёт охота.

Что тут началось, quelle beauté! Все кинулись задавать вопросы разом, перебивая друг друга, и гулкие стены ангара превратили слова в нерасчленимую мешанину. Гныщевич, утихомирив болтунов жестом, коротко пересказал всё, что успел услышать у Цоя Ночки, несколько преувеличивая бедственное положение аристократов, но не приукрашивая разлившуюся по городу суматоху — тут приукрашивать не потребовалось. К счастью, чересчур быстро никто сбежать не попытался, а кто делал шаги к дверям, натыкался на красноречивого Гныщевича.

В момент смуты только дурак побежит спасать свои тряпки, плошки и стулья, а умный человек попытается мыслить перспективами. А дураки сейчас требовались Гныщевичу куда сильнее умников.

— Слушайте меня внимательно, — повысил он тон, решив оставить шелка да патоку в стороне. — Охрана Петерберга не представляет, что творит. Rien du tout. Совсем. Сейчас они покуражатся, побьют стёкла и поубивают тех, кто мешал нам, настоящим хозяевам заводов и предприятий, развиваться. Сейчас покуражатся, а завтра им нужно будет делать что-то с городом. Если мы принесём им готовый план, если мы станем сотрудничать, они нас послушают. У них просто не будет сил и времени на другое.

— Если только наш план совпадёт с их интересами! — закричал кто-то.

— А я не предлагаю сочинять план без них! Я предлагаю создать Союз Промышленников. Официальную организацию, с которой можно будет говорить. Адрес, на который можно будет отправить требования. В минуту смуты это облегчит Охране Петерберга жизнь, а нам… Мы не сможем диктовать условия солдатам, но, если кто из аристократов выживет, им — сможем.

Гныщевич не чувствовал, что создаёт сейчас иллюзию власти из прозрачного воздуха. Знал, но не чувствовал. Потому что, почувствуй это он, то же передалось бы и остальным, и час пробил бы у кого-то иного.

— Но почему это ваш Союз Промышленников? — рявкнул мужчина в очках.

— Нам нужен представитель, — хмыкнул Гныщевич. Очень хорошо, что господин недовольный решил поставить под вопрос выбор руководства, а не саму идею Союза.

Очень хорошо.

Уж себя отстоять Гныщевич умел.

— Почему вы? Почему какой-то зелёный юнец, а не…

— Во-первых, зелёный юнец, повысивший за полтора года оборот своего предприятия на три тысячи процентов, — насмешливо перебил Гныщевич. — Во-вторых, у меня есть связь с Охраной Петерберга. Я могу зайти к ним с чёрного хода, и меня они послушают.

Это не была ложь. Вернее, это была пока что ложь, но она перестанет быть таковой, как только Союз Промышленников Гныщевича признает.

Не откажет же Охрана Петерберга главе Союза Промышленников?

А собравшимся хотелось домой. Их там ждали тряпки, плошки, стулья, жёны, дети, друзья и прочие обременяющие штуки. Они куда сильнее боялись, чем соображали головой, и были способны проглотить вынесенные им на тарелочке достоинства Союза Промышленников с Гныщевичем во главе, но не были — задуматься и уловить недостатки. Многие уже спустя четверть часа махнули рукой и со всем согласились, лишь бы выпустили поскорее. Другие обсуждали, вносили даже предложения.

Затягивать тут нечего.

— Вы, — ткнул Гныщевич пальцем в очкастого, — у вас есть бумага? Вы выглядите как человек с бумагой. Вот, хорошо. Составьте мне список имён, и первое заседание предлагаю считать закрытым. Да, да, вы секретарь. Comprenez-vous? Резолюция: разослать до вечера приглашения другим уважаемым людям, которым следует в Союзе состоять. Этим я займусь сам. Можете там отчеркнуть на бумаге и внести предложения. Вопросы?

— Напомните, вас как зовут? — хмыкнул очкастый.

— Пишите просто «Гныщевич», я с метелинского завода. И можете идти. О дальнейших шагах правление Союза, — он иронически приподнял шляпу, — вас известит.

И они ушли, а Гныщевич на сей раз предпочёл задержаться у стапелей — выдохнуть. Дошёл по рельсам до самой воды и добрых минут двадцать просто созерцал её плеск.

Говорят, после подобных escapades должно становиться страшно. Ему не было страшно ничуть. Просто хотелось унять собственный полёт. Полёты следует унимать, а то улетишь куда не надо.

Сколько бы он над «Революционным Комитетом» ни смеялся, следует оный поблагодарить. Не будь листовок, не будь обсуждений, не будь этого чрезвычайно серьёзного отношения к политике и своему в ней месту, Гныщевич всё же вряд ли воспринял бы расстрел Городского совета так спокойно. Не то чтобы испугался бы, нет; не совладал бы с любопытством. Помчался бы выяснять подробности. Но вымышленные расстрелы, перевороты и полёты над морями Революционный Комитет обсуждал так жарко и долго, что воплощение одной из вариаций — далеко не самой безумной — оказалось чем-то вроде внезапного экзамена. Неожиданно, но справиться можно.

Это придало скорости, а скорость в таких делах — главное. Главное — мыслить наперёд.

На перспективу.

И вот, s'il vous plaît, у кромки морской стоит не безвестный студент, не подающий надежды управляющий единственного заводишки, а целый глава Союза Промышленников. Выдохнет — и пойдёт выяснять, что полезного можно из этого статуса извлечь.

Конечно, по уму волноваться всё же стоило, а ещё вернее — стоило бы обзавестись в пару к ножу револьвером. За сохранность свою Гныщевич никогда не боялся, но — по уму опять же — он никогда и не жил в городе, где всерьёз бушует Охрана Петерберга. С этим вряд ли и Порт сравнится. Даже бои — на боях ведь есть регламент.

Да и затея с Союзом Промышленников могла не выгореть. Может не выгореть. Очкастый может оказаться прав, и Гныщевичу нужно не на водицу любоваться, а быстренько вспоминать всех остальных управляющих и строчить им письма. И ещё стоит когда-нибудь зайти в Алмазы — поглядеть, чего успел добиться за сегодня амбициозный и политизированный Революционный Комитет. Там Скопцов, и граф Набедренных, и хэр Ройш, и остальные тоже. Они сейчас Гныщевичу нужны.

Oui, он всё это понимал. Понимал, что скорость в таких делах — главное. И всё же первые минуты после обретения своего статуса свежеиспечённый глава Союза Промышленников провёл в мёрзлой ноябрьской грязи на сходе со стапелей.

Слишком уж хорошо было у него на душе.

Глава 38. Способ отвлечься

В Европах с душой нередко ассоциируют голубей, а зря. Глупые ведь птицы, ни малейшего соображения во взоре, к тому же бурлят беспрестанно — утробно и как-то жадно.

Разве такова душа?

Граф Набедренных отвернулся от клеток к окошку: европейская — быть может. Пусть чем хотят, тем свою душу и считают, хоть индюком. Но в чужую-то землю с насаждением уставов зачем было приходить?

Если и имеет смысл какая-либо революционная деятельность, то лишь та, которая заключалась бы в восстановлении на росской земле росского порядка.

Так размышлял граф Набедренных, нисколько не смущаясь тем, что находится в доме бывшего поданного французской короны, куда его привёл турко-греческий гражданин. То не вина их, а беда, и притом почти преодолённая. Основатель Академии, господин Йыха Йихин, тоже бежал из Финляндии-Голландии, но неужели кто-нибудь о нём осмелится сказать, будто он не росский человек и не на благо росского народа трудился?

Основатель Академии и первооткрыватель оскопистской традиции.

Графа Набедренных немедля потянуло закурить, но он вовремя догадался, что в голубятне, вероятно, не стоит. Голубятня для господина Гийома Солосье была очевидной святыней, и пустил он туда графа Набедренных из неевропейской душевной широты — приметив, что тому невмоготу уже находиться на публике.

Господа всё спорили, предполагали-предлагали, строили догадки и планы, и вынести эту бурю графу Набедренных было не по силам. Он вышел будто бы умыться, а на самом деле — помышляя об убежище от «Революционного Комитета» в самом новоявленном «убежище Революционного Комитета». Господин Гийом Солосье был к нему милостив и предложил голубятню на чердаке: дотуда никто из гостей без подсказки не доберётся, да и на Большой Скопнический можно из окошка поглядеть и тем успокоиться.

Наверное, граф Набедренных уже нагляделся: ни омнибусов, ни личных средств передвижения, а прохожие делились на тех, кто шагает спешно, не разбирая дороги, и тех, кто любую дорогу загородит в горячечном разговоре. Зелёные шинели Охраны Петерберга мелькали чаще обычного, но весь проспект до сих пор не озеленили, как опасался господин Скопцов. Никаких пока ужасов, а в бокале тревоги, небрежно опрокинутом на скатерть города, был бы даже свой шик, если бы не одно-единственное обстоятельство.

Есть ли резон волноваться о человеке просто потому, что он не рядом?

Граф Набедренных встал с занозистого ящика и решительно зашагал к выходу на лестницу. Споры внизу утомительны, но хотя бы отвлекают.

Пока он уединялся в голубятне, вернулись господа Золотце и Приблев, по-прежнему переодетые фельдшерами. Интересно, найдётся ли у них нюхательная соль для хэра Ройша, переодетого девицей?

— …да не могу я судить, можно ли как-то воспользоваться захватившим Порт воодушевлением! — тряс растрепавшимися кудряшками Золотце. — Я не смыслю в портовых делах, я там практически никого и не знаю — кроме тех, кого сам же поселил. И да, мистер Уилбери рвался к своим портовым знакомцам, но я настоятельно ему рекомендовал пока отсидеться. Сами понимаете… Вот и где носит господина Гныщевича, когда он так нужен?

— Господин Гныщевич, — вздохнул хэр Ройш, — из той породы людей, которая о своих делах всегда печётся больше, чем об общественных.

— Вы слишком строги, — привычно вступился за объект порицания Скопцов, но истинного горения в нём сейчас не было, — у господина Гныщевича имеются обязательства перед фамилией Метелиных и перед рабочими. Уверен, он занят решением важнейших вопросов.

— Хотел бы я с ним повидаться, — пробормотал господин Приблев. — Из города, говорят, даже по пропускам сейчас не выберешься, сколько это продлится — неизвестно, но если мы не хотим, чтобы завод замер, следует найти способ обеспечить застрявших там рабочих всем необходимым. Централизованно, потому что нечего им по деревням за крынкой молока разбредаться.

Хэр Ройш думал было подняться с дивана, но с неудовольствием поправил свою пышную юбку и воздержался от демонстрации её во всей красе.

— У меня есть для вас способ накормить рабочих, не выходя за кольцо казарм. Я знаю, откуда и куда можно телеграфировать подобный приказ: у одной деревни на севере как раз задолженность перед моим отцом, которую легко конвертировать в продовольствие, услуги и прочее, в чём ваши рабочие могут нуждаться. Единственное, — посерьёзнел хэр Ройш, — я хотел бы гарантий, что не только вы, но и господин Гныщевич не забудет об этой любезности.

— Как можно! — энергично замотал головой господин Приблев.

— Как? Исходя из принципа «каждый сам за себя», — хэр Ройш побарабанил пальцами по скромным юбочным кружевам, — который в тяжёлые времена всегда одерживает победу в душах большинства.

— Не понимаю ваших опасений, — нахмурился господин Приблев. — Но обещаю сделать всё, что только смогу…

— Так или иначе, час уже поздний для телеграмм, придётся отложить до утра. И не волнуйтесь: линия конфиденциальная, то есть неучтённая, ведёт от выселок шахтёров прямиком к дому одного из отцовских управляющих; если моего отца уже арестовали, резать её не догадаются. Я бы вернулся к вопросу, но после того, как мы побеседуем кое о чём с графом. — Хэр Ройш требовательно обернулся: — Признаюсь, опасался вашего бегства.

— Я созерцал голубей. И размышлял о душе.

— Как вовремя, — фыркнул хэр Ройш. Кружева на юбке и кокетливая шляпка ничуть не смягчали его скверный нрав. Наоборот, так становилось только яснее, что, уродись хэр Ройш девицей, его гипотетическому супругу следовало бы от всего сердца посочувствовать.

Граф Набедренных с печалью отметил, что в сегодняшней оперетте роль насмерть запиленного супруга причитается ему самому.

— Скажите сразу, что вам от меня требуется.

— Остановка морского сообщения с Европами.

Не стоило и надеяться, что бриллианты или экипаж по новой моде. О нет, жена из девицы Ройш вышла бы совсем иного толка.

— Вы сознаёте, что я контролирую судостроение, а не судоходство?

Хэр Ройш швырнулся испепеляющим взглядом:

— А гарант соблюдения Морского кодекса — Городской совет! Там есть статья, поясняющая, кому подчиняется Порт в случае расстрела Городского совета Охраной Петерберга? Наверняка нет. Вот и воспользуйтесь своим неписаным правом — совершенно очевидно, что в данных нам обстоятельствах к вашему мнению прислушаются в первую очередь. Очнитесь, граф: это ваше море. Вернее, оно было всецело вашим ещё неделю назад, пока вы не разменяли монополию на…

— Может, мы всё-таки не будем бесконечно пенять графу на утерянную монополию? — встрепенулся Скопцов.

— Мы бы с удовольствием, но есть нюанс, — с преувеличенной галантностью поклонился хэру Ройшу Золотце, наверняка тоже сражённый наповал сим дивным преображением. — Надеюсь, все согласны, что вмешательство Европ будет лишним, что бы тут ни происходило? Какой угодно Твирин, какая угодно военная диктатура лучше, чем европейские санкции. Жители города должны разобраться сами, в худшем случае — с привлечением Четвёртого Патриархата. А значит, в наших интересах задержать распространение слухов по Европам.

— Что представляет собой некоторую сложность, — хэр Ройш нацедил новую порцию яда, — ввиду обретения человеком неизвестных политических предпочтений целого судостроительного предприятия.

Вздохнув, граф Набедренных плеснул себе немного вина, чтобы запить яд.

Золотце зашагал от стены к стене:

— Третья, гм, грузовая… Сколько к ней приписано малых судов? А вспомогательных? Имеется ли прямо сейчас там в доках что-то, на чём можно было бы…

— Я услышал вас, — прервал репетицию оперетты о всем не угодившем главе семейства граф Набедренных. — Я, если угодно, разделяю ваши опасения. И готов проверить на практике степень своего влияния на Порт. Но ни на каких управляющих такую ответственность не возложишь. Следовательно, переговоры я буду проводить самолично — а значит, Охрана Петерберга с необходимостью узнает, что для переговоров я нынче доступен. Всех присутствующих это устраивает?

Хэр Ройш сдвинул брови — неужто увлёкся мечтами об экспансии в городскую политику до того, что не учёл столь очевидного следствия?

О хэр Ройш, страсти государственные — тоже страсти! И, как всякие страсти, туманят разум.

— А ведь это наилучший вариант… — задумчиво протянул Скопцов и сам взялся за вино. — Если вы, граф, будете успешны в своих переговорах с Портом, то на переговорах уже с Охраной Петерберга у вас появится козырь. Кому, как не им первым, выгодны задержки на пути осведомления Европ о нашей ситуации? Оказав такую услугу заранее — прежде чем вас попросят, — вы только выиграете и станете в их глазах действительно ценным союзником.

Представив себе все эти предстоящие переговоры, граф Набедренных вновь сник.

Сколько бы ни ахали на него в свете (теперь — том свете, раз всех расстреливают), сколько бы ни питали надежд друзья, апеллируя к верфям, а всё-таки он не любил деловой грызни и политической маеты. И не был уверен, что в наступающий на пятки ответственный момент сможет дебютировать в оных жанрах на высоте.

С другой же стороны, в жанре листовок дебютировал — и ничего. Вроде как даже недурственно.

— …таким образом, граф… Граф? — сердито окликнул его хэр Ройш. — Будьте любезны, либо найдите в себе силы на внимание, либо ложитесь уже спать, у вас завтра тяжёлый день.

— Благодарю вас, но я предпочту ещё немного пободрствовать.

Будет ли толк от попыток сна, когда тревога по капле подтачивает волю?

— Знаете, — улыбнулся господин Приблев, — у меня голова кружится. От всего, что я сегодня услышал и увидел, — покосился он заговорщически на Золотце. — Я даже не пойму, с чем сравнить свои ощущения. Не со сном же, это было бы банально. Как-то всё слишком быстро происходит: в начале сентября мы только возмущались за пивом этим налогом на бездетность, потом о нём официально объявили, грянуло недовольство, люди толпились на площади, чего-то требовали, листовки вот… случились. А теперь мы посылаем графа, если называть вещи своими именами, перекрывать Порт. Останавливать, получается, торговое и пассажирское сообщение. Это как-то… слишком серьёзно.

— Прекрасно вас понимаю, — кивнул Скопцов, мёртвой хваткой вцепившийся в бокал вина. — Мне, признаться, несколько неуютно в этом водовороте. Некоторые важные для меня вещи предстали в совершенно незнакомом свете, и я не понимаю, как теперь с этим быть. И нет, я думаю не только о личном своём счастье, но и о том, как все мы, петербержцы, будем жить после того, что сегодня произошло.

— И что о наших планах на жизнь скажет Четвёртый Патриархат, — вклинился хэр Ройш. Тон свой он замаскировал под лирический, но кто ж поверит столь прозрачному обману.

— Четвёртый Патриархат всё закончит, — скорбно провозгласил Золотце. — Мы тут можем хоть на головах ходить, учиться дышать под водой и метать икру — по давнему предложению графа, но ведь они никогда, никогда не позволят нам жить по-нашему…

— Сначала им надо о нашем желании жить по-нашему узнать, — возразил хэр Ройш, но как-то блёкло, будто и сам уже заранее тосковал. — Потом им надо будет обдумать полученную информацию, обсудить на сорока заседаниях, вынести решение, внести в решение поправки, собрать комиссию, распустить комиссию, собрать новую, запросить совета у Европ… Время есть.

— Но когда оно истечёт, — продолжил Золотце, — Петербергу ничего не оставят.

В голосе его слышалась печаль ребёнка, которого наказали, запретив играть на улице. Сравнение с ребёнком можно толковать как оскорбительное, принижающее значимость переживаний, но в данном случае граф Набедренных, наоборот, подразумевал сходство в силе и искренности чувств, их всеобъемлющую, загораживающую солнце природу.

Графа Набедренных эта невыносимая печаль друга застала врасплох, обесцветив на миг его собственные печали. Душа забила не по-голубиному трепетными крыльями, порываясь помочь — да только чем тут поможешь.

— Жорж, — позвал негромко господин Гийом Солосье, — хочешь в Четвёртый Патриархат?

Золотце инстинктивно шагнул вперёд, ошалело, но вместе с тем доверчиво хлопая ресницами.

— Что это вы имеете в виду? — наклонил голову хэр Ройш.

— Да так, на ум пришло: наш-то повар в Париже учился с одним из тех, кто сейчас Патриаршие палаты в перерывах между заседаниями кормит. Всяко может юному кулинару рекомендацию черкнуть — младшим помощником младшего помощника уж должны бы взять.

Случилось непредвиденное: хэр Ройш меленько засмеялся. Для человека, встречающего самые крутые повороты судьбы разве что перекошенной ухмылкой, это был воистину прогресс.

— Господа Солосье… оба, — откинулся хэр Ройш на кресле, будто освободившись от некого бремени, — близкое знакомство с вами открыло мне глаза на многие доселе тёмные для меня области. Мы, аристократы, почему-то всегда недооцениваем выгоду, которую можно извлечь руками прислуги — настоящей или ряженой. А это ведь так просто, так просто… Можно же держать такие руки у них прямо на пульсе! Что бы она о себе ни возомнила, Охрана Петерберга бросится целовать нам сапоги, если мы неожиданно завладеем сведениями из самого сердца Столицы, — буквально расцветал с каждым словом хэр Ройш и наконец преподнёс этот букет из самого себя Золотцу: — Понимаю, я слишком часто в последнее время прибегал к вашей помощи, эксплуатировал вашу страсть к авантюрам, но кого просить, если не вас… Пожалуйста, езжайте, Жорж.

Обратившийся к кому-то по имени хэр Ройш — это посильнее самоуправства Охраны Петерберга, хоть и из оного самоуправства прямое следствие.

О призрак перемен, куда ты только ни заводишь очарованных тобой!

— Я, конечно, с превеликим удовольствием… Но я не имею уверенности, — непривычно растерялся Золотце, — ни в чём.

Граф Набедренных вдруг обнаружил азарт и у себя:

— Мой друг, не падайте духом. Удалось же вам обокрасть покойного лорда Пэттикота. Столица — это даже не британский остров, а сведения — не две дюжины людей и уникальное их оборудование…

Господин Приблев, только сегодня о людях и оборудовании узнавший, как-то сам с собой покачал головой, будто бы вёл внутренний диспут, о ходе которого оповещать публику не спешил.

— К британскому острову я вёл подготовку два месяца! — возмутился, но не без кокетства Золотце.

— Да, — расстался-таки с винным бокалом Скопцов, — да, если и выезжать в Столицу, то прямо теперь, безо всякой подготовки. Мы не можем знать, как будут обстоять дела с пропускным режимом уже завтра. И сегодня-то дан приказ никого не выпускать, но тут на нас играет неразбериха — наверняка ещё можно сыскать постовых, недостаточно уверенных в том, что делать в спорных случаях. Чем дольше мы будем тянуть, тем меньше у нас шансов — скоро порядок устоится. Господин Золотце, не сочтите, что я давлю на вас, но нынче не до сомнений.

Золотце заметался по гостиной:

— Какой из меня повар? Пусть даже младший помощник младшего помощника… А впрочем, французскую кухню я в самом деле знаю. Но знаю же, а не умею! Хотя, конечно, не такая уж это премудрость. Допустим, на кухне с пейзажем слиться я смогу, но остальное?

— Я проинструктирую вас, на какие процессы следует обращать внимание, — хэр Ройш деловито огляделся, с нетерпением предвкушая прыжок от листовок и прочих студенческих забав к забавам вроде высокого шпионажа и остановки морского сообщения. — Укажу, к чьим именно словам следует прислушиваться. А уж возможность послушать вы найдёте самостоятельно — кто здесь ещё может похвалиться романным мышлением?

Золотце украдкой покосился на господина Гийома Солосье.

— Главная проблема, которая здесь встаёт, — Скопцов наморщил лоб, — это связь. Зачем нужен шпион в Четвёртом Патриархате, если он не сможет передавать сведения? А с этим непременно будут трудности: телеграф режут, о почте не может быть и речи, Охрана Петерберга перекроет все мыслимые каналы. И признаться, я не понимаю, как с этим обойтись — если, конечно, мы рассматриваем эту экстравагантную затею всерьёз, а не упражняемся в остроумии…

— Вы не понимайте и не рассматривайте, вы садитесь уже сочинять шифр, — усмехнулся господин Гийом Солосье.

— Батюшка, неужто вы предлагаете голубей? — первым догадался Золотце.

— Дык по старинке оно надёжней. Жорж, ты господина Ледьера помнишь или мал был, когда он в Петерберге останавливался? Чудесный человек, единственный, кто в голубях и впрямь разумеет, а не дурака валяет. Мы с ним так и так птичью переписку ведём, можно и политикой её приукрасить. Уж к его-то голубятне мои красавцы приучены.

Хэр Ройш скривился:

— Можно ли доверять голубиной почте? И можно ли надеяться, что Охрана Петерберга не сообразит отстреливать почтовых голубей?

— А вы тех голубей видели? — господин Гийом Солосье тоже пригубил вина. — Хотите, провожу на чердак? Это не какие-то там «почтовые голуби», это лучшие в Росской Конфедерации вэльстерские дутыши! Их с земли от самых обыкновенных городских не отличишь, да и не с земли тоже — если не знаешь, куда смотреть.

Вэльстерскими дутышами плели в позапрошлом веке некие лондонские интриги против басков, но граф Набедренных с удивлением и даже отвращением признался себе, что не припомнит так сразу, в чём была суть. Глубина собственного невежества отрезвляла: вот так душевные встряски вытрясают последнее, за что держится человек. Следовательно, встряскам необходимо от дома отказать.

Ах, если бы осуществить сие было бы столь же просто, как постановить.

— А ещё я посредственно держусь в седле, — продолжал искать в себе несовершенства Золотце, — на поезд же и надеяться нечего.

— Да почему же? — вздёрнул брови господин Гийом Солосье. — Добираешься до деревеньки, как бишь её? Перержавка, кажись. Потом забираешь на северо-восток — там пешком-то до железной дороги с час ходьбы. Не наша ветка, а та, которая Столицу с Супковом соединяет. Составы, правда, всё больше грузовые, но и это не беда. Берёшь лишний сюртук, набиваешь его тряпками и кидаешь чучело на рельсы. Машинисту придётся останавливаться, правила такие. Минуты две вскочить у тебя точно будет, только впереди надо ждать, тормозит долго — и всё, считай, уже в Столице. А там к господину Ледьеру — выспишься, отмоешься, чтобы в Патриаршие палаты идти на свежую голову. Нет тут никакой особой трудности.

Графу Набедренных даже показалось, что Золотце к господину Гийому Солосье готов на шею броситься, да обстановка не велит. Зря, между прочим, не велит: если всё сложится, перед господином Гийомом Солосье не то что его родной сын — весь Петерберг в неоплатном долгу окажется.

— Ну что, решено? — кинул тот быстрый взгляд на часы. — Мне будить повара за рекомендацией? Отправлять птицу господину Ледьеру, чтоб ждал гостя?

Золотце сделал пару глубоких вдохов.

— Решено, батюшка. Мы тут все столько грешили на Четвёртый Патриархат — пора наконец выяснить, чего они взаправду стоят. Что запоют, когда из Петерберга начнут просачиваться слухи.

— Первый хор «Кармины Бураны», конечно! — в гостиную влетел За’Бэй, и у графа Набедренных ёкнуло сердце. За’Бэй некоторое время назад устал его сторожить и всё-таки сбежал в город. По какому поводу граф Набедренных не преминул упросить беглеца об одолжении.

— И вновь здравствуйте, — поклонился господин Приблев.

— А вы растёте не по дням, а по часам, господа, — За’Бэй скинул свою драгоценную шубу здесь же, будто оставлять её в передней было жестоко. — Уже замышляете недоброе в адрес Четвёртого Патриархата?

— Единственное наше неоспоримое преимущество, господин За’Бэй, — чрезвычайно серьёзно ответил хэр Ройш, — это скорость, с которой работает наше воображение.

— Оно же наглость.

— Давайте назовём его дерзостью. Вы можете рассказать нечто стоящее о положении дел снаружи? Если нет, я бы предпочёл, чтобы господин Золотце начал свои приготовления к тому недоброму, что мы замыслили.

— Стоящее? Если вы тут уже перешли на Четвёртый Патриархат, то вряд ли, — За’Бэй выудил трубку, да так и забыл её на столе. — Пиво из «Пёсьего двора» на наших с вами собратьев по Академии подействовало умиротворяюще: общежитие переполнено и пьяно, всем хорошо. Страх перед Охраной Петерберга развеялся, ему на смену пришло соревнование в выдвижении гипотез. Пока самая популярная заключается в том, что это Охрана Петерберга таким оригинальным способом добивается массового увольнения. И упразднения самой себя как института. Мол, кто ж ей после произошедшего даст дальше служить? Вот, мол, и границы города откроются наконец. От господина префекта, к слову, вестей нет?

— Увы, — разочаровал его Скопцов, — господин Мальвин как ушёл в сторону казарм ещё при вас, так больше мы о нём ничего не слышали.

— Жаль. Ужасно любопытно, что там с этим Твириным, поскольку город, конечно, гудит. По кабакам его уже за глаза назначили генералом над генералами, что очевиднейшая чепуха, но как звучит!

— Так приходит и усаживается на шею мирская слава, — пробормотал граф Набедренных.

— А в Гостиницах что творится… — заулыбался За’Бэй. — Все молятся на завтрашние рейсы — в прямом смысле молятся, в кафедрале плюнуть негде! Безумные деньги готовы выложить за билет на корабль, но при том — вот умора! — за выпивкой усердно учат росский. Я так смеялся…

Хэр Ройш со значением обернулся к графу Набедренных, дождался покаянного кивка и тогда принял наконец вертикальное положение, дав всем присутствующим насладиться своим видом в полной мере.

— Господин Золотце, пойдёмте же. Я бы предпочёл совместить ваши сборы с рассказом о достойных внимания членах Четвёртого Патриархата, ибо лишних часов у нас нынче нет.

— Но хоть одно мгновенье, прелестница! — задержал его За’Бэй и одарил чуть затоптанным цветком орхидеи, который хэр Ройш, вздохнув о нестихающем восторге зрителей, даже прикрепил на платье.

Затоптанный цветок орхидеи показался графу Набедренных удивительно ёмким знаком: ясно ведь, что в городе с особенностями особенными будут и беспорядки, но орхидеи на мостовой — это, право, уже какое-то безвкусное роскошество.

Господин Гийом Солосье увёл Золотце и вдохновлённого хэра Ройша куда-то в недра этого гостеприимного дома, чтобы отеческим своим участием хоть немного воплотить деткам политические грёзы, а господа Приблев и Скопцов всё расспрашивали и расспрашивали За’Бэя о студентах в общежитии, о разговорах в кабаках, о патрулях на улицах и прочих мелочах, с теми грёзами уже не соизмеримых.

Граф же Набедренных от отчаянья задумался, есть ли у латиноамериканцев традиции, полагающие душу цветком орхидеи. Если нет, их стоило бы сочинить: орхидеи лучше голубей, поскольку молчаливы, сложны и сложностью своей завораживают. Прямо как душа.

— Ох, все хозяева Алмазов нас покинули! — вдруг всплеснул руками За’Бэй. — Граф, давайте поищем что-нибудь покрепче вина? Господа по сравнению с нами трезвенники, но нам-то с вами давно пора повысить градус, — он мигом переместился к дверям и выразительно глянул на графа Набедренных.

Ничего не оставалось, кроме как повиноваться.

Граф Набедренных давно питал к За’Бэю буквально родственные чувства: тот регулярно крыл его последними словами и считал допустимыми поучения, но все эти поучения характер носили самый благорасположенный. Человеку, сполна хлебнувшему жизни турко-греческой глубинки, сложно удержаться от поучений. Главным же достоинством За’Бэя было то, что южный нрав его остывал столь же скоро, сколь разгорался.

Поэтому-то, когда граф Набедренных всё же заговорил с За’Бэем об отсутствии Вени, он знал наверняка, что сначала услышит о себе немало оборотов со словом «леший», но потом непременно дождётся поддержки.

— Ох, граф-граф, — уселся За’Бэй прямо на лестницу. — Вы не поверите — у меня всё ж таки есть для вас вести, но они вам не понравятся.

С некоторых пор Веня проживал в особняке графа Набедренных, ибо где ещё ему проживать. Вся эта ситуация по-прежнему оставалась чрезвычайно неуютной для джентльмена, а потому граф Набедренных принципиально избегал даже нечаянного контроля как за занятиями, так и за перемещениями Вени. Доходило до того, что он остерегался спрашивать собственных лакеев, у себя ли сейчас «гость». Свобода — материя деликатная, но понимаем мы это лишь тогда, когда сталкиваемся с тем, чью свободу можно без шуток поставить под сомнение.

Что же поделать, если выкупить свободу Вени у владельца оскопистского салона пришлось, объявив того собственностью графа Набедренных. Чья-то собственность всегда имеет лучшие гарантии безопасности, нежели ничейная.

Но когда в собственности находится человек, это называется рабством.

За минувшую неделю в душе графа Набедренных от напряжения совести скончался целый джентльменский клуб. Но и это можно было терпеть — до сегодняшнего дня.

Если бы граф Набедренных не опасался интересоваться Вениными планами, сегодняшний день прошёл бы куда спокойней. А так, услышав о деяниях Охраны Петерберга, он мог только отправить со слугой господина Гийома Солосье записку в собственный особняк, нахождение в котором и За’Бэй, прочие господа сочли для графа Набедренных нежелательным. Мало ли Охрана Петерберга жаждет близкого общения не только с Городским советом, но и с прочими аристократами?

Из особняка ответили лишь, что «гостя» с утра как нет.

— Граф, встретил я вашего Веню, чтоб ему, — понизил голос За’Бэй. — Оббегал сначала те места, что вы указали, уверился уже, что не найду, а потом буквально нос к носу столкнулся в Людском. Сразу предупредил, что в вашем особняке лучше не показываться, что мы в Алмазах, ну и позвал пойти со мной. Как видите, он отказался. Напустил туману — мол, неймётся ему ещё погулять по взбунтовавшемуся городу. Я ему внятно объяснил: так и так, у нас есть сведения, что Охрана Петерберга от идеи найти листовочников пока не отказывалась, а очень даже наоборот. И предположение Хикеракли тоже передал — чтоб хоть так убедить не шататься. Упрямый он, сил никаких нет… Граф, я бы с удовольствием дал ему по лицу и приволок на себе, но вы же у нас страсть как этого не любите!

Граф Набедренных устало прикрыл глаза. Прав хэр Ройш — перед тем, как заявлять свои права на Порт, стоило бы хоть немного поспать.

— Благодарю вас, — проговорили тем временем его уста совершенно от него независимо, — вы так или иначе оказали мне неоценимую услугу.

— Ну да. Теперь мы точно знаем, что два часа назад ваш Веня был жив и разгуливал себе по улицам. Граф, не хочу снова вас пилить, но связались же вы на свою голову. А главное — своевременно! Городской совет расстреливают, а у вас…

— Давайте не будем в сороковой раз обсуждать, что именно «у меня». О своевременности вы заговорили и вовсе зря — сами будто не понимаете, что без первой Вениной листовки Городской совет сейчас пребывал бы в добром здравии.

— Всё я понимаю. А кое-что — всяко лучше вашего. В частности, сколько верфей ещё вы выкинете на ветер, если…

— Там ваш друг, господин Вал Коленчатый, прибыл, — подкрался со спины господин Гийом Солосье, — прямиком с завода. Буйствует, требует социальной справедливости и обещает некую важнейшую новость, на которую, как он утверждает, реагировать следует безотлагательно.

Граф Набедренных безотлагательным необходимостям обрадовался непристойно.

И был вознаграждён: господин Коленвал, потрясая браслетами распиленных наручников, в очередной раз за сегодняшний нескончаемый день перевернул представления о возможном.

Он до комизма серьёзным тоном поинтересовался у «неполного, к несчастью, состава Революционного Комитета», как быть с захваченным в плен петербержским наместником.

Вся эта политика, право, воистину не худший способ отвлечься от тяжких дум.

Глава 39. Генриетта

Когда Коленвал сообщил, что Хикеракли умудрился захватить в плен господина наместника, была уже почти ночь. Когда хэр Ройш-младший добрался до завода, солнце уже почти успело проползти между голых веток и залезть в облака. Наступил новый день.

Хэр Ройш-младший не заметил бы этого, если бы под париком снова не начало печь.

Безотносительно к неуместной в ноябре жаре, события складывались более чем благоприятно, что позволило вытерпеть даже эмоциональные рассказы Коленвала о том, как его арестовали, как неожиданно приехал Хикеракли, как он ранил одного из охранников и пленил наместника, и как они говорили, и как Коленвал устал, ввиду чего у него нет желания возиться со взломом браслетов от наручников. Последнее тоже оказалось кстати: хэр Ройш-младший и сам предпочёл бы, чтобы старший господин Солосье тратил время на обсуждение шифра, голубей и поездов, а не на отмычки.

— Быть может, вы сперва предпочтёте переодеться? — смущённо спросил Скопцов, когда довёзшая их до завода деревенская телега со скрипом развернулась и укатила.

— У нас нет ни времени, ни сменной одежды.

— Если не ошибаюсь, на заводе хранятся комплекты рабочей формы…

— И времени?

Помимо бесконечных смешков тех, кто был посвящён в маскарад, новое платье хэра Ройша-младшего ничем тому не докучало. Конечно, в корсете было туго, за фальшивыми формами приходилось следить, а дамские сапожки жали ноги, но все эти неудобства отвлекали на удивление мало. Всерьёз раздражало его только то, как пекло под париком голову; он успел даже впервые в жизни посетовать на свою неаристократически короткую стрижку. Растил бы хвост, как все приличные мальчики, — не пришлось бы надевать парик вовсе.

Выехали они со Скопцовым ещё затемно. Юный сын генерала Скворцова со своей молчаливой возлюбленной намеревались добраться до одной из деревень на севере — ах, не столь важно, до какой, девица ведь так перепугана, ей нужны покой и свежий воздух… Хэр Ройш-младший не льстил себе мыслью, будто сумеет всерьёз изображать перепуганную прелестницу, вследствие чего напудрился, поярче накрасил губы, натянул вуаль до самого носа и понадеялся на связи Скопцова.

Связи не подвели. Полковник Шкёв шепнул влюблённому на ухо некую сальность, которую тот отказался пересказывать, но в остальном никак выезду из города не препятствовал. Он даже сам велел заложить им повозку до деревни, где Скопцов с хэром Ройшем-младшим пересели уже на телегу и откуда, сделав в итоге не слишком большой крюк, добрались-таки до завода.

«Как печально, что первая девица, с которой я гуляю под руку, — это вы», — иронически и в то же время скорбно заметил Скопцов, когда они ещё только подходили к казармам.

Хэр Ройш-младший в ответ поглубже спрятал ладони в муфте.

Он не ожидал, что их так легко пропустят. Во время парада Скопцов говорил, что у себя в доме сложно увидеть предателя. Неужели он прав, и из-за родственных связей с одним из генералов на его действия просто закрывают глаза? Если бы не перспектива самолично увидеть пленного наместника, ради которой можно было и поступиться стилем, подобная наивность показалась бы хэру Ройшу-младшему почти оскорбительной. Впрочем, он ни секунды не сомневался в том, что собственный его отец подобным попустительством не страдал, и успешно ослепить хэра Ройша-старшего удалось вовсе не потому, что задумал сие — сын.

«Я знаю, о чём вы думаете, — улыбнулся Скопцов, стоя подле единственной на всю деревню лавки и провожая взглядом опустевшую повозку Охраны Петерберга. — Вы думаете, что нас слишком легко выпустили».

«Уж не из-за моего очарования, — хмыкнул хэр Ройш-младший. — И не из-за вашего. Возможно, смущение влюблённого юнца вам и удаётся, но мне было бы куда спокойнее, если бы вы брали красноречием».

«Обман — не самая сильная моя сторона, это правда, — ровно отозвался Скопцов. — Что же до того, как легко нас пропустили… Мне кажется, полковнику Шкёву немного совестно за происходящее».

«Мучиться совестью, совершая переворот? Ничего глупее и придумать нельзя».

«Переворот совершает не он. В смысле, не он лично».

Что ж, по крайней мере, никто из Охраны Петерберга не попытался положить на хэра Ройша-младшего глаз или что-нибудь ещё. С другой стороны, он бы и сам на получившуюся из него девицу глаз не положил.

Не говоря уж о чём-нибудь ещё.

Смущало хэра Ройша-младшего только то, что на заводе они окажутся отрезаны от любых источников информации. При этом, само собой, он не намеревался манкировать возможностью поговорить с наместником, а также лично участвовать в решении, как и куда хэра Штерца перевозить, где его содержать и что с ним делать. Но в деревне, где они со Скопцовым пересаживались, почтовое отделение оказалось предсказуемо закрыто, и выяснить, поддерживается ли ещё с Петербергом телеграфическая связь, не удалось.

Хэр Ройш-младший поморщился и, не предлагая более Скопцову брать себя под руку, двинулся вперёд.

За воротами завода располагалась проходная с небольшим шлагбаумом; в будочке рядом с ним сидел Драмин собственной персоной и сонно что-то строгал. Завидев посетителей, он без спешки скинул со стойки ноги, приветливо махнул Скопцову и шлагбаум поднял.

Потом он опознал его спутницу, и последовал очередной раунд веселья.

Несмотря на острый слух, мигренями хэр Ройш-младший страдал редко, но сейчас он вдруг весьма отчётливо понял, что вслед за Драминым ему предстоит Хикеракли. Захватив наместника, Хикеракли поступил умно и дальновидно, но по степени мучительности он по-прежнему мог тягаться со звенящей люстрой Филармонии.

— Напились с наместником и спят, это Хикеракли так его сторожит, — весело фыркнул Драмин в ответ на расспросы. — Хотя, думается мне, напивались они несимметрично.

— А кто ещё, кроме пьяного Хикеракли, его охраняет? — немедленно насторожился хэр Ройш-младший.

— Дверной замок, — Драмин кинул ключи так неожиданно, что ни хэр Ройш-младший, ни Скопцов не сумели их поймать. — Мы, кстати, заключали пари о том, кто и когда приедет, — он смерил прибывших красноречивым взглядом, — и, кажется, оба проиграли.

Драмин дважды ошибся: Хикеракли был похмелен и заспан, но в данный момент не пил и не спал. Скопцов шепнул, что они с наместником расположились в кабинете Коленвала — по всей видимости, потому, что тот находился не в приземистых рабочих бараках, а на третьем ярусе заводского корпуса, так что сбежать через окно пожилому человеку не удалось бы. Сейчас пожилой человек неловко дремал на коротковатой кушетке, а его растрёпанный страж хмуро смотрел в окно.

— Это пытка, — бормотал страж, умудряясь не замечать, что дверь за его спиной открылась, — почему мне-то, мне-то почему? Это вам, господин наместник, полагается, а мне полагается водицы родниковой, или пивка, или хотя бы воздуха глоточенек — леший, да я и говорить об этом не могу!

— Хикеракли, — тихо позвал Скопцов. Тот резко обернулся, осознал посетителей, кивнул им; потом, протерев глаза, вернулся взглядом к хэру Ройшу-младшему и уставился на него.

— Генриетта! — воскликнул наконец Хикеракли, распахивая объятия. — О, Генриетта, как я вас ждал!

— Я не Генриетта, — ледяным голосом ответил хэр Ройш-младший.

— Вы в зеркало смотрели-с? Вы очень, очень Генриетта.

Хэр Ройш-младший сдёрнул вуаль.

— Я Констанция.

Скопцов прыснул, и Хикеракли, к удовольствию хэра Ройша-младшего, тоже, после чего схватился за голову.

Это принесло дополнительное удовольствие.

— Я знаю, что вы сейчас будете о серьёзном, поскольку — о, я знаю! — поскольку тоже меня ненавидите, — простонал тот. — Молю и заклинаю, давайте сперва прогуляемся. Хэр Штерц всё равно спит.

Хэр Ройш-младший посмотрел на наместника с сожалением. Тот выглядел не очень здорово: судя по всему, караул в исполнении Хикеракли догадался предложить ему выпивку, но не подумал о еде. Что ж, в любом случае сперва следует выяснить, что Хикеракли успел разузнать.

Через десять минут стало ясно: ничего.

— Он мировой дядька, — выбравшись на воздух, Хикеракли потянулся и тут же начал обретать цвет лица, — мировой! Отличненько мы посидели. Я, скажу вам, не дурак, я совсем не дурак, уж догадываюсь: на больших местах в политике тоже не дураки, но хорошо поговорили-с. Я его арестовал, а он не в обиде. Да… Хэр Ройш, а ежели сделать его нам советником?

— Советником? — кисло переспросил хэр Ройш-младший. Даже от нескольких минут пребывания в переполненном винными парами кабинете Коленвала у него окончательно разболелась голова.

— Ну да, Революционному Комитету. У него есть планы! Мы всего-то ночку поболтали, а я, пожалуй, уже верю. Может, что-то и получится.

— Роль советника подразумевает наши ему обязательства.

— Да, но, — Хикеракли пнул сапогом кочку, — но я ж его арестовал? Арестовал. Следовательно, наше ему обязательство — не бить, не обижать, едой кормить, а с него нам взамен гешефт. Никто ведь не знает, а мы-то знаем, что Революционный Комитет — это так, кучка студентов… А тут настоящий серьёзный человек. Мы ему поможем, а он и с Охраной Петерберга разберётся.

— А потом и с нами, — поморщился хэр Ройш-младший.

— Да ну! Он мировой дядька. И потом, скоро его сменяют, приезжает новый наместник, и получается, что старый — он вроде как официально не нужен, а мы его как раз можем приспособить.

— Ты недооцениваешь темп развития событий. Когда его сменят, переворот уже успеет закончиться.

— А ты недооцениваешь мой длинный язык, — обиделся Хикеракли. — Стал бы я говорить, если б не знал? Ничего не стал бы. Его, понимаешь, скоро сменят. То бишь скоро. То бишь совсем скоро. А новый приедет дня эдак через три.

Хэр Ройш-младший не поверил своим ушам. Он попытался потереть переносицу, обнаружил на своём лице избыток пудры и раздражился окончательно.

— И вместо этого ты рассказываешь мне о том, какой хэр Штерц мировой дядька? — прошипел он. — В то время как новый наместник приезжает через три дня? Ты точно уверен? Ты понимаешь, что это значит?

— Да, да, да, нет.

Мысли в зажарившейся под париком голове вскружились непривычно сумбурно. Новый наместник приезжает на днях. Если он не сможет попасть в Петерберг из-за перекрытого Порта, Европы мгновенно узнают о том, что что-то происходит; следовательно, этого необходимо избежать. Но даже если сие удастся, новый наместник, разумеется, направится прямиком в руки к солдатам. А те его чего доброго расстреляют — или попытаются заключить с ним договор, который легко может провалиться.

Держать же в руках действующего наместника Революционному Комитету — или любой иной общности, которая желает, чтобы переворот в городе продолжался, и не желает притом жертвовать городом, — просто необходимо. Полномочия наместника простираются далеко, и, в сущности, только он способен при желании дёрнуть тормозной рычаг.

В Тумрани когда-то дёрнули. В Петерберге дёрнуть не должны. Хикеракли, без сомнений, и сам не понимает, какую услугу оказал своему городу.

— Кому ещё известно? — отрывисто спросил хэр Ройш-младший. — Наместническому корпусу?

Теоретически не должно быть: оставаясь подданными Европ, наместники не обязаны извещать своих подчинённых почти ни о чём, и смена наместника традиционно всегда оставалась делом, к которому росскую сторону не допускают. Однако не имеется и запрета. Кто знает, сколь доверительные отношения успел выстроить мировой дядька хэр Штерц со своими помощниками, с главой корпуса?

Собственно, знать бы мог Хикеракли — вполне в его духе выяснять подобные нюансы человеческих отношений.

Но Хикеракли лишь прищурился, а потом, отвернувшись, запрокинул голову.

— Прости, не устраивал ему допрос. Подобало?

— Да, тем более что часть информации ты уже получил, — кивнул хэр Ройш-младший, после чего заподозрил неладное. — Это была ирония?

— Нет, это была клоунада, — Хикеракли заложил за голову руки, — с арестом клоунада и так далее. Ну какой это арест? Это я с золотцевским револьвером. Какой арест, какой Революционный Комитет, какие допросы? Оно, конечно, весело играться, но на самом-то деле я не умею. Я, так сказать, не солдат, я просто ружьё нашёл.

— Ты справился чрезвычайно эффективно.

— Ну спасибо, умник ты мой, вот чьей милости-то нам не хватало-с.

Хэр Ройш-младший нахмурился, поскольку ничего не понял. Хикеракли не был похож на себя — в обычном состоянии он, пусть не всегда преуспевал, непременно стремился донести свои бесценные мысли до всех и каждого, а сейчас бросался огрызками фраз, проглатывая, видимо, их суть. Что мог наговорить ему наместник, вызвав такие перемены?

— Это, считай, тебе подарочек, — Хикеракли, вздохнув, повернулся, — или когда там у тебя день рождения. Нравится?

— Мне — да, — сердито ответил хэр Ройш-младший. — Так что не нравится тебе?

— Что без толку это всё. Поигрались — и ладно. Это ж не мы переворот учиняем, а Охрана Петерберга с леший знает кем, и тут — то же. Выпустить его надо, по уму ежели, и пусть разбирается. И с солдатами, и с новым наместником, и с, так сказать, прецедентами. А мы не вытянем.

Хэр Ройш-младший незаметно выдохнул. Он не любил излишних метаний и людей, склонных им предаваться, если только те не имели, как Золотце, искупающих черт. Но назвать Хикеракли любителем метаний удалось бы едва ли; если уж на то пошло, ему скорее была свойственна определённая беззаботность. Очевидно, он просто остро переживал происходящие изменения.

Или, вернее, ничуть не очевидно. Но арест наместника был поступком одновременно здравым и дальновидным, так что исполнитель сего действа заслуживал награды. Утешать хэр Ройш-младший совершенно не умел и не желал, однако подобрать слова всё же попытался.

— Ты ошибаешься, — как можно более любезным тоном начал он. — Как раз мы-то и вытянем, как ты выражаешься, и не в последнюю очередь благодаря твоему деянию. Если наместнический корпус ещё не осведомлён о точной дате прибытия замены хэра Штерца, мы оказываемся в невообразимо выигрышном положении. Я допрошу его и выясню подробности. Возможно, нам удастся перехватить нового наместника. Если же нет, мы в любом случае держим в своих руках чрезвычайно выгодного заложника и можем шантажировать Охрану Петерберга его связью с Европейским Союзным правительством. Достаточно просто заявить, что он обязался, к примеру, послать туда письмо, отсутствие которого вызовет тревогу, и что мы дозволим ему корреспонденцию только в том случае, если примут наши условия. Золотце отправился в Четвёртый Патриархат шпионить; следовательно, и оттуда у нас будут известия. Наше положение крепчает буквально с каждой минутой. — Хэр Ройш-младший задумался, что ещё следует сказать для полной убедительности. — Переживать не имеет смысла.

Его речь определённо возымела воздействие, но не такое, на которое он рассчитывал. Хикеракли смотрел на хэра Ройша-младшего странным, недоумённым взглядом, склонив голову набок в комическом удивлении.

— Ты это всерьёз, — изрёк Хикеракли, — ты всерьёз собираешься захватить власть в Петерберге.

Хэр Ройш-младший нахмурился.

— Нет, так сказать, совсем всерьёз! — звучала ли в голосе Хикеракли насмешка, было не разобрать. — Не изменить законы, не повлиять на Городской совет, не высказаться, не помочь там кому — ты в самом деле хочешь получить власть в собственные руки! Вот в эти две, которые в муфте, в свои!

— Что за абсурд, — оборвал его хэр Ройш-младший. — Разумеется, не в две. Я не настолько наивен, чтобы полагать, будто с подобным можно справиться в одиночку.

Хикеракли расхохотался.

— Частности, частности и нюансы! Но зачем, помилуйте, хэр мой Ройш, зачем?

— Я не понимаю твоих вопросов. Мне казалось, ты согласен с тем, что нынешняя власть безнадёжно устарела и действовала не в наших интересах, не в интересах Петерберга и Росской Конфедерации.

— А мы, значится, можем лучше?

— Безусловно. Сделать хуже уже сложно.

— А вот об этом мне и говорил наместник, — воздел Хикеракли палец, — и он прав. Что все, мол, считают, будто могут лучше, а на деле — ат-та-та, на деле оказывается сложнее.

— Он усталый от жизни болван, — огрызнулся хэр Ройш-младший. — Чтобы сделать лучше, нужно прилагать усилия. Куда проще заявить, что это невозможно.

Хикеракли не ответил. Он стоял над своей кочкой и сосредоточенно что-то обдумывал.

А хэр Ройш-младший вдруг сообразил, что парадоксальным образом испытывает нечто сродни благодарности. Он чрезвычайно любил критиковать других людей, но, кажется, не был лишён брёвен в собственных накрашенных глазах.

Да, он хочет получить власть в свои руки — в руки Революционного Комитета, но почему-то он ни разу не сказал этого просто и открыто, хоть и утверждал, что честность с собой необходима. Может, дело в скорости развития событий, но и до расстрела Городского совета хэр Ройш-младший думал в схожем направлении, недавнее происшествие лишь увеличило темп. Может, дело в том, что «желание получить власть» — это абстрактная, а потому бессмысленная формулировка.

Может, дело в страхе поражения.

Спрятать свои истинные желания за частностями так же просто, как всем росам — спрятать недовольство выхолощенным и пустым Четвёртым Патриархатом за возмущениями по поводу налога на бездетность. Просто, как переписать ответ со шпаргалки.

Хэр Ройш-младший шпаргалками никогда не пользовался — и не только по причине хорошей памяти. Никакой загодя расписанный ответ не сможет точно подойти под актуальные вопросы. Чтобы не осрамиться, нужно отчётливо представлять полную картину — в том числе и глубинное её содержание.

А в глубине всё, оказывается, чрезвычайно односложно. Власть — в руки Революционного Комитета.

Как бы то ни было, благодаря пустомеле Хикеракли этот неприятный момент недостаточной честности с собой прояснился.

— Надышались уж, друг мой хэр, больше не надышимся, — налюбовавшись кочкой, Хикеракли улыбнулся уже привычно. — Вас ждёт хэр Штерц. Хотя вот что, погоди-ка. Я ведь тебя порадовал? Порадуй и ты меня, человечка скромного.

— Что ещё? — подозрительно осведомился хэр Ройш-младший.

— Скажи мне, что не станешь перед беседой с ним переодеваться.

Хэр Ройш-младший с облегчением усмехнулся.

— Это было бы пустой тратой времени.

Когда они вернулись на третий ярус, солнце уже затянулось грязными облаками, а заботливый Скопцов догадался проветрить кабинет Коленвала и сообщил, что хэр Штерц пробудился.

Хикеракли был отчасти прав: наместнику есть что рассказать Революционному Комитету. Ошибался он в том, что это даёт повод брать его в советники; умные люди редко стремятся задержаться на вторых ролях, а городской переворот наверняка подхлёстывает амбиции даже тех, кто устал от жизни. Нет, наместника следует держать за восьмью замками, предварительно как можно обстоятельнее с ним побеседовав.

Хэр Штерц под арестом, граф Набедренных остановит корабли, Золотце разузнает настроения Четвёртого Патриархата. А главное — всё это происходит под носом у Охраны Петерберга, но та не имеет об этих процессах представления, что ставит её в заведомо проигрышную позицию.

Это всё — не слепая удача, сколько бы ни повторяли сие слово другие.

Это удача зрячая.

Глава 40. Но как

— Ты ослеп? — рявкнул солдат с уродливым шрамом на правой щеке и оттолкнул старика, не убравшегося своевременно с дороги.

Старик упал неловко, как переломанная птица. Его костыль отлетел на аккуратный газон — будто бы запачкав собой жухлую траву, которую и в ноябре прилежно вычёсывали от гнили листьев. Когда старик поднял голову от дорожных камней, Тимофей понял, что тот и в самом деле слепец. Зрячий бы не оказался на пути у Охраны Петерберга.

— И чего ты тут забыл, дед? — беззлобно, но и не подав руки бросил другой солдат.

Тут — в Усадьбах — старику места не было. Самый просторный и тихий район Петерберга и на горожан поприличней всегда косился, брезгливо подбирая подол.

Всегда — это до вчерашнего дня.

— Так барон за конюшню похлёбку к обеду велит выносить, не забывает калек, — пролепетал старик, и в голосе его мелькнула жалкая, блеющая растерянность.

— И где теперь твой барон?

Остальные солдаты загоготали, кто-то из них фальшиво затянул плохой, но модный романс. «О где, о где они теперь? Не быть мне больше молодым, о кто, о кто мог угадать?..»

Тимофей склонился над стариком:

— Кто выносит тебе похлёбку?

Старик наконец учуял неладное, затрясся и прикинулся ещё и глухим.

— Кто? — с нажимом повторил Тимофей.

— Дык кухарка…

Тимофей ступил на газон за костылём — и усмехнулся. Топтать эту вычесанную траву было так же приятно, как и ходить по дорожкам Усадеб, не опасаясь, что из-за садовой ограды возле какого-нибудь особняка выйдет сторож и попросит.

Впрочем, пока он поднимал старика на ноги, солдаты кидали взгляды не менее неприязненные, чем те, что до вчерашнего дня доставались всем незваным гостям района из-за оград. Тимофею хватило усталости проигнорировать этот факт.

— Слушай внимательно: сейчас ты выманишь кухарку за конюшню. Или, если она вдруг сбежала, кого-то ещё из слуг, — бельма, что служили старику глазами, подёрнулись сомнением, и Тимофею пришлось цыкнуть: — Как хочешь, так и выманишь. Ковылял ты сюда зачем-то? Рассчитывал, значит, получить свою похлёбку. Вот и крутись. И глупостей не делай. Проболтаешься, кто тебя послал, — болтать будет нечем. Глаз у тебя нет, так хоть язык побереги.

— Да уразумел я, уразумел, солдатик, — отшатнулся старик. — Как скажешь, так и будет.

От «солдатика» мурашки по спине поползли уже у Тимофея. Старик слеп, не видит, что шинели на нём нет, но предположить такого, конечно, не может. И никто не может — кем надо быть, чтобы поверить в Охрану Петерберга, которая будет терпеть подле себя гражданское лицо?

Вестимо, тем самым Твириным.

Тимофей Твириным был лишь отчасти, на словах, а потому старался не задумываться лишний раз об отсутствии у себя шинели.

Задумаешься — и паника накроет с головой, как шальная волна.

Старик торопливо заковылял в сторону сада барона Копчевига, ныне покойного. Барон проявил себя как человек трезвомыслящий и миролюбивый, готовый разбираться с любыми противоречиями не теряя головы, а потому его голова была прострелена первой. Они — пожилые, изнеженные, подрагивающие манжетами члены Городского совета — стояли в окружении солдат и не понимали, не хотели понимать, что происходит. Мололи заносчивую чепуху, которая только больше распаляла, и были в своей слепоте беспомощней сегодняшнего слепого старика, ведь в отличие от него калеками себя не сознавали. Барон же Копчевиг сумел переступить через гордость, назвал вещи своими именами и предложил обсудить требования Охраны Петерберга прежде, чем путь назад будет отрезан. Вежливая скромность, которую он сумел в себе разыскать, льстила солдатам, а декларация намерения прийти к компромиссу смягчала генералов. Он был без дураков хорошим оратором, барон Копчевиг. У него могло бы получиться одними только сладкими речами развеять тучи над спесивыми толстосумами, вообразившими себя петербержской властью.

Когда он упал в ноябрьскую грязь, у толстосумов не осталось шансов.

Они — пожилые, изнеженные, подрагивающие манжетами члены Городского совета — слишком явно продемонстрировали, насколько страшно было им падать в грязь самим. Говорят, собаки чуют страх и так становятся неуправляемы. Тимофей никогда не имел дел с собаками, но вчера утром своими глазами увидел, как нечто подобное происходит с людьми: одного выстрела хватило, чтобы отменить этот усталый город, перечеркнуть его опостылевшие ежедневные маршруты и вытряхнуть ему из карманов застарелые обиды. Одного выстрела хватило и — это стоило одного выстрела.

Тимофей был уверен, что он не сможет: он не умеет, конечно, стрелять, разве что в детстве видел, как обращаются с оружием, — когда Андрей ещё готовился в Резервную Армию. Он не умеет стрелять, и вчера утром стрелять ему было не из чего, но барон Копчевиг смягчал генералов и льстил солдатам, и нельзя же стоять и слушать, как единый порыв распадается под действием его слов на частные мнения, а потому Тимофей развернулся, вышел из круга, прошёл тридцать шагов до казарменной стены и понял, что там, за стеной, лежит обрез, который генерал Йорб на рассвете заметил у кого-то из постовых. Заметил, изъял и взорвался — ружья режут для перепродажи в Порт, и постовой побелел, он ведь не знал, что генералу Йорбу не до разбирательств — только что разлетелись письма членам Городского совета, созвано срочное совещание на территории Западной части, трём другим генералам ещё предстоит услышать, что…

Генералу Йорбу было не до разбирательств и не до того, чтобы закрывать этот проклятый обрез на замок.

Поэтому несколько часов спустя Тимофей прошёл обратные тридцать шагов от казарменной стены до того места, где стояли непонятливые толстосумы, последний раз прислушался к словам барона Копчевига, пригляделся к следам этих слов на лицах солдат и генералов, сделал ещё несколько шагов и вплотную приставил к голове барона обрез.

Сколь бы складно человек ни говорил, в ноябрьскую грязь он всё равно падает мешком.

И это было бы страшно, если бы именно это не было нужно Охране Петерберга, чтобы понять: всё, что способны сказать члены Городского совета, говорить следовало раньше. Теперь — поздно.

…Тимофей всмотрелся в согбенную спину старика, которая почти скрылась за деревьями, отгоняя таким образом картины, без спросу встававшие перед взором внутренним.

— Ну выманит он кухарку, ну и чё? — сплюнул под ноги солдат со шрамом, который и отшвырнул попавшегося на пути слепого старика.

— Допросим, — ответил Тимофей и мысленно обругал себя за сорвавшееся с языка первое лицо.

Какое «допросим», если он и права-то не имеет здесь находиться?

— Только если по-нашему, без всякого этого нежничанья, — хмыкнул солдат со шрамом.

Особняк Копчевигов вчера уже обыскивали, но ни жену барона, ни его детей, ни бумаг не нашли. Слуги молчали, а руководивший обыском полковник Шкёв разговорить их не потрудился.

— Кто ж навяжет нежничанье? — мертвецки спокойно полюбопытствовал Тимофей.

Солдат со шрамом улыбнулся в ответ, и оттого шрам словно бы уткнулся своим остриём ему в глаз.

Тимофею не хотелось задумываться, таится ли в его душе сочувствие кухарке или кому-то другому из слуг, кто выйдет сейчас за конюшню. Полковника Шкёва здесь нет, на него возложена почётная миссия посетить особняк его сиятельства графа Набедренных, чтобы пригласить того к командованию на беседу, а значит, солдат никто сдерживать не будет. И это — хорошо, потому что найти-таки остальных Копчевигов и проклятые бумаги нужно.

Тимофей выпрямился и зашагал уже по направлению к конюшне сам. Он не оборачивался, но вскоре услышал, как солдат со шрамом и ещё несколько человек всё же следуют за ним. В груди что-то разжалось.

Этим солдатам никто не отдавал приказ повторно обыскивать особняк Копчевигов — они были всего лишь одним из отрядов, патрулировавших сегодня Усадьбы. Но им было скучно, всё тот же солдат со шрамом рассказывал, что в любом другом районе ходить патрулём веселее, что в Конторском бьют витрины, что в Гостиницах то и дело попадается какой-нибудь иностранец, который едва ли не первым суёт в руки деньги, чтобы ему помогли выбраться из города, а в Людском солдатам во всяком кабаке наливают — просто за шинели. В Усадьбах же кабаков нет.

«В Усадьбах нет кабаков» — так будет звучать правдивый ответ на очередное «но как?», если вдруг Копчевигов сейчас найдут. Совсем не таких ответов ждут те, кому приходит в голову спрашивать, но других у Тимофея нет.

Других ответов попросту не бывает.

Ни к чему усложнять, ни к чему выстраивать стройные схемы, умом устранять противоречия, подводить под подходящие теории. Это пустое.

Есть биение жизни, к нему можно прислушаться — и можно присоединиться, исподволь направив его в нужное русло. В одно из множества.

А кроме этого биения нет ничего.

Но как Охрана Петерберга осмелилась расстрелять Городской совет?

Ха-ха.

Биение костыля о дорожный камень предупредило о появлении старика за добрую минуту. Тимофей прислонился к прогретой нежданным солнцем стене конюшни и посмотрел на солдат: их здесь было около дюжины, остальные предпочли и дальше бродить по Усадьбам без особой цели. Патрулирование безлюдного района целью не назовёшь.

Солдаты преобразились — хоть ничто зримое в их облике и не поменялось, было ясно, что такие романсов не запоют.

— …только быстро, дед, а то у меня фазан сгорит, и соус-то я ещё не мешала…

Кухарка была молодой, пышноволосой и белолицей, но испуг сделал её лицо глупым, покорёжил черты. В который уж раз за последние два дня Тимофей смотрел на страх вблизи и в который уж раз убеждался, что тот способен испортить любую картину, изуродовать каждого, кто разрешит себе бояться. А уродство несовместимо с жалостью.

Солдат со шрамом неторопливо зашёл кухарке за спину — хватать её или наставлять ружьё не стал, сила тут заключалась в ином.

— Кудрявая, к хозяевам-то проводишь? — спросил он с ленцой.

— Н-нету их.

— Так не гордые мы, подождём.

Кухарка явственно хотела бы убежать безо всяких разговоров, но бежать от дюжины солдат — глупая затея.

— Н-не велено… Ну сами-то посудите: как это я в хозяйский дом без спроса пускать начну, это что вообще начнётся! — без особой уверенности ухватилась она за повседневные правила, которые со вчерашнего утра больше ничего в этом городе не значили.

— Нешто никого-никого не пускаешь, кудрявая? — усмехнулся другой солдат, с колючими глазами. — Даже ухажёров своих?

Третий солдат — в шинели с болтающейся на нитке пуговицей, тот самый, что первым зафальшивил романс, — приблизился к кухарке развязной походкой весельчака и автора самых громких тостов на попойке.

— В самом деле, куда же это годится — этикетами-то пренебрегать! Без малейшего к тому повода — и в хозяйский дом, срам какой. Давай, кудрявая, мы на правах твоих ухажёров заглянем? Все полтора десятка, а?

Четвёртый солдат вырвал у неё корзинку и всучил слепому старику:

— По харчи ковылял? Вот тебе харчи, а теперь убирайся восвояси. Через минуту услышу ещё твой костыль — отстрелю с рукой вместе.

Старик задрожал губами, да только никаких слов так из себя и не выпустил.

Кухарка запоздало заверещала, и ей немедля порвали подол.

Тимофей хотел отвести взгляд, но не разрешил себе. Не отводить взгляд — единственная возможность удержаться по эту сторону. Ещё один очевидный ответ на дотошное «но как?».

От мысли, что взгляда может быть недостаточно, что ему предложат присоединиться, на Тимофея накатывала тошнота. Нельзя, вредно думать наперёд — это ничего не даст, но слишком многое отнимет. Тимофей словно почувствовал под ногами неверный ещё ноябрьский лёд: попадать на него не стоит, но если уж попал — оставь метания. Просто иди. Иди.

Идти не пришлось: из-за угла раздался непонятный поначалу шум, солдаты отвлеклись, чтобы увидеть, как через забор прыгает отвязавшаяся лошадь броской светлой масти — Тимофей ничуть не разбирался в лошадях и потому масть назвать бы не смог. Лошадь неслась без седока по аккуратным газонам, и в том была бессмысленная, ослепительная красота. Ослепляющая разрешением отвести взгляд.

Мгновенно взлетели ружья.

— Ни к чему.

Тимофей даже не понял сразу, что это он посмел осадить солдат — слишком уж прохладно и уверенно прозвучал голос.

— Ни к чему, — повторил он. — В доме услышат выстрелы и могут попытаться сбежать. Упустим.

Его послушались. Без всяких на то оснований — но послушались. В ушах громовыми раскатами отдавались непрозвучавшие выстрелы.

— Да с чего вы взяли, шельмы поганые, что там есть кому бежать? — размазывая по лицу грязь, взвыла кухарка. — Нету хозяев, нету!

Тимофей с усилием отделился от стены конюшни и шагнул к этим человеческим руинам, которые выглядели на удивление достойней, нежели лепечущая девка минуту назад, — потому что теперь за ненадобностью ушёл страх, сгинули опасения, а осталась одна лишь злоба.

— Хозяев, говоришь, нету? — негромко переспросил он. — А для кого у тебя на кухне фазан горит?

Кухарка посерела, по-рыбьи захватала ртом воздух, а потом, черпая силы в отсутствии страха, смачно плюнула в сторону Тимофея.

За что тотчас получила прямо в лицо солдатским сапогом.

Тимофей не ожидал.

— Нашлась кобыла — в Твирина плеваться! — гаркнул солдат со шрамом.

Такого Тимофей не ожидал тем более, но кровь по венам сама побежала быстрее.

— Пойдём-ка достанем огарок твоего фазана, — глянул Тимофей на кухарку сверху вниз. — Заорёшь — будешь голыми руками доставать. Хоть из печи, хоть откуда. А достанешь — понесёшь хозяевам, а то что они у тебя без обеда томятся? Не ровён час, уволят. — Тимофей обернулся к солдатам. — Обыскать бы конюшню — неспроста ж лошади отвязываются.

Он прибавил «бы», потому что всё ещё был готов: его засмеют, заткнут, не услышат. Никто не наделял его правом отдавать приказы — это смешно и абсурдно. Это опасно.

Когда вчера перед рассветом генерал Йорб судьбоносно кивнул и сел писать приглашения членам Городского совета на срочное совещание, Тимофей остро ощутил опасность такого абсурда — никто не дозволял ему и дальше находиться в кабинете генерала Йорба. Но никто и не потрудился запретить.

Вся его прежняя скромность, весь здравый смысл вытек тогда холодным потом по позвоночнику. Внутри остался только двойной стержень камертона, с которым он ежесекундно сверял что опасность, что абсурд. Камертон оглушал, но ещё ни разу не позволил вступить с фальшивой ноты.

Сейчас камертон настойчиво звенел о том, что надо идти в особняк, а следить, займётся ли кто-нибудь конюшней, — не надо. Одного раза должно быть достаточно, ни аргументация, ни надзор уже не сделают слова убедительней.

Солдаты, попавшие в аристократический дом, были похожи на предоставленных самим себе детей — их любопытная жадность выглядела по-своему трогательно. Любитель романсов с оторванной пуговицей повертел хрустальную пепельницу, попавшуюся ему под руку, но тотчас отставил в сторону. Тимофей заметил это в зеркале, развернулся, пепельницу взял и протянул страждущему. Тот оторопело сунул её в карман шинели и вдруг крикнул:

— Налетай на хозяйский дом, пока командиры не видят!

— Не видят, да щас, — ответил хмурый солдат постарше. — Этот прихвостень, думаешь, прямиком генералам-то не шепнёт, раз он до них допущенный?

Тимофей прислушался к камертону внутри себя.

— И зачем это мне? Что-то шептать генералам — зачем?

Хмурый солдат не нашёлся и, чуть помявшись, примирительно пожал плечами. Люди — любого происхождения, любого образования — ловко умствуют, но самые простые вопросы всегда ставят их в тупик. Самые простые вопросы подразумевают однозначный, не требующий пояснений ответ.

— А чего ты тут, в самом деле, отираешься? — грубо фыркнул ещё один солдат, что волок сейчас кухарку.

Самые простые вопросы — однозначный ответ.

У Тимофея его тоже не было.

И тут захохотал любитель романсов:

— Петюнич, ну ты нашёл, на кого пасть разевать! У этого парня хватило пороху первую головешку Городского совета того, а мы с тобой безделушки аристократские без спросу разбирать стесняемся!

«Петюнич» покосился с сомнением, но тут кто-то новый, доселе молчавший, подхватил оправдательную речь:

— Не трожь Твирина, дурья твоя башка, его одного генералы слушают!

Это было изрядным преувеличением, но разубеждать защитников Тимофей не спешил.

— А вот найдём мы жену Копчевигову при писульках его, — влез следующий, — и полковник, Шкёв-то, наш улов, причмокивая, отожмёт — он же в Усадьбах нынче за главного. И чё? Доброго слова никто не скажет, а о награде и думать нечего. Вернее, это б оно так было, если б тут Твирин, как ты говоришь, не «отирался». А раз он с нами, уж похлопочет о нашей награде.

Тимофей тем временем ухватил кухарку за плечо, и державший её до того «Петюнич» мешать не стал.

— Веди к хозяевам, но тихо — будто с обедом пришла.

— Экий ты лихой без шинели-то, — сверкнула кухарка глазами, — потому небось, что не подчиняешься никому? По шеям потому что никто не надаёт?

С озлобившейся кухаркой Тимофею разговаривать было сподручней, чем с перепуганной. Злоба раззадоривает, а со страха — воротит.

— Надаёт не надаёт, а не подчиняюсь, — равнодушно согласился он. — И ты, дура, не подчиняешься. Вот скажи мне: ты печёшься о своих хозяевах, а они за тебя хоть пальцем бы пошевелили? Наверняка надеются на корабль сесть и в Европы, так? А тебя с твоими фазанами тут бросят. На растерзание. Я слышал, баронесса и вовсе стервь рехнувшаяся — неужто она того стоит, чтоб тебе подол рвали и в грязь валили?

— Так и так повалят.

— Дура ты всё-таки. Отведёшь к хозяевам по-хорошему — докажешь, что ты с народом против всей этой мрази, со ступеней Городского совета диктующей, как нам жить. Ещё сама благодарность получишь.

— А вчерашний полковник, пока обыскивал, ни о чём таком не говорил, — пробормотала кухарка в задумчивости.

— Ты здесь вчерашнего полковника видишь? Мне плевать, о чём он говорил, как-нибудь без него решим.

— И ясно ведь, что обманешь, а верить хочется, — кухарка дёрнула плечом, и Тимофей преспокойно её отпустил. — Сделай так, чтобы это зверьё меня хоть сегодня живой оставило, а дальше загадывать проку нет.

Кухарка прошествовала по коридору и, остановившись перед какой-то дверью, развернулась и приложила палец к губам. Тимофей махнул солдатам — и все они вошли в дверь без лишнего шума, чему поспособствовал тот факт, что вела их кухарка комнатами слуг, где хрустальных пепельниц и других заманчивых вещиц особенно не попадалось.

У Тимофея от этой внезапной кражи звуков загудело в голове — и не камертоном, а обыкновенным недосыпом. Он не закрывал глаз уже почти третьи сутки, и это само по себе было достаточным изменением жизни. Никогда до того ему не приходилось бодрствовать столько времени подряд — в доме Ивиных строго следили за режимом воспитанников.

Интересно, следят ли сейчас, когда на улицах бьют окна и останавливают прохожих?

Позавчера вечером Тимофей понял, что лучше уж повеситься, чем опять возвращаться до темноты в этот опостылевший дом, где шикают на всякого, кто обмолвится о листовках или просто о несправедливости нового налога.

Понял — и возвращаться не стал, осуществив вместо этого неделю терзавшую его задумку.

Не спрашивая себя «но как?».

— Баронесса! — откинула кухарка истёртый коврик с пола и отстучала каблуком какой-то непростой ритм. — Баронесса, я с обедом, открывайте.

Внизу послышалось шевеление, и солдаты сгрудились за люком в подвал — так, чтобы их нельзя было сразу заметить.

Крышка люка приподнялась. Хмурый солдат постарше мигом рванул её на себя и наступил сверху сапогом. Показавшаяся было баронесса тонко взвизгнула и, кажется, слетела с лестницы. Солдаты устремились вниз, и уже через миг Тимофей уловил щелчки ружей. Он спустился, не разбирая ступеней, и сразу упёрся взглядом в дальний угол, куда забилась растрёпанная баронесса. В руках у неё тоже было ружьё — но не такое, как полагалось Охране Петерберга. В ружьях, как и в лошадях, Тимофей ни лешего не смыслил, но догадался, что это — охотничье, барон Копчевиг отчасти промышлял и охотой тоже, так говорил Хикеракли, у барона выросший…

Хикеракли.

Хикеракли говорил, что баронесса Копчевиг давно не в своём уме, но деньги мужа считает только так и суёт свой нос в каждый контракт. А значит, ухнуло в голове у Тимофея, если солдаты сейчас ненароком пристрелят её, Охрана Петерберга лишится, возможно, последнего шанса узнать, врал ли барон о скором приезде по лесным делам одного из членов Четвёртого Патриархата. У них с бароном какая-то тяжба, которую они собирались решать приватно — и это был один из аргументов, коими барон Копчевиг пытался спасти вчера свою шкуру — как он думал, от тюрьмы. Едет, мол, член Четвёртого Патриархата — и что будет, если вместо делового приёма он обнаружит военный переворот и заточённых в казармах членов Городского совета? Быть может, барон Копчевиг сочинил всё это, чтобы уберечься, а быть может, так оно и есть, и тогда на гостя надо устраивать засаду. Но без баронессы узнать правду будет затруднительно.

Размышление это пронеслось в голове Тимофея быстро, но ещё быстрее он увидел в другом углу дочку барона, чахлую незамужнюю девицу на исходе третьего десятка лет.

— Петюнич? — окликнул он того самого солдата, что больше всех в нём сомневался. — Старая карга чего-то не понимает. Пальни-ка для ясности по молоденькой. Только ласково.

«Петюнич» повиновался с радостью, и дочка барона взвыла, но баронесса взвыла и того громче.

— Изверги! Изверги проклятущие!

Секунды, на которую она потеряла внимание, хватило, чтобы двое солдат выхватили охотничье ружьё и подняли баронессу Копчевиг на ноги.

— Ей бы с генералами поговорить, — напомнил очевидное Тимофей, — но до того я б этот визгливый рот заткнул.

Он по-прежнему не отдавал приказы, но тон его с каждым разом становился всё уверенней, и никто всерьёз такому повороту ещё не воспротивился. Что само по себе было — неверный ноябрьский лёд, проломится в любом месте, да только ни к чему, вовсе ни к чему о том волноваться.

— Эй, вы! — наклонилась к люку кухарка. — Там у конюшни какая-то возня, отсюда слыхать. Кажись, тоже стреляют.

— Двое с дамами, остальные наверх, — не успел придержать свой язык Тимофей.

Лёд даже не хрустнул — не до того.

Солдаты побежали вперёд, а Тимофей кивком позвал с собой всё ту же кухарку.

— В подвале баронесса и дочь. Где сын, молодой барон где?

— Так в подвале и был… утром ещё… — растерянно нахмурилась она, и Тимофей почуял: не лжёт. — Но мимо меня мог пройти, я ж им не сторож. Может, на конюшню и бросился, он в седле-то хорошо держится.

— На кой ему седло, куда он ускачет из закрытого города?

— Ой… поняла я! — спохватилась кухарка. — Он меня вчера ещё расспрашивал насчёт одного конюха — из ваших, Северной части. Я с ним зналась в том году, нашинский прежний конюх свёл. Молодой барон соображает хорошо, с него станется самому слугой переодеться и пойти в казармы наших лошадок дарить, а там и выберется. И одёжи-то простой я недосчиталась, стирку затевая…

Тимофей вышел на крыльцо и прямо оттуда разглядел подле конюшни полковника Шкёва. Полковник Шкёв побагровел от крика, но о чём он кричит, Тимофей не слушал: рядом с полковником, капая кровью из носа, стоял некто в разодранном уже ватнике и держал за поводья разом трёх коней.

А напротив полковника вытянулись и те солдаты, что обыскивали конюшни, и те, что были с Тимофеем в особняке. Когда он подходил, полковник Шкёв как раз выворачивал карманы любителю романсов и готовился покричать о хрустальной пепельнице и каких-то то ли перстнях, то ли серьгах, посыпавшихся звёздами в жухлую траву.

— Добрый день, барон Копчевиг, — обратился Тимофей к молодому человеку с разбитым носом и поводьями в руках. — Вы арестованы. А фантазия дать конюху Северной части Хляцкому взятку лошадьми, во-первых, провальна, а во-вторых, оскорбительна для Охраны Петерберга.

— Подождите, но я только… — сын барона потешно выкатил глаза, и Тимофей выдохнул: повезло, сложилось. И сложилось совсем уж нечаянно. А что нелепая фамилия конюха Северной части настоящая, а не очередная шутка Хикеракли, уж никак нельзя было быть уверенным.

Господин Солосье — Золотце — то и дело не без кокетства поругивал сам себя за так называемое «романное мышление». Подразумевало оно сплошь рискованные дерзости, исполненные скорее эффектно, нежели с опорой на здравый смысл, — и такой подход крепко запал Тимофею в душу.

Только романы они с господином Солосье предпочитали разные.

— Какой барон? Какая взятка? — резко обернулся полковник Шкёв. — Что ты вообще здесь делаешь, мальчишка?!

— Достаю из-под земли — отчасти в буквальном смысле — семейство Копчевигов, — усмехнулся Тимофей. — Которое вы, полковник, вчера в этом доме не нашли. Вас сопроводить к укрытию?

— Да кто тебе разрешил рот раскрывать?! Вы все тут озверели, мародёры! — полковник потряс злополучной пепельницей и с гадливостью отбросил её. — Вас отправили в патруль, а не грабить особняки! Патруль, слышите, дегенераты? Мне донёс калека, что вы тут насильничаете кухонную девку, я прихожу, а вы уже принялись за конюха, да ещё и карманы полные!

— Вы сами себя оглушили ором, полковник? — ровным голосом поинтересовался Тимофей. — Это не конюх, это молодой барон Копчевиг, который натянул ватник, чтобы бежать через Северную часть. Наверняка с бумагами — поищите под седлом у самой худой лошади. У той, что за взятку не сойдёт.

— Что за чушь, — сплюнул полковник. — Убирайся отсюда, пока я тебя самого не арестовал. А вы, уроды, света белого не увидите, сил моих нет уже каждому мародёру объяснять…

— Полковник… — не стерпел любитель романсов. — Вы уж как хотите, но там, в доме, точно Копчевиги — вдова и дочь. Мы их…

— Молчать! — взревел тот, побагровев уж так, что казалось, непременно пойдёт ожогами.

И выхватил у человека в ватнике — молодого барона Копчевига — лошадиный хлыст.

Удар рассёк любителю романсов бровь.

— Вот же безмозглый солдафон, — констатировал Тимофей, обошёл полковника Шкёва, встал спиной и обратился сначала к любителю романсов: — Это он зря лицо тебе попортил. И совершенно ведь не по делу. Почему вы это терпите? Потому что он старше по званию? Да что там кроме звания осталось — спесь одна.

— Убирайся, кому сказал! — раздалось из-за спины. — Не доводи меня — я гражданских не трогаю, и так беспорядков достаточно, но могу и передумать.

— «Гражданских»! — неожиданно воспрянул любитель романсов, которого удар хлыстом не на шутку разозлил. — Этот «гражданский» вас давно за пояс заткнул — разыскал же Копчевигов.

— Ещё одно поганое слово — и я иду писать рапорт о неповиновении приказам!

— Ещё один поганый выкрик, — с леденящей кровь вальяжностью отозвался солдат со шрамом, — и все мы тут будем разговаривать по-другому.

— А ну-ка повтори!

Тимофей, не оборачиваясь, улыбнулся:

— Полковник, я в самом деле лицо гражданское, а потому не знаю: как с вами поступят, ежели доложить генералам, что вы способствовали побегу Копчевигов?

— Ты не посмеешь доложить, потому что это бред. И потому что ни лешего не стоит твоё слово против моего!

— А я бы проверил.

— Ба-а-а! — отёр бровь любитель романсов. — А полковник-то наш — продался. Вчера, небось, на лапу от Копчевигов получил и молчит теперь, зараза. А нам мелочёвкой поживиться не даёт. Ай-ай-ай.

— Да вы ополоумели уже от вседозволенности, с командиром в таком тоне…

— Какой же ты командир, гнида загребущая? — придвинулся ближе солдат со шрамом.

Хлыст свистнул снова.

Тимофей ощутил этот свист так, будто удар пришёлся по нему, а вовсе не по солдату со шрамом.

— Он же с вами, как со зверьём, — вскипел Тимофей, но в крик по-прежнему не сорвался. — Не говоря даже о том, что он мешает конвоировать ценных пленников до казарм. Чего вы ждёте — когда он начнёт вас, как зверьё, отстреливать?

На двор перед конюшней рухнула тяжёлая, свинцовая тишина. Только камертон внутри Тимофея зазвенел столь же громко, как вчера утром. Перед первым выстрелом.

Любитель романсов, меланхолично разглядывая на пальцах собственную кровь, осторожно вступил первым:

— Ну а что? Оборонялись мы.

— Ценного пленника обороняли, — через такт присоединился солдат со шрамом.

И тут мощным аккордом прозвучал «Петюнич»:

— Твирин, засвидетельствуешь перед генералами?

— Вы что?! — сфальшивил рваной струной полковник Шкёв. — Вы совсем…

— Да, — просто ответил Твирин. У Тимофея бы так не вышло.

А залп против ожиданий не грохнул литаврами — по сравнению с литаврами залп был сух и сдержан. Только молодой барон Копчевиг и вскрикнул да брыкнулись кони.

— Сбрую обыскать на предмет бумаг. Барона связать. За дамами вернуться. На грабёж особняка — двадцать минут, потом в Восточную часть, объясняться, — голосом Тимофея скомандовал Твирин.

Тимофей замер перед следующим залпом, что после этой дерзости неминуемо должен был достаться ему.

— Полковничью шинель не хочешь? — опустил ружьё солдат со шрамом и потянулся. — Твой трофей.

— Полковничью? Брезгую, — отказался Твирин.

— Тогда мою бери, рядовым будешь! — засмеялся любитель романсов. — Лови!

А второй залп всё-таки достался — не Тимофею, Твирину.

В воздух.

Глава 41. Парадоксы Приблева

Мысли всегда ловили Приблева на ходу — потому, видимо, что больше на ходу решительно нечего делать. Разве что глазеть по сторонам, но одно с другим совмещалось вполне естественно, тем более что сейчас поглазеть было на что. На выбитые стёкла Дома письмоводителей, например, и без того невеликие — и какое, интересно, удовольствие их колотить?

Тут ведь и нет никакого «а впрочем». Расстреливать Городской совет тоже, наверное, приятного мало, однако это действие политическое, несущее в себе вполне конкретный смысл. А Дом письмоводителей можно было и не трогать, в нём ведь не имеется ничего важного, только будущие секретари да счетоводы. Ясно же, что из куража напали.

Судя по пейзажу, Конторский район особенно провоцировал кураж.

Направлялся Приблев к себе домой. Сказать, что он всегда ночевал только там, значило бы погрешить против совести, но так надолго прежде не пропадал. Городской совет расстреляли позавчера — это, получается, две ночи, да ещё одну накануне он провёл дома лишь наполовину, убежал спозаранку ослеплять хэрхэра Ройша. А до того, вечером, с семьёй не ужинал, слишком уж сильно было волнение.

Расскажи о таком Гныщевичу или даже Коленвалу — засмеют, а Придлевы, если были дома, непременно собирались вместе, и это имело не меньшее значение, чем поставка резины с предприятия графа Ипчикова или арест наместника. Разумеется, Приблев ещё в день расстрела отправил родителям письмо с курьером — сообщил, что отсиживается в общежитии Академии, коль скоро господин Пржеславский предоставляет там убежище и вольнослушателям. Зачем было это сочинять, Приблев и сам не понял; не боялся же он в самом деле, что родители надумают пожаловать в Алмазы, где он обретался в действительности! Можно сказать, будто он подумал, что так им будет спокойнее — всё ж общегородское учреждение, а не неведомо чей дом, — только это было бы неправдой.

Они ведь скептически посматривали на Академию.

— Эй, парень! — грубым, но всё же не злым голосом воскликнул кто-то совсем над ухом. — Слышь ты, тебе говорю!

Вынырнув из размышлений, Приблев обнаружил, что парень — это он. Звал его детина в шинели — детина самого неприятного и замызганного толка, какой только можно сочинить. Он был небрит и вроде бы ничем нарочно не испачкан, но всё равно покрыт будто пятнами, и даже шинель сидела на нём косо, что, надо заметить, с шинелями случается редко. Смотрел он с каким-то равнодушным превосходством, как, наверное, смотрят на жертву хищники, решая, стоит ли мараться.

Сходство с хищником усиливалось и присутствием за спиной у детины трёх других.

— У тебя очки зачем жёлтые?

— А зачем бы не жёлтые? — растерялся Приблев. — Нравятся.

— Чё, нравится, когда всё вокруг как эт-та… моча? Вместо воды-то?

По довольной физиономии детины можно было предположить, что слово «моча» он почитал чрезвычайно учёным, а сам бы воспользовался выражением покрепче. В городе, где есть район с названием «Ссаные тряпки», можно и не стесняться, но говорить этого вслух Приблев благоразумно не стал.

— Зачем сразу моча? Может, лимонная вода. А ещё, знаете, я читал исследование, что на жёлтом фоне чёрные буквы лучше воспринимаются, чем на белом.

— Так это чё, чтоб, эт-та, умным быть? — задиристо придвинулся детина.

— Да нет. Просто нравится.

Детина почесал за ухом.

— И чё, если так лучше читать, нам тоже жёлтые очки надо?

— Почему же? Вам ведь другое нравится.

— Чегой-то другое? — обрадовался детина. — Думаешь, я не читаю? Как бы ты лучше меня тут, да?

— Разве я это сказал? — нахмурился Приблев. — Я думаю, что, раз на вас нет очков, то вам и не нужны очки — ни для чтения, ни для… ну, чего угодно ещё. И, если уж на то пошло, с медицинской точки зрения я в этом смысле как раз хуже вас, — и он щёлкнул пальцем по штейгелевской бляшке, привешенной в честь возвращения домой на видное место.

Нахмурился и детина — кажется, теряя к жертве интерес.

— А зачем было бить стёкла в Доме письмоводителей? — решил спросить Приблев — другой ведь возможности не представится! — и спешно уточнил: — Нет-нет, вы не подумайте, пожалуйста, будто я говорю, что это вы лично. Но ведь кто-то из Охраны Петерберга, верно? Да и не только в Доме письмоводителей… Разбитые стёкла разве чем-то полезны? Мне просто любопытно понять, как устроено…

Детина, собравшийся было оставить жертву в покое, посмотрел на Приблева с новым интересом. Дружки его — то есть, конечно, соратники, сослуживцы, или как верно назвать отношение одного солдата к другому? — но на язык просилось слово «дружки»; дружки его переглянулись.

— Я читал исследование, — выделанно гнусавым тоном ответил детина, — что без стёкол лучше дышится. Но это не чтоб они здоровыми были. Это потому что мне так нравится.

На этом он Приблева отпустил с миром и даже, пожалуй, с некой покровительственной симпатией вроде той, что проскальзывала иногда у Гныщевича.

А мама Приблева даёт уроки музыки — ходит по домам Белого, Купецкого, Конторского районов, заглядывает в Усадьбы. Сейчас, наверное, музыка мало кого волнует, но она не из тех людей, кто просто останется на месте и не попытается всё-таки прийти, всё-таки попробовать. Каково же ей шагать мимо битых стёкол и таких вот детин? А каково Юру? Он ведь, как и сам Приблев, тоже нередко уходит в себя, о чём-то задумывается, и, если его выдёргивают, может рассердиться. Ему, наверное, тут опасно ходить.

Может, Приблев поэтому соврал, что прячется в общежитии, — чтобы они о нём не переживали так же, как переживает о них он? Но всё равно ведь будут, и — вот парадокс — как раз потому-то он и не сидит сейчас в безопасности.

А странно всё-таки, когда жизнь раскалывается надвое. Она давно уже раскололась, ещё с заводом, а то и с Академией. В Академии, на заводе, в Революционном Комитете есть Приблев — приличный студент, ценный счетовод и, кажется, доверенный друг; дома же есть Сандрий Придлев — врач-неумёха, младший сын, небольшое разочарование и при этом дражайший ребёнок и брат.

И другой парадокс заключался в том, что Приблев чувствовал себя в ответе за Придлева, а то и, пожалуй, начинал на него влиять, и уже Придлев задумывался о том, что в свете нового налога ему следовало бы подыскать себе невесту, чтобы уберечь Юра от денежных тревог.

Вот только неприятная правда состояла в том, что Приблев не слишком-то хотел за Придлева отвечать, даром что различие у них — в одну букву.

У Придлевых была квартира на втором этаже в одном из старых, заросших плющом домов, который — быть может, как раз из-за этого и в ноябре мохнатого плюща — солдаты пока не тронули. На лестнице горело электричество и не виднелось ни мусора, ни каких-либо иных разрушений, но сторож отсутствовал, и одного этого факта было достаточно, чтобы ощущалось запустение. У Приблева против воли ёкнуло сердце, словно был он самым что ни на есть Придлевым. А впрочем, чего тут наводить тень на плетень: оба они волновались за семью.

Родители пребывали дома и в добром здравии. Даже слишком, пожалуй, добром: отец читал последний номер The Pharmacology Journal, мама что-то строчила на нотном листе — наверное, как обычно, переписывала для ученика этюд. На стене перламутром переливалась дорогая европейская штучка: тонкий экран, заполненный водой и разноцветными частицами, складывающимися в затейливые узоры, — а в кухне на газу прел суп, над которым негромко ворчала баба Ваня.

Будто и нет никакого переворота, и никакого расстрела, и никаких детин с сомнительными притязаниями.

— Саша, нам надо поговорить, — покончив с привычными любезностями, мама строго усадила Приблева напротив себя, и тот немедленно почувствовал, как забеспокоился в нём Придлев. — Тебе пришло письмо из института Штейгеля.

— Об успеваемости? — робко уточнил Приблев.

— К сожалению, не об успехах, — ответил отец, не отрываясь от журнала.

— Саша, письмо адресовано тебе, и нам не следовало его распечатывать, — мама поправила на плечах шаль и аккуратно сложила руки, — но тебя не было, а перенаправлять его в Академию нам показалось неправильным. Институт Штейгеля выражает озабоченность твоими посещениями, а вернее, их отсутствием.

Придлев смутился. Приблев же почувствовал в себе желание взмахнуть руками, а то и буквально-таки нагрубить. Ведь не могут же они, в самом деле, не замечать, что творится за окном?

— Ты, наверное, хочешь сослаться на другие свои дела или даже на политическую обстановку, — отец с сожалением отложил тускло блеснувший страницами журнал. — Но это неверно. Что бы ни происходило в твоей жизни, главное — исполнять свой долг. А долг твой состоит в том, чтобы получить образование и хорошую работу.

— Мы тебя не ругаем, — поспешила прибавить мама. — Как и все молодые люди, ты увлекаешься… И в этом, право, нет дурного. Но не обидно ли тебе самому пустить из-за увлечений по ветру то, что имеет настоящую ценность? Ты ведь сам об этом пожалеешь.

— Ну… по сути-то я с вами согласен, — медленно пробормотал Приблев, — даже полностью согласен, конечно. Вопросы же начинаются там, где мы пытаемся разобраться, а что это — то, что имеет настоящую ценность?

— У тебя есть на сей счёт своё мнение? — приподнял бровь отец.

— У всех и по всем счетам есть своё мнение. — Приблев развёл руками. — Слушайте, ну это же, ну честное слово… Городской совет расстреляли, а вас волнуют мои посещения Штейгеля?

Баба Ваня сунулась в комнату, помышляя, видимо, объявить ужин, но рассмотрела лица хозяев и мудро решила покипятить суп ещё чуток. Приблева она попыталась ободрить понимающей улыбкой.

— Прогулы твои начались не два дня назад, — полностью игнорируя бабу Ваню, отчеканил отец. — И я уже попросил тебя не ссылаться на политику. Она не имеет значения.

— Как это… — опешил Приблев, но мама его перебила:

— У тебя сердца нет? В такой момент пропасть, не показываться дома!

— Вы друг другу противоречите. Мама, я пришёл, как только решил, что это безопасно. Отец, да, у меня есть своё мнение. Я, вообще говоря, не очень… Как может кто угодно за меня знать, что для меня самое ценное?

— Есть то, что ценно для любого, — сердито ответил отец. — Ты считаешь себя особенным?

— Но неразумно же обобщать! И вообще, зачем вы заходите в абстракции? Да, я не ходил в Штейгеля. Времени не было. Если бы не расстрел, сдал бы я прекрасно экзамены! — Приблев осёкся. — Ну как прекрасно. На своём уровне. Вы же знаете, что я не гениальный врач…

— Гениальности не бывает, — донеслось от входа, — бывает прилежание.

Это, незаметно отперев дверь, вернулся Юр. Выглядел он тоже всецело буднично, и вся сцена вдруг показалась Приблеву совершенно фантастической, ненастоящей — или, может, ненастоящим показалось всё остальное, будто проснётся он сейчас, а снаружи сентябрь и Штейгеля.

А впрочем, нет. Нет, нет и нет. Приблев подумал это и тотчас же себе ужаснулся, поскольку имелся в сей мысли некий выбор, который ему и в голову бы не пришло делать.

Только ведь пришло же.

— Когда освободишься, зайди ко мне, — коротко потребовал Юр, скрываясь в своём кабинете, — нам следует поговорить.

— Всем-то вам говорить, — обиженно пробурчал Приблев, — хоть бы кто послушал.

— Не смей отвечать брату в подобном тоне, — мама, в один момент будто бы выразившая беспокойство, снова вернулась к строгости. — Послушать следует тебе, Саша. Твой отец… преувеличивает. На улицах сейчас небезопасно. Но мы ведь ничего не можем с этим поделать! Поэтому наш долг — долг любого порядочного человека — просто заниматься тем, чем он умеет и чем ему следует. Если ты сейчас бросишь учёбу, получится, что ты только потратил время зря. Разве тебе не противно разбрасываться?

Институт имени Штейгеля помог на первом курсе отыскать для Плети квартиру за смешные по петербержским меркам деньги, где тот сумел временно скрыться от своей общины. Институт имени Штейгеля помог с уверенностью прояснить положение аферистки Брады и спасти обоих графов от серьёзной ошибки. Институт имени Штейгеля помог спокойно войти в дом к хэрхэру Ройшу. Институт имени Штейгеля помог Золотцу уверовать в компетентность Приблева, из чего получились чрезвычайно занимательные следствия. Иными словами, институт имени Штейгеля в самом деле дал ему многое — и всё это не имело никакого отношения к оценкам, посещениям и костям человеческого черепа.

Но родители этого не поймут. Сперва Приблеву показалось, что с момента расстрела их миры будто расщепились, разошлись на стороны, но теперь он вдруг понял: вовсе не с момента расстрела, не с образования Революционного Комитета, даже не с завода и Академии. Они словно с самого начала были разными, словно висела между ними некая мембрана, за которую можно постучать, а вот достучаться — уже нельзя.

И Приблев подумал, что невероятно ведь нелепо лепетать об оценках и посещениях, когда мир переворачивается вверх дном, а Придлев — что им горьче, чем ему, потому что они его растили, а он пророс на сторону, на другую дорогу.

Но это глупость, и в ней заключается главный парадокс. Нет никаких Приблева и Придлева, есть только он, как его ни назови. У него один рот и одна душа, и ему придётся дать один ответ.

— Мама, отец, мне очень жаль, что я вас разочаровал. Не надо, — он по-гныщевичевски поднял ладонь, — не надо спорить, пожалуйста. Я это знаю, и вы, наверное, тоже. Ты, отец, говоришь, что человек должен быть последователен, что достоинство состоит в том, чтобы идти по своему пути, не смотря ни на что… А если мой путь — разочаровывать вас? Вы так говорите мне об оценках, о прогулах, потому что вы думаете, что учёба в Штейгеля вообще возобновится. Я вам верю! Верю — в том смысле, что вы искренне убеждены. А я искренне убеждён в обратном. В том, что это вот — расстрел, переворот, а то и революция — на самом деле. Что это важнее любых оценок и, может быть, даже достоинства. Потому что, в конце концов, думать только о собственном достоинстве — это, ну, эгоистично, разве нет? Я вас очень люблю, — прибавил он, помявшись, — очень, и всегда буду любить. Но это ведь, ну, разные вещи — любить и слушаться, даже любить и радовать. Я давно уже сам зарабатываю, и мне кажется, что я имею право сказать — у меня своя жизнь.

Приблев хотел прибавить ещё что-то, но замолк. Дело не в том, что он осмелился надерзить родителям — нет, его ведь вовсе не воспитывали кнутом. Дело в том, что он надерзил самому себе. Осмелился не сказать, а подумать то, что сказал.

И теперь ему было страшно, что они согласятся.

— Не надейся, что я стану с тобой препираться, — холодно проговорил отец. — Тебя ждёт Юр.

Мама же смотрела очень грустно, будто её снова разочаровывало — а впрочем, зачем здесь «будто»? Приблев знал, что его слова маму разочаровали. Она ведь надеялась, что её благовоспитанный и разумный сын не станет чинить тривиальных юношеских бунтов, как не стал их чинить Юр.

Опять Юр, везде и всегда Юр.

Приблев встал и, закипая изнутри, направился в его кабинет. Он чувствовал, что сейчас непременно скажет какую-нибудь резкость, но, стоило двери за его спиной закрыться, чувство это прошло.

— Ты зря так нетерпелив, — заметил Юр, по-отцовски занятый своим книжным шкафом и не спешащий поднять глаза, — они не спали всю ночь. Знаешь, нервы. Я предлагал сходить до общежития Академии, но они, конечно, не позволили. Ты ведь взрослый человек, ты сам решишь, когда явиться, а шпионить и приволакивать за руку — отвратительно. — Юр поставил на полку последнюю книгу и резко развернулся. — А теперь скажи-ка мне: дойди я до общежития, нашёл бы я тебя там?

Приблев захлопал глазами. Юр был выше него и крепче, но столь же темноволос, с острым подбородком и таким же разрезом серых глаз, и даже очки его были схожей формы. Людям с одинаковым овалом лица естественно подбирать одинаковые очки. Братьям естественно носить одежду схожего кроя. Родственники нередко смахивают друг на друга.

Всё это здраво, но Приблеву всё же было не избавиться от ощущения, что разговаривает он сейчас с собственной совестью.

— Нет, не нашёл бы.

— Враньё на вранье, — раздражённо выдохнул Юр, — и грубость родителям. И тебе самому кажется, что ты поступаешь верно?

— Я не сдержался. Но, Юр, они же меня совершенно не слушают!.. Или ты тоже думаешь, что сейчас нужно заботиться об оценках?

Юр некоторое время молчал, глядя в сторону.

— Я думаю, что отец выдаёт желаемое за действительное. Матушка более трезва, но боится сказать ему об этом прямо. Я думаю, Саша, что ты поступаешь с ними отвратительно жестоко. Но это, как ты сам настаиваешь, твоя жизнь и твоя совесть. Я хочу поговорить о своей.

Приблев вежливо нахмурился.

— Я вернулся сегодня позже, потому что меня вызывало командование Охраны Петерберга, — раздельно проговорил Юр.

— Тебе угрожали? — испугался Приблев.

— Гораздо хуже, — Юр снова отвернулся и зашагал по кабинету, как делал всегда от раздражения, — меня поблагодарили. Видишь ли, оказывается, моим именем некто ввёл хэру Ройшу какой-то препарат, вызвавший у него резкое ухудшение зрения, что не позволило ему своевременно сбежать, а Охране Петерберга, наоборот, позволило легко его схватить и арестовать. При хэре Ройше были обнаружены соответствующие бумаги. — Не выдержав, Юр остановился, и в голосе его зазвучало ледяное бешенство: — Саша, за прошедший месяц я давал рекомендательное письмо только одному человеку.

Удивительно, но Приблев только сейчас сообразил, что письмо они с Золотцем не забрали. Слишком сильны оказались нервные переживания. А ведь так волновался, что может очернить брата…

Юр упёрся пальцами в очки, будто сдерживая то, что из него рвалось.

— Я не буду кричать, чтобы не тревожить родителей. И я вижу по твоему лицу, что здесь нет недоразумения. Меня не интересуют долгие беседы. Если ты вообще способен объясниться, объяснись коротко.

Приблев молчал. Он сам не мог себя понять: ему было совестно, но уколы совести казались какими-то будто формальными, из вежливости, а не на самом деле. Так, наверное, любой реагирует, когда на него кричат — и уж тем более когда показательно не кричат.

Ему было обидно, что он ни за что не сумеет сыскать слов — тем более кратких, — которыми удалось бы объяснить, что нигде больше, ни в одном другом месте, где он показывается, на него не кричат и не некричат. Даже категоричный Гныщевич не кричит, даже привередливый Золотце с ним почти подружился, а тут, дома, отчитывают, как ребёнка, и какой же это тогда дом, если так тошно? А Гныщевич, между прочим, проворачивает нынче некую совершенно невообразимую махинацию, и наутро после расстрела он тоже пришёл в Алмазы — ко всем, но к Приблеву в частности. Отвёл в сторону и объяснил, что у него теперь Союз Промышленников, только это фикция, и фикции нужно придать реальность, и большинство приглашений всяческим управляющим он разослал, но есть спорные варианты, и он хочет посоветоваться. Не потому, что «долг» или «достойно», а потому, что уважает лично Приблева и прислушивается лично к нему.

Приблев думал, что ему так приятно, поскольку его замечают и ценят вроде бы посторонние люди.

Только они ли — посторонние?

— И сказать нечего, — непоследовательно хмыкнул Юр, — что ж. Что ж, ладно, я спрошу прямо. Ты причастен к расстрелу?

— В момент расстрела я пользовался твоим добрым именем, — в ответе Приблева прозвучала недобрая ирония, которой он и сам не ожидал.

— Оно и твоё тоже, — Юр вытащил портсигар, извлёк папиросу, но кинул её на стол. — Но чем-то ты занимаешься. Не учёбой, не работой. Этим вот… бунтарством. Так?

— При широком понимании слова «бунтарство» им занимаются все.

— Не юли.

— Я не, э-э-э, не юлю. Чем-то я занимаюсь. Чем-то интересным и, как мне кажется, важным.

— Чем?

Приблев не мог разобрать, спрашивал ли Юр из раздражения или настоящего интереса. То есть, конечно, Юр был раздражён; вопрос в том, было ли ему интересно. В смысле, правда ли он хотел услышать ответ.

Родители ведь не хотели. Никогда, если подумать, не хотели. Они сами для себя решали, чем занимается Приблев, и иные интерпретации полагали чепухой.

Чепухой.

Это слово очень любил сам Юр.

Отправляясь шпионить за Четвёртым Патриархатом, совсем уж собрав вещи и распрощавшись, Золотце в самый последний момент вдруг поманил Приблева в садик.

«Наследие лорда Пэттикота я оставляю на вас».

Наследие лорда Пэттикота. Всклокоченные люди с больными глазами, кипы бумаг на британском, которого Приблев почти не знал, и алхимические печи — неожиданно громоздкие, с подведёнными проводами, вовсе не похожие на колбы или реторты.

В печах, по словам Золотца, делались люди.

Ну, в паре из них.

«Но я, право… — совершенно смутился Приблев, — я чрезвычайно польщён, что вы показали мне, но не представляю, что с ними делать».

«Просто присмотрите, — улыбнулся Золотце, но заметив, что Приблев сосредоточен и даже несколько испуган, аккуратно взял его за плечо: — Отнеситесь к ним как к детям. Они любят своё дело, им ничего другого не нужно. Только присмотр, чтобы им — особенно теперь — никто не мешал».

Не мешал делать людей. Приблев силился и не мог это понять. Можно ли сделать человека в реторте — или, положим, печи? Собрать из химических элементов? Ведь если да, то души не существует… да и ничего, кроме химии, не существует. И как, если даже заучить перечень костей человеческого черепа — тяжкий труд? Как можно самолично возвести такую сложную конструкцию?

Будут ли это люди? Ведь тому нет подтверждений, пусть Золотце и говорит, что мистер Уилбери, бывший личный врач лорда Пэттикота, сам вышел из печи.

Будут ли эти люди расти и развиваться самостоятельно?

Этично ли прятать в Порту такой прорыв… не в науке даже, а в философии, пожалуй?

«Если отыщете себе переводчика, которому не страшно довериться, — беспечно взмахнул манжетой Золотце, — можете с ними поговорить. Они объяснят лучше моего. Только, пожалуйста, пусть переводчиком не будет Гныщевич».

«Вы в нём не уверены?» — удивился Приблев.

«Я уверен в том, что он попытается отобрать у меня дело».

Это, пожалуй, было справедливо. И это не было чепухой, что бы ни утверждал Юр. Даже если Золотце ошибается, даже если бывшие невольники лорда Пэттикота врут, даже если печи — не прорыв ни в чём, они остаются блистательным экспериментом.

Они не чепуха.

— Чем я занимаюсь? — Приблев скользнул глазами по корешкам собрания сочинений какого-то британского естествоиспытателя — в оригинале, конечно. — Если хочешь, можешь посмотреть сам.

Юр такой откровенности, кажется, не ожидал; он нахмурился.

— Мне будет на что смотреть?

— В этом городе есть место, где стоят некие агрегаты. В агрегатах протекают химические реакции. В результате этих реакций, возможно, из агрегатов выйдут… гомункулы, — сказать «люди» не повернулся язык.

— Звучит как бред, — хмыкнул Юр, но хмыкнул неубедительно, вполсилы, и губы его чуть задрожали.

Он, в отличие от Приблева, был настоящим врачом и настоящим учёным.

— Мне тоже так кажется… И у меня не хватает способностей разобраться самому. Скажи мне, Юр, это бунтарство? Ну, если это правда? И разве любая наука — не бунтарство?

— Я никогда бы не подумал, что ты — тайно и прогуливая Штейгеля — занимаешься наукой, — улыбнулся Юр, и улыбнулся так искренне и даже радостно, что Приблеву тут же стало неловко за возникшее у брата ложное впечатление.

— Ну, не только ей, — уклончиво заметил он, но Юр его, кажется, не услышал. Он снова обернулся к шкафу, снял как раз один из тех томов на британском, перелистнул пару страниц, отыскал некую схему и ткнул ей Приблеву в лицо.

— Твои агрегаты похожи вот на это? — взволнованно спросил он. — Хотя бы неким базовым принципом? Мне просто пришло в голову…

— Сходи и оцени сам, — продолжил уклоняться Приблев, не имевший ни малейшего представления о принципе работы печей.

Юр кивнул, отложил книгу, сделался очень серьёзен, поправил очки и ответил официальным тоном:

— Я бы действительно хотел ознакомиться лично. Если, конечно, это не дурная шутка. Вероятно, агрегаты спрятаны?

— Да, вместе со специалистами — а ты очень верно решил освежить британский, они только на нём и говорят… Там хитрая дорога и охрана, я тебе лучше нарисую схему. Но с тобой, извини, не пойду, есть и другие дела.

Может, это и дурно — выдавать Юру наследие лорда Пэттикота из одного только желания доказать, что с самостоятельной жизнью Приблева следует считаться, но Золотце ведь дозволил привести доверенного переводчика, а Юру, при всех его недостатках, Приблев всей душой доверял. Да и пользу он может принести, если надумает во всём этом разобраться.

— И, ну, я надеюсь, ты понимаешь, что это всецело конфиденциально, — прибавил Приблев. — Я тебе доверяю, но знаю и то, что мы с тобой немного по-разному… Так что не приводи с собой никаких помощников, не выноси оттуда ничего… И, конечно, никому ни слова. Хорошо?

— Хорошо, — всё так же серьёзно кивнул Юр. — Но если всё так строго, как меня туда вообще пустят?

Приблев усмехнулся с чувством некоторого самодовольства. Собственная его, скажем так, сердитость ушла, и теперь он думал, что этот разговор — и с Юром, и с родителями — был очень важен. Приблев вряд ли смог бы выразить словами, что именно стало ему понятно, но только теперь он сообразил, как тяжко было тайком от них отсиживаться в Алмазах.

Наверное, всё дело в том, что где-то внутри маленькая часть него, которую можно назвать и Придлевым, и инерцией, и любовью к семье, портила радость его жизни. И рассматривая голубей господина Солосье, и пытаясь на пальцах объясниться с бывшими невольниками лорда Пэттикота, и вычёркивая из списка Гныщевича тех, кто точно не захочет туда войти, и даже просто сидя на диване в Алмазах, он чувствовал себя виноватым. Чувствовал, что родители и Юр скажут: это игра, это чепуха, это юношеский бунт, вернись к делу. Скажут это и про Алмазы, и про голубей, и про арест наместника, и про расстрел Городского совета.

— Как тебя пустят к печам? — посмотрел он на Юра и невольно улыбнулся ещё шире. — Не переживай, я тоже напишу тебе рекомендательное письмо.

Он боялся, что родные скажут: твоя жизнь — чепуха.

Но когда они это сказали, ему нашлось что ответить.

Глава 42. Что считать предметом мечтаний

Мальвин не находил удовольствия в снисходительном оплёвывании чужих дел — пустая и развращающая это забава. Но сегодня, когда он получил-таки относительно полную картину происходящего, сдержаться и не плюнуть (хоть бы и мысленно) в Охрану Петерберга было непросто.

Организационное скудоумие простительно многим, но никак не армии.

Всегда далёкий от амбициозности, Мальвин с недоумением обнаружил в себе ту самую интенцию, которая отравляла существование хэра Ройша, вдохновляла на труд Гныщевича, гнала в дальние дали Золотце и уводила из медицинского института Приблева.

Пропустите, даже я сделал бы лучше, чем вы.

Наивность подобного крика души Мальвин сознавал в полной мере, но обстоятельства, меняющиеся со скоростью самой лихорадочной, буквально подначивали: плюнь, попробуй, возьми и попробуй, какая уже разница, когда всё леший знает как перепуталось.

Возьми себе то, что плохо лежит.

Он так и не поговорил с Тимой — о причинах и поводах, о том, что за прошедшие два с лишним дня уже втоптали в грязь сапоги, — но Мальвин был уверен, что и у Тимы приключилось оно же: неодолимое желание самому распорядиться лежащим плохо. Ничего сверхъестественного.

Сверхъестественное начинается с признания факта: Тиме удалось.

Удалось.

Тиме.

Такого беспомощного бреда, такой бесстыжей комедии не выдумал бы и граф Набедренных на четвёртой бутылке шампанского вина. Потому бреду и комедии не оставалось ничего, кроме как осуществиться в реальности.

— Вот и ты… вы. Добрый день, — размашистой походкой вывернул из-за угла генерал Скворцов, — а то и добрый вечер, что-то я совсем счёт потерял.

Мальвин сдержанно кивнул, настроившись на очередную потерю времени: у генералов нынче столько забот, что и ради минутного дела их приходится ожидать вечность.

— Составил… тьфу, вы уж простите, составили свой список? — генерал Скворцов человеком был простым, плоть от плоти казарменным, и его неловкость в обращениях обиды не вызывала.

Вызывала она, пожалуй, опять позыв снисходительно оплевать: власть, значит, Охрана Петерберга захватывает, а с выканьем-тыканьем определиться не может. Ну куда это годится — неуверенность даже в таких мелочах являть?

— Да, список готов, — ответил Мальвин, — в двух экземплярах: для вас и для господина Пржеславского. Верно ли я понимаю, что подписи одного из генералов будет достаточно?

— Чтоб я сам понимал, — хмыкнул генерал Скворцов. — В мирное время так оно и должно быть, а у нас тут — сам… сами видите. Вдруг завтра солдатня и нас четверых расстреляет?

Это генерал Скворцов так хохмил, скрывая за хохмой явную растерянность. Мальвину не к месту вспомнилось, что в семье подобную манеру суеверно осуждали: пошутишь о дурном исходе, мол, и непременно его-то призовёшь на свою голову. Источником суеверий была бабка, сама в жизни ни единого договора не подписавшая, зато направлявшая руку сначала мужа, а потом сыновей. Уповая повертеть в своё удовольствие ещё и внуками, она не стеснялась проращивать предрассудки в их счастливо чистых головах.

Мальвин знал наверняка, что в последние смутные дни семья гордится им, если не хвастает: он ведь префект, он на пороге не показывается, потому что в Академии важными делами занят, важным людям — тому же господину Пржеславскому! — помогает. С неуклюжестью купеческого самолюбия Мальвин примирился давно, как только стал её замечать, но сейчас вдруг подивился про себя той пропасти, которая пролегла между настоящими его занятиями и иллюзиями оных.

Важному человеку господину Пржеславскому он помогал всего несколько часов, сразу после вестей о расстреле Городского совета, а теперь всё наоборот — это господин Пржеславский помогает Мальвину, да к тому же сам того не ведая. Отправляясь позавчера в сторону казарм, Мальвин понял, что наилучшей тактикой будет соорудить бюрократический мираж именем как раз таки господина Пржеславского.

— Ну, коль готов список, давайте в кабинет, — звякнул ключами генерал Скворцов. — Я подпишу и вас отпущу, а то вы ж немерено времени тут у нас потратили. Всем бы такое рвение да такую дотошность!

— Благодарю.

Чистейшая правда: и дотошность бы многим не помешала, и времени Мальвин в казармах потратил немерено. В том, собственно, и была его цель.

Позавчерашний день условия задачи поставил следующие: беспокойство в городе вылилось в самую неожиданную форму — расстрел Городского совета Охраной Петерберга, причём в качестве мотивации слухи предлагали солидарность Охраны Петерберга с простыми горожанами. В отношении, мол, к новому налогу в частности и курсу действий Городского совета вообще. Это откровенное безумие требовало перепроверки, отдельным пунктом — во всём, что касается Твирина, неизвестного гражданского лица, коему молва приписывала и вовсе фантастическую роль.

Да только нельзя прийти в казармы и потребовать объяснений, кто ж их Мальвину даст. А значит, нужно изобрести основания на территории казарм находиться и, того больше, свободно по ним перемещаться — посмотреть своими глазами, послушать своими ушами, составить полную картину из непосредственных наблюдений за казарменной жизнедеятельностью. Тот же Золотце здесь бы прикинулся — кем-нибудь, кто был бы уместен, но сколь бы Мальвин таланты Золотца ни уважал, сам он похвалиться навыками перевоплощения не мог. Ему оставалось разве что показательно перевоплотиться в самого себя — и этого, как выяснилось, вполне достаточно.

Сначала, правда, вышла заминка: в позавчерашней суматохе найти хоть кого-то при внятных полномочиях было трудно, а первый же встреченный поручик разбираться с человеком, посланным руководством Йихинской Академии, не хотел совершенно, и потому, не мудрствуя, посадил Мальвина под замок. Да, прямиком в камеру до лучших времён — то есть до свободной минуты у кого-нибудь постарше званием.

Мальвин ничуть не расстроился — такого приёма он более чем ожидал. С первого взгляда — досадный проигрыш по времени, но точен ли тут первый взгляд? Мальвину виделась однозначная польза в том, чтобы переночевать в камере и начать сбор сведений позже. Если что-то собирать, осмысленно будет подождать, когда пена хоть немного отстоится — а то ведь позавчера творящееся с Охраной Петерберга не слишком понимала и сама Охрана Петерберга.

Так что, в камере очутившись, Мальвин ещё раз критически обдумал свой предлог, сделал пару пометок в блокноте и употребил выпавшую ему отсрочку на то, чтобы хорошенько выспаться. Чего, откровенно говоря, не удавалось со всей этой листовочной деятельностью уже которую неделю.

Спал он в итоге за четверых и пробудился к обеду, рассчитывать на который, конечно, не приходилось, но в том была единственная беда. Прочее же прошло гладко: за час ему сыскали моложавого капитана в своём уме, который даже принёс извинения за бессмысленное заточение и пообещал выбить для Мальвина (и его серьёзного поручения от самого руководства Академии!) аудиенцию сразу у командования. Мальвин ответил, что из командования его вполне устроит всего один человек — генерал Скворцов, например, раз уж мы и так в Южной части. Про себя же Мальвин понадеялся, что хотя бы для генерала Скворцова Академия не пустой звук и от аудиенции тот отмахиваться не станет. Надежда эта оправдалась ещё часа через три, что в имеющихся обстоятельствах было буквально подарком судьбы.

Генералу Скворцову Мальвин передал выдуманный поклон от господина Пржеславского, выдуманности смущаясь не слишком, зато описал вполне правдиво — на случай, если Охрана Петерберга ещё сама не разобралась, — положение дел в Академии. Так и так, господин Пржеславский опасается беспорядков, а потому студентов и вольнослушателей собрал под крышей общежития — и готов содержать там до тех пор, пока молодым людям с естественными для них максималистскими замашками не станет вновь безопасно разбрестись по городу. Генерал Скворцов покивал и мудрость господина Пржеславского многословно похвалил, после чего Мальвин позволил себе высказать просьбу, ради которой он всё это и затеял.

Просил он всего лишь доступа к учётной документации постовых — якобы затем, чтобы руководство Академии как можно яснее представляло себе, сколько студентов официально находится за пределами Петерберга.

На самом же деле — чтобы неспешно обойти кольцо казарм по всей длине, поглядеть своими глазами и послушать своими ушами. Человек со скучным бюрократическим предлогом и сопроводительной бумагой от генерала Скворцова ни у кого не вызовет особенных вопросов, зато сможет невзначай позадавать свои. Простейшая задумка, лишённая всякого внешнего лоска, но тем и удачная.

Учётную документацию постовых каждому встречному-поперечному не предоставляют, но в «мирное», как изволил выразиться генерал Скворцов, время регулярно возникают уважительные необходимости: то пропавшего без вести проверить родственникам, то очередного мошенника изловить. Мальвин счёл, что его предлог в этот ряд встанет как влитой. От лица господина Пржеславского заверил, что за всех студентов, которые нынче не в Петерберге, но пожелают вернуться, Академия готова отвечать, размещать их всё в том же общежитии и на совесть сторожить. Для того и требуется составить список — пряжка йихинская может при студенте быть, а может и не быть, лучше сразу все имена в письменном виде перечислить и положить на стол перед генералом.

Генерал этой самой дотошности порадовался и разрешение прогуляться по всем постам без колебаний выдал. Получая вчера бумагу на руки, Мальвин даже задался вопросом, должен ли он чувствовать себя обманщиком — так уж генерал Скворцов его привечал, так уж был радушен и говорлив. Но мелькнувшие было терзания совести отступили перед лицом соображений практических: куда же это годится, так запросто желающих удовлетворять? А был бы Мальвин вредителем — вором, смутьяном, поджигателем или взрывателем? Недальновидности сочувствовать Мальвин не привык и тем успокоился.

Обход свой он производил без спешки, держа в уме, что самые полезные сведения на дороге обыкновенно не валяются. Валялись, впрочем, на дороге вдоль казарм не сведения, но предметы самые разнообразные: то шапка, то сапог, то крендель недоеденный. Крендели беспристрастно свидетельствовали об оживлении такого масштаба, которого в Петерберге никто и вообразить не мог. Кого-то в казармы приволакивали — за нарушение спокойствия, противодействие или по каким иным поводам. Кого-то вызывали — несколько часов назад Мальвин видел издалека хмурого и встревоженного человека с эмблемой Штейгеля, чертами напомнившего Приблева. Тот шёл в сопровождении солдат, но, кажется, схвачен не был — ему будто бы указывали дорогу. Был ли это старший брат Приблева или только померещилось, Мальвину вызнать не удалось, один из отставших провожатых только завращал глазами: мол, секретное поручение, нечего тут любопытствовать.

Наибольшее же число горожан в казармы ломилось добровольно: кто с надеждой бежать, кто с расспросами. У многих среди солдат есть знакомцы — сыновья, братья, бывшие соседи, а у кого особенных знакомцев нет, тот, подобно Мальвину, сочинял себе предлог: ожидание товаров для лавки или кабака, а то и что-нибудь повычурней. Некоторых просителей он встретил не по одному разу — не добившись успеха в одной части, они шли осаждать другую. Их упорство и натолкнуло Мальвина на снисходительное оплёвывание командования Охраны Петерберга: люди ищут не столько даже безопасности, сколько ясности — что творится, каковы перспективы? — а ясность-то командование и не может навести. Кроме вот того заявления при трупах, что ещё в день расстрела разлетелось сплетнями по всему городу, ничего больше сказано не было. И это, конечно, зря.

Семья когда-то давно грезила о службе Мальвина в Резервной Армии — только кто мог знать, что общение с нанятым для подготовки отставным офицером Охраны Петерберга и впрямь пригодится ему, но в совершенно ином свете. Пока Мальвин обходил казармы, ему то и дело подворачивался повод поблагодарить судьбу за такой её пируэт: у него не было трудностей ни с чтением знаков различия, ни с пониманием, к кому и как обращаться, о чём и в каком тоне заводить разговоры. И хоть преимущества его перед большинством просителей-горожан были несомненны, радости эти преимущества принесли немного. Слишком уж быстро Мальвин убедился: ни лешего Охрана Петерберга не смыслит в том, что сама же и начала.

От нашедших для него минуту солдат и офицеров Мальвин наслушался такой несуразицы, какую и пересказывать неловко. Никто не имел точного представления о планах командования, зато всякий считал своим долгом что-нибудь эдакое предположить. Сначала Мальвин решил, что вершиной услышанной чепухи будет фантазия об отделении Петерберга и прилегающих деревень в качестве самостоятельной государственной единицы, но потом подоспела мысль об отделении Петерберга в пользу Европ, и он бросил ранжировать чепуху. Более толково звучали разговоры о реформах и привилегиях для Петерберга, но в чём эти реформы должны заключаться, ответить мог редкий офицер, зато у простых солдат по неведомым причинам получалось лучше.

Солдаты в большинстве своём были против того, чтобы перенабирать Городской совет из нерасстрелянной знати и ратовали за разнообразие во власти — с перевесом в сторону самой Охраны Петерберга, конечно. Встал вдруг вопрос, с чего в прежний Городской совет входили всего два генерала из четырёх, да ещё и лишь совещательными голосами. Этому Мальвин не удивился — об установлении в Петерберге военной диктатуры не подумать мог бы только человек катастрофически неотмирный. Тем сильнее поражали воображение солдатские идеи допустить до управления городом кого-нибудь ещё — представителей, то бишь, самых разных сфер и слоев. От корабельных капитанов до торговцев.

Мальвин ушам своим не верил.

До тех пор, пока один скучающий на посту ефрейтор не пролил свет на происхождение сих не в меру прогрессивных фантазий: когда, мол, Городской совет расстреляли, Твирин буквально с речью выступил перед всеми, кто на том плацу оказался. Заявил: мол, никакое это не преступление против власти, потому что не власть и была. Разве ж, мол, имеет право Городским советом собрание аристократов называться? Разве ж, мол, понимают аристократы хоть что-то в чаяньях города, чтобы городу советовать? Показали, мол, уже этим злосчастным новым налогом, что нет, не понимают.

И привёл в пример саму Охрану Петерберга: много, мол, в ней выходцев из аристократической среды? Есть такие, но их меньшинство. И что, мол, лучше они в чём-то других солдат, кроме того, что сразу в офицерском звании на службу заступают? Ведь нет же, мол.

Мальвин, услышав этот сбивчивый рассказ, потряс головой и стал у ефрейтора подробности выпытывать: кто такой Твирин, откуда взялся, как ему вообще слово дали?

А ефрейтор в ответ засмеялся: никак, мол, не дали. Сам взял.

На плац пришёл при генерале Йорбе, в гражданском, стоял там рядышком, пока члены Городского совета соображали, что их не на экстренное совещание в Западную часть позвали, а сейчас перед вооружёнными солдатами к ответу призывать будут. В камеры, мол, побросают за преступления перед Петербергом. Тогда, мол, никто и не знал, кто такой Твирин и откуда взялся, а потом он бац — и из обреза главного аристократического болтуна застрелил. Без приказа и разрешения, просто подошёл и дуло-то затылку и приставил. Ну и всё, мол, покатилось.

«А как же его не арестовали?» — спрашивал Мальвин, ещё не зная, в каких выражениях про Твирина ему будет отвечать едва ли не всякий солдат.

«С чего нам арестовывать человека, который правду говорит и за правду не побоялся на виду у всех — у генералов прямо! — неагрессию нарушить?»

«А если бы генералы приказали?» — спрашивал Мальвин уже не у того первого ефрейтора, а у целого патруля, отправлявшегося в район Гостиниц.

«Дураки б они были!»

«А не задевает гордость в герои гражданское лицо возводить?» — спрашивал Мальвин у компании, резавшейся после трудного дня в карты.

«Дык наоборот! Нашего кого командование бы быстро за пояс заткнуло, а от гражданского такой прыти никто не ждал. За то и любим».

Мальвин слушал эти оды в изрядной прострации. Сколько обсуждали в Алмазах, что одна лишь Охрана Петерберга и может в городе что-то изменить, но такой вариант её воодушевить не рассматривали. Тот же Приблев предлагал мирить горожан с солдатами жалованьем за работы на втором кольце казарм, хэр Ройш размышлял, что бы эдакое предложить командованию, но никому и на ум не пришло, что можно просто-напросто снискать солдатские симпатии.

Впрочем, почему же «никому»?

Тиму Мальвин увидал вчера мельком, да так и обмер: это же Тима, он же Мальвину куда больше младший брат, чем братья родные, он ещё совершеннейший ребёнок, он вечно смущается незнакомых людей, какие речи он мог читать и тем паче — в кого мог стрелять, какой из него Твирин!

И тем не менее именно Тима пронёсся вчера мимо одного из постов Восточной части — в окружении солдат и сам в шинели рядового, что было совсем уж немыслимо. Минуты две было — покуда Мальвин не узнал нечто куда более немыслимое.

Патруль в Усадьбах взял и расстрелял полковника, мешавшего аресту семьи одного из членов Городского совета. Эта новость облетела кольцо ураганом, и все, кто дослужился хотя бы до поручика, разом сошли с лица. Потому что генералы, посовещавшись, тот патруль приставили к награде, а расстрелянного полковника объявили предателем интересов города.

Пошли, проще говоря, на поводу у солдатского самоуправства и тем поставили под угрозу жизни офицерского состава, повод для недовольства которым, как известно, у рядовых всегда сыщется.

Мальвин только диву давался: это ж надо, взяли и спустили расправу над полковником! Так и не озвучив, в чём же «интересы города» заключаются. И сколько бы офицеров ни полегло теперь за неназванные эти интересы, все они будут персональным достижением сказочно недальновидного командования.

— Ну всё, вот ваш список студентов, которых мы обратно в город пропустим, если ещё кого-нибудь не расстреляют, — поднялся из-за стола генерал Скворцов. — Отнесите экземпляр господину Пржеславскому и отдохните наконец — а то всё бегаете по постам, к тому же в одиночку! Получается, со вчерашнего дня прямо? По молодости оно, конечно, легче, но и в двадцать лет силам предел есть…

Мальвин кивал, не вникая, как за время учёбы в Академии привык делать перед семьёй: невежливо беспокойство обрывать, да только не имеет это беспокойство ни малейшего отношения к подлинной сути его дел. Не о том беспокоиться надо.

— Позвольте сторонний вопрос, Ригорий Ванович? — рискнул-таки Мальвин. — Я всё же префект, для меня не тайна, что Охрана Петерберга подозревала в распространении листовок студентов Академии. А позавчера было объявлено, что она теперь на стороне горожан — то есть, в некотором смысле, и на стороне листовочников. Но вот буквально пару часов назад я слышал, будто кого-то, якобы имеющего отношение к листовкам, держат в казармах. Есть здесь противоречие, в котором мне бы хотелось разобраться… Да, это вовсе не моего ума дело, и я бы ни в коем случае не решился заговорить с вами — когда бы не давешние подозрения в адрес студентов. Прошу прощения.

Генерал Скворцов одарил Мальвина взглядом, полным усталости:

— Ох, да как бы вам сказать… Н-да. Я всю эту истерию вокруг листовок не одобрял и не одобряю, но солдат очень уж зацепило, что кто-то посмел против них писульки строчить. И вроде против них-то всего одна была, в самом ещё начале, а никак её забыть не могут. Я-то думаю, оно и хорошо, если критику высказывают, ну а что в дерзкой форме — так это всё от испуга. Не налажен же разговор с горожанами, вот и выходит дерзко. Но то я, а простые солдаты иначе мыслят. Да даже в командовании у нас есть те, кто иначе мыслит.

— Стало быть, однозначного решения по листовочникам нет?

— Да откуда ему взяться, — раздражённо отмахнулся генерал Скворцов. — Поймали кого-то, да. Без приказа — но это у нас теперь в моду вошло, спасибо Твирину. Хотя там непросто — Твирин-то изначально Йорбу того и наобещал — листовочников, значит, разыскать. Тех, что против Охраны Петерберга выступают. Ну вот вроде как задержали подозреваемого. Я не вникал, я уже говорил, что не одобряю. И буду, видимо, ратовать за смягчение меры, тем более что стыдоба, конечно, та ещё — подозреваемый-то у них в ошейнике.

Мальвин не был большим мастером притворства, а потому от души порадовался, что генерал Скворцов, разгорячившись, стал расхаживать по просторному своему кабинету и за реакцией собеседника не слишком следил. Трудно скрыть, что ты в секунду догадался: «в ошейнике» значит «оскопист», а оскопист наверняка не какой-нибудь, а стоивший графу Набедренных верфи.

— Смягчение меры? — уточнил Мальвин.

— Ну а вы как думали. На завтрашний полдень разбирательство назначено, будем дознаваться, — отвечал генерал Скворцов с явной досадой, будто заранее предвидел дурной исход всех разбирательств.

— Благодарю за откровенность, — хотел было по такому случаю откланяться Мальвин, но генерал Скворцов его задержал.

— А вы сами-то с какого курса Академии, третьего? Вы ведь Андрей Мальвин, друг моего Димки?

Вот уж о чём Мальвин не хотел бы беседовать с генералом Скворцовым, так это о его сыне. Слишком непохожим на себя был Скопцов в день расстрела — не нужно даже и другом ему быть, чтобы догадаться: к столь радикальному жесту Охраны Петерберга он оказался не готов.

— Я потому спрашиваю, что мне тут доложили, будто он вчера утром вывез из города девицу и с тех пор не возвращался, — генерал Скворцов обеспокоенно повертел в пальцах неприкуренную папиросу. — Их на повозке до Оругцов довезли, деревенька такая уже в низовьях Межевки, а с тех пор и след простыл. Мы ведь с ним с начала этого бардака не виделись… А тут вдруг девицу спасает. Высокую, говорят, застенчивую, — с неожиданным лиризмом вздохнул он.

Мальвину дорогого стоило не засмеяться. Характеристики «высокая» и «застенчивая» не оставляли сомнений, хоть в последнюю их встречу хэр Ройш и утверждал, что не намерен бежать из Петерберга.

— Увы, о планах вашего сына мне не известно ровным счётом ничего, поскольку позавчера из Академии я направился прямиком сюда. Но если он кого-то спасает, я не вижу ничего странного в том, что он покамест не возвращается. Наоборот, это в высшей степени ответственно и благородно.

— Благородно, да… Девица-то хороша? — всё так же сентиментально прикурил папиросу генерал Скворцов, и Мальвин, днём ещё решивший не чувствовать себя обманщиком, испытал вдруг к нему неуместную жалость.

— Не имею чести быть ей представленным. Ваш сын таит сердечные дела.

Генерала Скворцова отговорка успокоила: раз от друзей тоже таит, то отцу роптать не на что, — видимо, подумал он. Мальвин же подумал, что девица существует и в самом деле — обронил ведь что-то такое Скопцов, когда в первых числах сентября спорили про налог на бездетность.

Только почему-то Мальвина не покидала ничем не подтверждённая уверенность, что вывозил Скопцов всё равно хэра Ройша, а не предмет своих мечтаний. Ещё вопрос, что считать предметом мечтаний в ситуации, когда ни с того ни с сего расстреливают Городской совет, — девицу или…

Мальвин не знал, как верно обозначить это «или», но ощущал его всем своим существом.

Именно это «или» звало его сейчас из кабинета генерала Скворцова наконец-то обратно в Алмазы — рассказать всё, что он вызнал о положении дел в Охране Петерберга и отдельно о задержанном листовочнике, с которым будут разбираться завтра в полдень; расспросить о том, куда и зачем отправились Скопцов с хэром Ройшем; понять, каков дальнейший курс действий Революционного Комитета.

Кажется, Мальвин впервые мысленно воспользовался самоназванием «Революционный Комитет» без тени иронии.

Здравый смысл подсказывал, что рано или поздно привыкаешь ко всему. Даже к Революционному Комитету.

Глава 43. Красоты не отыщешь

— Заметьте, вы первым произнесли слово «революция»… — учтиво улыбнулся барон Каменнопольский, то бишь, конечно, генерал Каменнопольский, но от барона в нём было как-то поболе, чем от генерала.

За’Бэю этот генерал-барон не понравился вовсе. Впрочем, ни генерал-хозяйственник, Стошев, ни генерал-генерал — генералистее не придумаешь! — Йорб ему тоже не пришлись по душе. Призрак симпатии вызвал разве что генерал Скворцов, да и то За’Бэю чудилось: от одной лишь предвзятости это, неловко ведь родителя друга и собутыльника так сразу невзлюбить!

— Революция… — в обыкновенной своей манере мечтательно отвёл взор граф Набедренных; ни единым жестом за минувший час он не выдал волнения или недовольства, За’Бэй только и мог, что молча на него дивиться. — Думаете, неподходящее слово, господа генералы? Нет, я не отрицаю, тут имеется пространство для терминологической дискуссии. Положим, я бы сказал «военный переворот» — и передал бы таким образом всю ответственность за случившееся вам. Что ж в том хорошего?

— Мы готовы взять на себя эту ответственность, — ухнул филином генерал-генерал Йорб, но За’Бэй успел заметить, как забегали глаза генерала-барона Каменнопольского. Выходит, кто-то здесь таки не согласен ответственность всецело принимать.

— Готовы-то готовы, — задумчиво побарабанил пальцами по колену генерал-хозяйственник Стошев, — но солидаризироваться с населением города было бы всё-таки вернее.

— Ведь если последуют меры, — немедля закивал генерал-барон Каменнопольский, испытавший зримое облегчение от того, что не ему первому пришлось ввязываться в спор, — нам понадобится поддержка населения. Не хотелось бы, чтобы нас ненавидели и по ту, и по эту сторону казарм, — нервически усмехнулся он.

Генерал-генерал Йорб неодобрительно зыркнул на генерала-барона из-под бурелома насупленных бровей, и За’Бэй с неожиданным для себя самого ликованием мысленно резюмировал: нечего было тревожиться, что у них в так называемом Революционном Комитете согласия нет — даже у генералов Охраны Петерберга сплошь метания.

— Да ясно, ясно, что население приручать теперь надобно, — генералу Скворцову будто не терпелось поскорее закончить пустопорожние разговоры. — И ясно, что если мы и дальше продолжим одной Охраной Петерберга все дела проворачивать, никакого доверия нам не будет, только страху и нагоним. Мы ведь и собираемся временный совещательный орган созвать…

— Это позже, — прервал его граф Набедренных надменным, хозяйским тоном, который За’Бэй слышал от графа раз в тысячу лет. — Для восстановления доверия населения гораздо важнее вопрос листовочников. Не утруждайтесь, мне уже известно, что некий подозреваемый содержится в казармах. — Генерал-барон открыл было рот, но граф не позволил ему высказаться, отмахнувшись с ленивым раздражением. — Это отнюдь не тайна, в городе бродит молва. Если память меня не морочит, впервые я услышал о задержании из перебранки собственных лакеев…

Граф Набедренных врал. Даже, пожалуй, заливал — собственных лакеев он не слышал уж четвёртый день, поскольку в родной особняк никто бы его не отпустил. Уж За’Бэй-то точно. Весть о задержании листовочника, да к тому же оскописта, к ночи принёс префект Мальвин, вернувшийся наконец-то из казарм. Принёс он далеко не только эту весть, но этой оказалось достаточно, чтобы граф возжелал неотложного свидания с командованием Охраны Петерберга.

Здесь его ждали едва ли не с самого начала, как и предупреждал Скопцов прямо в день расстрела. В особняк графа Набедренных то и дело наведывались с приглашением — один раз даже отрядили курьером целого полковника, сообщил За’Бэю склочный, но бдительный лакей Клист. Оно и немудрено: граф по-прежнему владелец петербержских верфей, пусть теперь и не единоличный, да ещё и с репутацией молодого сумасброда, никогда не боявшегося критиковать работу Городского Совета. Но хэр Ройш, отправляясь в неожиданном обличье на метелинский завод, настаивал: графу следует со свиданием повременить — до тех хотя бы пор, покуда не станет известно, как именно поступает командование Охраны Петерберга с прочими претендентами на членство в этом их «временном совещательном органе». Уж тут-то За’Бэй тактику хэра Ройша горячо поддерживал и неотрывно следил за тем, чтобы граф не вздумал улизнуть.

Но вчера в Алмазы прибыл сначала Хикеракли с метелинского завода, а потом и префект Мальвин из казарм. За’Бэю было любопытно, как Хикеракли попал в город при нынешнем-то строжайшем контроле, но он всё хохмил и пропускал половину расспросов мимо ушей — что было вовсе не в его характере. Хохмач-то Хикеракли известный, но прежде диалоги ставил выше монологов, а теперь будто нарочно говорил побольше, а других слушал поменьше, сам себя заговаривал. Да и хохмил дёргано, как в лихорадке — и потому За’Бэй почти сразу от него отвязался, рассудив, что если даже такого человека проняло, негоже его пустопорожней ерундой мучать.

Хикеракли в город мчался, чтобы сообщить о прибытии нового наместника. Послал его, конечно, хэр Ройш — с ворохом указаний да предложений. Пока рассматривали варианты, как раз явился Мальвин и обстоятельно, очень по-мальвински изложил всё, что понял о положении дел в Охране Петерберга. Хикеракли в середине этого доклада сбежал — соврал, что спать, а сам нализался на кухне твирова бальзама до полной невменяемости. За’Бэю хотелось его хоть как-то ободрить, да что толку…

— …откуда следует, что вы, господа генералы, разбирательством с листовочниками сами себе роете могилу, — с напускной скукой поучал серьёзных дядек при погонах граф Набедренных. — Это вам очевидно, что реакции требует единственная листовка — та, в которой поносили Охрану Петерберга. Однако же за пределами казарм эта история превратится в процесс над листовочниками как таковыми. И все ваши сладкие речи об исполнении народной воли, солидаризации, единении с простыми горожанами, недовольными политикой Городского совета и Четвёртого Патриархата, обратятся в прах и тлен, поскольку разойдутся с действиями. Вы действительно столь наивны, что не понимаете, каким метаморфозам подвергнутся ваши мотивации в уличном пересказе?

Генерал-барон Каменнопольский сейчас явственно истязал себя при помощи буйной фантазии, генерал-хозяйственник Стошев задумчиво щёлкал языком, генерал-генерал Йорб обратился в скалу.

Генерал Скворцов повздыхал и доверительно подался вперёд:

— Складно вы всё излагаете, ваше сиятельство, но ведь и наши мотивации не из самодурства растут. У нас солдаты рвут и мечут из-за той распроклятой листовки! И так выходит, что не утихомиришь их теперь, когда мы сами ворота всяческим безобразиям открыли. Знаете, что… — коротко оглянулся он на трёх остальных генералов. — Переговорили бы вы, раз уж так, ещё кое с кем. Вы не подумайте, будто это мы так от ваших соображений отмахиваемся, просто что касается настроя в казармах… Как бы это поточнее…

— Ах, вы хотите сосватать мне загадочного Твирина? — насмешливо вздёрнул брови граф Набедренных. — О, вы знаете толк в соблазне! Разве могу я отказаться удовлетворить своё любопытство? Одно лишь хотелось бы прояснить: каков будет вес нашей с ним договоренности? Если мы, конечно, придём к таковой. Признаться, мне неочевидны полномочия, коими наделён этот человек.

— Любые договорённости должны будут получить одобрение у нас, — поспешно вставил генерал-барон Каменнопольский. Чересчур поспешно, из чего можно было заключить, что он не слишком-то и верит своим словам.

— Вот сначала договоритесь, а там уж посмотрим, — свернул дискуссию генерал-генерал Йорб.

— Меня сопроводят? — граф Набедренных поднялся было на ноги, но выторговал у самого себя ещё минуту промедления: — К слову, раз уж вы склоняете меня к дальнейшей трате времени на переговоры, я окажу вам ответную любезность. За дверью в надежде на аудиенцию томится глава Союза Промышленников…

— Какого союза? — устало, но с взаправдашним вниманием переспросил генерал-хозяйственник Стошев.

— Союза Промышленников. Не думал, что вы настолько утеряли связь с городом! И мысли допустить не мог, что вы ещё не слышали об этой новоиспечённой, но влиятельной организации, — неодобрительно поморщился граф, вовсе не смущаясь очередного вранья. — Для вас невероятная удача, что человек, избранный её главой, посетил Охрану Петерберга сам, не дожидаясь приглашения. Мы с ним повстречались на подходе к казармам и успели коротко обсудить важнейшие проблемы нынешнего положения, в первую очередь, конечно, в области снабжения города необходимыми товарами, ведь ваше поспешное закрытие границ влечёт за собой совершенно очевидные последствия. Коих ещё возможно избежать, если принять во внимание некоторые факторы — наоборот, не слишком очевидные для тех, кто далёк от производства… Впрочем, лучше бы вам узнать о требованиях и предложениях Союза из первых рук, а я всё-таки спешу. Вы ведь ещё и к Твирину посылаете, будто у меня других забот нет…

За’Бэю показалось, что граф Набедренных нещадно переигрывает, но генералы, спасибо лешему, так не сочли. Правда, сию секунду с «главой Союза Промышленников» готов был беседовать только генерал-хозяйственник, остальные же давно косились на часы — граф-то явился с утра пораньше, капризно потребовал собрать ему всех четверых и даже добился своего. Генералы думали, что сиятельный граф Набедренных — без одной верфи монополист! — снизошёл до них, чтобы обсудить-таки ситуацию с Портом, на которую имел самое непосредственное влияние, но на самом деле первостепенная цель его была иной.

Когда они вышли в коридор, у графа начали подрагивать руки. Под любопытными взглядами солдат За’Бэй не мог себе позволить похлопать его по плечу, но хотя бы шепнул:

— Вы великолепно держались — они с потрохами купились на ваши байки о народном доверии.

Граф Набедренных повернулся к За’Бэю с такими потерянными глазами, что тот ни в жисть бы не поверил в давешнее хладнокровие, не будь он свидетелем разговора.

— Да какая в том польза, когда они не согласились отпустить…

— Ш-ш-ш! — пихнул его в бок За’Бэй. Всё-таки в двух шагах от двери не стоит болтать.

А из тьмы коридора уже вышагивал Гныщевич, «глава Союза Промышленников». Поравнявшись с графом и За’Бэем, он приостановился — понял, видимо, по выражению лиц, что той самой первостепенной цели граф Набедренных пока не достиг.

— К Твирину теперь, — быстро пояснил За’Бэй.

За’Бэй знал, что уж кого-кого, а Гныщевича-то первостепенная цель их визита в казармы не беспокоит вовсе, у него своих целей всегда полны карманы. И тем не менее, смерив графа скорым взглядом, тот заговорил преувеличенно бодрым голосом, который у Гныщевича обыкновенно означал радение.

— К Твирину? Très bien! Преинтереснейшая встреча вам предстоит, ваше сиятельство, — посиятельствовал он для виду, а потом тише добавил: — Мальчик-то на вас что только не молился, вы же прямо образец dolce vita! Вот и воспользуйтесь авторитетом, такие вещи без следа не проходят…

В дверях возник генерал-хозяйственник Стошев, и Гныщевич мгновенно вцепился в него, но графу неожиданный совет будто придал решимости. За’Бэй волей-неволей улыбнулся: граф Набедренных и Гныщевич в одной лодке не под всяким градусом привидятся, а поди ж ты. Граф Союз Промышленников генералам отрекомендовал, Гныщевич к переживаниям графа чуткость проявил — вот же сближают самых разных людей исторические события!

Тут подоспел солдат, которому велели сопроводить графа к Твирину, и возможности побеседовать иссякли вовсе. Покуда они шли вдоль нескончаемых кирпичных стен казарм, За’Бэй рассматривал трещинки и щербинки и размышлял о людях и исторических событиях.

За’Бэя, пожалуй, обижало, что ему пеняли время от времени на иностранное гражданство: мол, какая ему до росского налога на бездетность печаль? Будто печаль непременно должна касаться его собственного кошелька! Что, несправедливость можно только в своём кошельке разглядеть? Вот уж глупость несусветная.

Но даже если и так, после расстрела Городского совета За’Бэй уж точно имел все основания чувствовать себя полноправным участником событий: в городе вспыхнули беспорядки, в городе стало небезопасно. И опять не в том дело, угрожало или нет что-нибудь самому За’Бэю, а в том, что у него в этом городе такое количество знакомцев, каким не каждый коренной петербержец может похвастаться. За’Бэй знал, что мясную лавочку брата одного старшекурсника вчера зачем-то подожгли, что в цирюльне, куда он заглядывал, устроили погром, потому что там прятался кто-то важный, что хорошему человеку из института Штейгеля сломали в давке на площади руку — а тот, между прочим, на хирурга учится!

Уже достаточно поводов для волнений, но главное, что открылось За’Бэю в последние дни, — это наличие у него действительно дорогих людей, о судьбе которых болела теперь голова. Отчего-то считается, что голова болит и сердце вздрагивает обыкновенно за семью, но семья За’Бэя была далеко за морем, а голова и сердце о покое так и так забыли.

Вот, к примеру, Гныщевич, сосед по общежитию. За’Бэй ценил его как раз за самостоятельность, за то, что уж Гныщевич-то о себе позаботиться умел — с ним всегда можно было расслабиться и поболтать за жизнь без малейших опасений, что от этой болтовни в душе поселится зуд опеки. А всё равно — как обмолвился Гныщевич о своём Союзе Промышленников, так сразу и ёкнуло что-то внутри: вдруг рисковая ставка? Вдруг Охране Петерберга промышленники поперёк дороги встанут? Возглавлять что-то в нынешней ситуации — себе дороже. Да и прямо сейчас, в казармах, Гныщевич нервничал — не любит он эти шинели, он ведь в Порту рос, у него инстинкт от шинелей бегать глубоко засел.

А граф Набедренных, наоборот, на шинели внимания обращает слишком мало — вовсе не разумеет, что такое за себя беспокоиться. Он же сам граф Набедренных, его так воспитали, в его светлую голову попросту не вмещается, что и ему может что-то угрожать. А он ведь хлипкий — не то что подраться там, убежать-то в случае чего не сможет. И при том порывается по улицам шататься! Конечно, За’Бэй приволок его в Алмазы и всем наказал стеречь.

И сегодня к генералам никак одного отпустить не смог, но не только из-за угроз физических — прямо в казармах, где все при оружии, от За’Бэя тоже никакого проку. Но не в том дело. Граф ведь места себе с самого дня расстрела не находил, его ж всего изнутри колошматит — ну как он серьёзные вопросы без поддержки решать пойдёт? Он хоть и светоч, а балбес тот ещё — уж за это За’Бэй на третьем году дружбы мог ручаться. Так иногда хотелось графу по шеям надавать за его художества! Вот и сегодня За’Бэй опасался художеств, но граф держался молодцом: выудил из каких-то глубин настоящую графскую спесь, генералов строил только так, привирал нагло, но по-своему изящно, не придерёшься. А физиономии строил такие, что и За’Бэй себя лакеем почувствовал.

Эвон какие резервы открывает в человеке беспокойство за другого!

— Впусти, — послышался из-за двери будто бы деревянный голос.

За’Бэй встряхнулся — в конце концов, на Твирина, оказавшегося Тимофеем Ивиным, поглядеть страсть как любопытно. Не до досужих размышлений в такой момент.

На глаз определить, на территории которой части они находятся, ещё Западной или уже Южной, За’Бэй не сумел. Может, и отличаются чем одни бараки от других, но он этих отличий не видел. Зато видел, что сама комната, куда их пригласили, переоборудована была явно наспех: письменный стол, к примеру, в дверь прошёл с трудом, у него с левого краю красноречивые следы транспортировки. Брошенных где попало мелочей, непременно заполоняющих всякое жилое помещение, какой бы аккуратностью ни отличался его обитатель, почти не видать, зато в одном углу громоздились прогорклые ящики, которые явно не успели вынести. В другом же углу на верёвке болталась занавеска, а за ней наверняка пряталось неуютное спальное место с отсыревшим бельём. Сырость вообще дышала здесь изо всех щелей, их ещё не заделали, и сквозило изрядно. После хорошо протопленного кабинета генерала-генерала Йорба, где их с графом обхаживали битый час, это было особенно заметно.

За’Бэй непроизвольно запахнул свою верную росскую шубу и, осознав, что посетительский стул тут всего один, примостился сбоку на ящик — всё ж таки графу солировать полагается.

Граф занял стул и прикурил папиросу. Тогда из-за занавески и появился Твирин.

Тимофей, то бишь, Ивин.

Коротко кивнул, сел через стол напротив, свинцовым жестом потёр веки.

За’Бэй еле удержался от того, чтобы присвистнуть.

Тимофея Ивина он впервые увидел в конце августа, когда префект Мальвин привёл того к графу. Главное, что волновало тогда всех в графовой гостиной, — это необычайно рыжие волосы детского друга Мальвина, поскольку была у Золотца одна трудность, благополучно решённая за счёт сего внезапного и удачного знакомства. Сейчас же За’Бэй хмыкнул: за переживаниями Золотца не пришло как-то на ум, что такая рыжина — и в самом деле! — точно хороший, подольше настоянный в дубовых бочках твиров бальзам. Надо же.

Было нечто забавное в том, что и такая рыжина, и такие вот фигурные брови вразлёт, и по-романному непристойно зелёные глазищи достались скромному, застенчивому мальчику, не умевшему справиться со своим желанием обязательно соответствовать, не разочаровать новых знакомцев. За’Бэй всё время его чуточку жалел — не всерьёз, походя, когда вообще замечал присутствие.

Вот и не замечай застенчивых мальчиков.

— Добрый день, — безмятежно поздоровался граф, погрешив против истины: до дня было пока далеко, они же мчались в казармы, чтобы опередить полдень, на который, по сведениям Мальвина, и назначено разбирательство с задержанным листовочником.

Твирин, Тимофей Ивин, ещё раз кивнул — будто выговорить хоть слово ему было сложно. Но не от застенчивости сложно, а от кошмарного переутомления, отпечатавшегося на нём, как рисунок подошвы в грязи.

Под зелёными глазищами — круги в пол-лица, кожа посеревшая, пересохшая, натянутая на кости так, как бывает с недосыпа. Непривычная, неопрятная щетина — словно ей впервые дали отрасти на этом лице, а потому рост шёл весь сомневающийся, вкривь и вкось. На плечи наброшена шинель Охраны Петерберга — всё же сквозняки, да и должно познабливать, если и впрямь недосып.

Шинель облагораживает любого, это непреложный закон природы, который на Твирина, Тимофея Ивина, распространялся сполна, но из-под шинели виднелась белая рубаха — кажется, тоже форменная, и эта рубаха всё портила. Сложно выдумать нечто более жалкое, чем несвежая белая рубаха.

За’Бэю подумалось, что Твирин, Тимофей Ивин, наверняка полагал белую рубаху Охраны Петерберга важным штрихом к героическому портрету — а уж что собственный героический портрет его волновал, сомневаться не приходилось.

Но портрет не удался, несвежая рубаха лихо его перечёркивала, предъявляя зрителю вместо героя измученного мальчика, который даже экзаменационной недели ещё ни разу не пережил, а потому совершенно, буквально мучительно не умел бодрствовать сутками и не загибаться в таком режиме.

Твирин, Тимофей Ивин, остервенело закурил и адресовал графу вопросительный взгляд. А За’Бэй вспомнил, что в конце августа он и курил-то неуверенно, вовсе не наловчившись.

— Вижу, вы несколько утомлены, — начал граф Набедренных, — у меня же сегодня чрезвычайно много неотложных дел, поэтому давайте без расшаркиваний и предисловий. Командование Охраны Петерберга не в силах самостоятельно решить вопрос задержанного листовочника и перенаправило меня с этим вопросом к вам. Прежде чем вы выскажетесь, я должен вам заметить, что репутационные нюансы ситуации мне ясны: на заре листовочной эпидемии мелькнуло высказывание, которое Охрана Петерберга восприняла как плевок в лицо, и до сих пор не может забыть, алчет сатисфакции. Это можно понять, но ситуация в городе сложилась так, что понять-то можно, а вот потворствовать не стоит. Простые горожане не будут вникать, какая именно сатисфакция требовалась, а сочтёт кару нагнавшей листовочника вообще — любого листовочника, первого подвернувшегося под руку. А в листовках призывы звучали более чем разнообразные, отвечающие настроениям всяческих социальных слоев. И эти слои, скорее всего, решат, что Охрана Петерберга их настроения не разделяет. Что, насколько мне известно, планам Охраны Петерберга противоречит. Следовательно, сатисфакция вредна.

Твирин, Тимофей Ивин, дважды глубоко затянулся и только после этого сфокусировал взгляд на графе:

— А по какому, собственно, праву вы находитесь в казармах и ведёте беседы о сугубо внутренних делах Охраны Петерберга?

За’Бэй от такого поворота событий остолбенел. Да что он о себе возомнил, недоделанный герой в несвежей рубахе!

Граф же и бровью не повёл, выступал он сегодня всё-таки на пределе своих артистических талантов.

— Охрана Петерберга испытывает во мне нужду, — вздохнул он, напустив на себя тяжесть аристократического бремени. — В чём командование признавалось все эти дни, посылая и посылая мне приглашения. Вам перечислить все причины, или вы удовлетворитесь очевидным? Только что мы обсудили налаживание отношений с оставшейся в живых частью высшего общества, в коем Охране Петерберга потребуется лояльный посредник. О верфях и ситуации в Порту мне, право, неловко даже упоминать… Знаете, когда я останавливал на следующее же утро судоходство, апеллируя к предписаниям Морского кодекса, я, конечно, догадывался, что Охране Петерберга это будет серьёзное подспорье — но масштабы благодарности представлялись мне куда более скромными. Я ведь начисто лишён тщеславия, знал бы, как повернётся — постарался бы преуменьшить в пересказе степень своего влияния на Порт, — граф улыбнулся одновременно растерянно и кокетливо, как в целом свете умел только он. — Но мне и на ум не приходило, что Охране Петерберга так трудно установить контроль над малыми судами — бесчисленными рабочими корабликами, существующими во вспомогательных целях, но теоретически пригодных и к тому, чтобы разнести по Европам вести о наших обстоятельствах. Пассажирское судно или обычное грузовое, положим, легко перекрыть при наличии солдат, но это не системное решение, да число солдат тоже, как мы понимаем, не бесконечно…

Твирин, Тимофей Ивин, взялся за следующую папиросу.

— Вы гарантируете, что Порт не станет источником слухов?

— О, он станет, но в ином смысле, — пожал плечами граф Набедренных. — Думаете, дружественные порты не насторожатся, когда назначенные рейсы будут задерживаться один за другим? Но я имею соображения и на сей счёт, в Морском кодексе можно отыскать любопытные лазейки. Так вот, вернёмся к вопросу листовочников…

— Граф, — отчеканил Твирин, Тимофей Ивин, — не вы ли предложили обойтись без расшаркиваний? Этот разговор смешон и гадок. Мы оба знаем ответ на, как вы изволите выражаться, «вопрос листовочников».

— Неужели? — холодно осведомился граф. — Боюсь, вы слишком узко понимаете проблему. Задумайтесь всё же о возможной реакции горожан и её долговременных последствиях.

— Видите ли, граф, Охране Петерберга не нужны верфи, даже все пять, — Твирин, Тимофей Ивин, будто забыл добавить в свой тон положенного яду, а потому слова его прозвучали действительно страшно. — А если понадобятся, она возьмёт их сама. Портовая дипломатия — это немного другое, но её вы уже наладили.

— Мы торгуемся?

— Что вы. Прощупываем границы с обеих сторон.

За’Бэю очень хотелось просто взять и стукнуть Твирина, Тимофея Ивина, будь он неладен. «Обеих сторон», выдумал тоже! Да где б ты был, мальчик, если б одна из сторон не принимала тебя ещё на прошлой неделе с распростёртыми объятиями?

— Хорошо, — смял окурок граф Набедренных. — Допустим, мне известно местоположение господина наместника. Допустим, я в силах его изменить по собственной прихоти. Об этом мы с командованием пока не успели поговорить — слишком уж они торопились.

Фигурные брови Твирина, Тимофея Ивина, вздыбились. С наместником граф попал в точку, хотя помянул только одного наместника, а теперь их почти что два. Сегодня вечером должен прибыть в Петерберг новый, и уж его-то корабль причалит безо всяких проволочек — но об этом Охране Петерберга не может быть известно никак.

Ежели судить по фигурным бровям Твирина, Тимофея Ивина, неизвестно ей ни лешего и о прежнем наместнике. Дотошный Мальвин припомнил, что видел в учётных документах постовых отметку о выезде, которая могла означать хэра Штерца — но формалистскую до безобразия. В отличие от обычных горожан, должностные лица такого полёта о целях своих постовым не докладывают, что вообще-то несправедливость изрядная, но в данном случае — Революционному Комитету полезная. Хоть и твердил Хикеракли, что про инспекцию именно на метелинский завод ему сболтнул какой-то конюх, Мальвин таких подробностей в документах не встречал, а потому настаивал: раз солдаты до сих пор на завод не заявились, есть шанс, что Охрана Петерберга господина наместника потеряла.

И граф, получается, решил этот шанс использовать по своему усмотрению. Ох, граф.

— Если вы не блефуете, это прекрасная новость, — не в силах замаскировать оторопь, пробормотал Твирин, Тимофей Ивин, но тут же подобрался: — Только к вашему «вопросу листовочников» отношения она, увы, не имеет. Вы человек с богатым воображением, граф, так представьте себе, чем чревата несостоявшаяся сатисфакция. Я имею в виду простых солдат Охраны Петерберга, которые нынче, будем откровенны, подчиняются далеко не всем приказам. И не упускайте, пожалуйста, из виду, что задержанного кто-то, собственно, задерживал, конвоировал, охранял — все эти люди его запомнили. Его вообще довольно легко запомнить.

Граф, конечно, побледнел.

— Вы совершенно правы, — медленно проговорил он. — Отпустить его просто так нельзя, такому решению необходимо связное оправдание…

Твирин, Тимофей Ивин, смотрел на графа Набедренных спокойно и оценивающе, ощущая себя победителем.

— Тоже мне, нашли проблему — «оправдание»! — брякнул За’Бэй, очень стараясь не плюнуть в рожу Твирину, Тимофею Ивину. — Тут никакого богатого воображения не нужно: человек подневольный, подневольнее не придумаешь, хуже слуги. Прямо раб, это всякому дураку должно быть ясно. Даже если и имел отношение к каким-то листовкам, он себе не хозяин.

— А кто же хозяин? — не оборачиваясь бросил Твирин, Тимофей Ивин.

Так далеко предложение За’Бэя зайти не успело — ответ вырвался сам собой, без задней мысли. Но и впрямь: если проклятый оскопист, от которого в жизни одни огорчения, развешивал листовки против Охраны Петерберга не по своей воле, то должна быть где-то та воля, которая им руководила.

Только За’Бэй, как и все здесь присутствующие, прекрасно знал, что нет её, этой чужой воли. Не подставлять же невиновных людей!

— Полагаю, — открыто взглянул в зелёные глазищи граф, — за пару-тройку дней я найду вам хозяина. Реального виновника — или виновников — того, что на улицах города появилась листовка, оскорбительная для Охраны Петерберга.

Граф говорил негромко, но у За’Бэя в ушах словно снаряд разорвался. В детстве, с соседскими близнецами-росами он как-то раскопал под холмом одну штуковину, и она…

— Полагаю, всё же виновников, — не прервал взгляд Твирин, Тимофей Ивин. — Трудно представить, чтобы некто, осмелившийся плюнуть в лицо Охране Петерберга, не имел единомышленников. Не осмелился бы, не будь у него таковых.

— Да, чрезвычайно здравое предположение, — задумчиво, но невыносимо, просто-таки до тошноты уверенно отозвался граф. — Эти люди не могли ни с того ни с сего высказаться против Охраны Петерберга, у них наверняка имелся план некой диверсии, листовка была лишь предупреждением, декларацией намерений. Более чем серьёзных, кажется мне.

— Заговор?

— Мы не можем быть уверены, — покачал головой граф. — До сбора доказательств. Но если доказательства соберутся, простых горожан нужно будет поставить в известность. Ведь речь идёт не о поимке обыкновенных крикунов, изливших на бумагу наболевшее, а о настоящих возмутителях спокойствия. О преступниках, покусившихся на Охрану Петерберга, которая расстрелом Городского совета подтвердила своё единство с горожанами. — Граф замолчал, потянулся за портсигаром, но так и не открыл его. — Господин Твирин, освободите подозреваемого под мою ответственность. Боюсь, без него мои поиски заговорщиков могут зайти в тупик.

Леший вас дери, граф.

За’Бэй уже не мог смотреть на этих двоих, он изучал засохшие комья грязи на полу.

В пресловутом обмене верфи на Веню было, пожалуй, нечто красивое. В том, что происходило прямо сейчас, красоты не отыщешь, как ни ищи: граф Набедренных предложил Твирину, кровно заинтересованному кинуть кость звереющим день ото дня солдатам, выдумать злоумышленников, которые якобы замышляли диверсию против Охраны Петерберга. Выдумать и сдать тех, кто под придумку подойдёт.

Для расправы.

Невиновных, ни к чему не причастных людей.

— Чтобы у тех, кто охраняет задержанного, не возникло возражений, я сопровожу вас до камеры и лично отдам распоряжения, — собранно заявил Твирин, в котором ничего не осталось от Тимофея Ивина, и встал из-за стола. — Господин Букоридза-бей, вам, видимо, придётся одолжить пока задержанному шубу — у него жар, всё ж таки в неотапливаемых бараках в ноябре не слишком комфортно, обыкновенное пальто тут не спасёт.

По дороге до камеры За’Бэй отстранённо размышлял, что сильно простуженному человеку — пусть даже и такому, который стоит нескольких ни к чему не причастных людей, — свою верную росскую шубу он, конечно, одолжит. Вот только обратно не заберёт. Даже тронуть не сможет, не то что надеть.

А жаль, хороша была росская шуба. Без неё зимой хоть обратно уплывай.

Одна беда — теперь в Петерберг можно только приплыть.

Глава 44. Par force brute

— Ну чё, плывут?

— Плывут-плывут, как миленькие! Уж в фарватер вошли. И чего вошли?

— Дык им разве кто сказал, как мы их тут оприходуем?

— Я думаю, что сказали — сегодня или вчера. Но эти корабли отчалили не сегодня и не вчера, а ран’ше. Петерберг никого не выпускает, но впускат’ пока готов. Поезда на путях видели? Развернут’ сейчас целый корабл’ пассажиров — это тол’ко бол’ше слухов.

Гныщевич чуть заметно усмехнулся. Cher ami Плеть отказался оставаться в стороне, тоже явился в Порт, но устроился не рядом, а поодаль, с парой носильщиков. На Гныщевича, выряженного побогаче и под шляпой даже причёсанного, он вовсе не смотрел — болтал себе да сплёвывал. Плеть тут не знали, но ему не удивились.

Да и Гныщевич на Плеть не смотрел. Смотрел он на прорастающую сквозь вечернюю муть и прогорклый туман махину корабля.

Создав в самый день расстрела Союз Промышленников, помчался Гныщевич, конечно, в общежитие — там у него в сейфе хранилась переписка со всяческими уважаемыми людьми. В общежитии творилось леший пойми что, а в их с За’Бэем комнате и вовсе обнаружились посторонние первокурсники. Их, мол, многоуважаемый глава сюда поселил. Всех ведь надо под крыло.

Первокурсники жизнерадостным пике направились из комнаты в другие гостеприимные места.

Переписывать с конвертов имена и адреса пришлось долго. Потому, например, что почти час ушёл на ругань с явившимся на защиту птенцов своих нынешним префектом младшего курса.

Потом — с секретарём Криветом, упорно не желавшим понимать, что взрослый человек имеет право на espace personnel и тайну переписки.

В общем, до Алмазов Гныщевич добрался только на следующее утро. Шёл он в первую очередь за умненьким мальчиком Приблевым, а, pour ainsi dire, в нулевую, то есть в самом деле первую — за Скопцовым. Потому как слова о том, что у Гныщевича-де есть свои хитрые способы добраться до командования Охраны Петерберга, следовало подтверждать.

Приблев в Алмазах нашёлся.

Скопцов, как пояснил всё тот же хихикающий Приблев, часом раньше отбыл на завод под ручку с переоблачённым в девицу хэром Ройшем.

Гныщевич помянул первокурсников, их префекта и секретаря Кривета по всем их ближним и дальним родственникам, после чего попытался применить l'attaque par force brute. Пробиться к генералам своими силами он попытался.

Послали его незатейливо и скучно. Чеша сейчас глазами по тем, кто ошивался в Пассажирском порту, Гныщевич подумал, что сам он никогда и ни на кого не смотрел с таким равнодушием, каким смерили его последовательно адъютанты всех четверых генералов. «Не знаю где». «Не знаю когда». «Заняты совещанием». «Слышь, у нас тут своих проблем хватает, шёл бы ты!»

Под вечер стало ясно, что в Охране Петерберга полная remue-ménage, суета и кутерьма, поскольку солдаты вроде как взбунтовались то ли против собственного командования, то ли против чинов промежуточных — в общем, Гныщевич понял, что лучше не тратить дальше время, а признать поражение и вернуться в Алмазы.

Он даже не был зол. Знал ведь изначально, что просто с улицы его не пустят. Досадовал, что зачем-то решил проверить на практике сию очевидную мысль. Сделал широкий крюк, заглянул в общину, куда должны были прийти ответы от управляющих. Выяснил, что в общину осмеливаются писать только самые храбрые. Решил, что других ему и не надо.

Вернулся в Алмазы и напоролся на полный света и любви монолог Приблева о том, что это к лучшему, потому что так зато можно подготовить программу. Он ведь хочет явиться к генералам не с пустыми руками? Так давайте заполнять.

Гныщевич хмыкнул и согласился.

Всю ночь они с умненьким мальчиком Приблевым судили да рядили вот о чём: ясно, что Охрана Петерберга ни лешего не смыслит в собственных действиях. А у нас есть заводы в черте города и заводы за чертой. Заводы за чертой надо как-то обеспечить, чтоб там люди с голоду не разбежались, так? А взамен Союз Промышленников тоже кой-чего предложить может. Блокада города сколько продлится? Уж конечно, никто не знает. Следовательно, стоит подумать о самообеспечении — за счёт тех как раз заводов, что в черте. Им заодно и сбыт какой-никакой образуется. Кое-где можно наладить быстро, кое-где обойтись частичным переоборудованием. В перспективе и полным.

Умненький мальчик Приблев был прав. Наутро Гныщевич чувствовал себя куда более уверенно и почти набрался духа попытаться во второй раз. Постучаться к генералу Стошеву лично, благо знакомы — через Северную ведь часть на завод ездил и рабочих своих возил.

Вот только l‘organisme той уверенности не разделял — взял да повалился тюком прямо в блистательных Алмазах. Два дня пробегав и две ночи продумав, упрямый l‘organisme заявил о своих правах и продрых до темноты. А ещё говорят, мол, la machine de l'homme! Какая же из организма machine?

Ну а там уж выяснилось, что граф Набедренных не то сам замыслил пойти в казармы, не то зовут его туда осыпать благодарностями за остановку кораблей.

Дальше Гныщевич сориентировался.

Конечно, всё командование к нему не явилось, но хватило и одного — как раз таки генерала Стошева. И конечно, ничего внятного тот не сказал, зато выслушал как официального представителя. Гныщевичу и глаза закрывать не нужно было, чтобы увидеть, как бесплотная идея Союза Промышленников обрастает мясом.

Как мысль становится материей.

Не имея ни сил, ни времени вдумываться в план Гныщевича, Стошев предложил, если он в самом деле хочет провести осмотр тех заводов, что находятся в черте города, взять с собой пяток солдат.

«Их теперь всякому молодому горожанину выдают?» — хмыкнул Гныщевич. Стошев только устало отмахнулся — не стал даже огрызаться.

Гныщевич пожал плечами, скрывая лёгкое раздражение.

Ему дали солдат, а Твирин сам взял.

— И чего они поставили над собой простого парня? — уместно вопросил один из носильщиков, затягиваясь чем-то омерзительным. — Эдак я тоже хочу.

— Он не над ними, — Плеть, как обычно, был флегматичен, — он рядом с ними. В том и сут’.

— А то и верно. Очень уж эти генералы на своих лошадях — не в обиду, тавр, — зазвездились. С Городским советом-то, а? Небось простых солдат не спрашивали, стрелять или не стрелять!

Простой народ в лице косматого носильщика чрезвычайно избирательно помнил о том, что не спрашивал как раз Твирин. Или не верил в это.

В Алмазах утверждали, что Твирин — это тот рыжий мальчик, что отирался рядом с Революционным Комитетом в последние месяцы. В казармах, пока Гныщевич ждал своей exécrable аудиенции, кто-то брякнул, что он, мол, генерал в шкуре рядового. Граф Набедренных хотел встретиться с ним лично. Даже Стошев, выдавая Гныщевичу солдат, обмолвился, что те, мол, с молодыми говорить теперь привычные.

Весь этот ажиотаж вызывал неприятное ощущение, будто Гныщевича обогнали.

Но долго переживать об этом он не стал. Ему было любопытно, как обойдутся с ним выданные Стошевым солдаты, а главное — как он сам обойдётся с ними. Одно дело — ездить через казармы, а другое — ходить по городу в сопровождении военной силы.

Детскую привычку от военной силы побыстрее прятаться так просто не вытравишь.

Пришлось брать быка за рога, то есть солдат за лычки. «Я вам не начальник, — сообщил им Гныщевич, как только они вышли за порог казарм. — У вас тут свои интересы, у меня — свои. Но мои интересы сегодня важнее, поскольку au fond, в глубине то есть, они как раз ваши. Поэтому, если что совсем не так, действуйте по усмотрению, а до того мне не мешайте. Идёт?»

И сплетен было слушать не надо, чтоб рассмотреть собственными глазами: в городе царит мародёрство, то и дело из какого-нибудь дома что-нибудь да выносят. А потому Гныщевич, постучав по губам пальцем, прибавил:

«Вам оно, конечно, скучное занятие. Это я понимаю. Потому предлагаю за такую работу награду».

Солдаты, до сих пор смотревшие так же скучно и мимо, как адъютанты накануне, оживились.

«Под конец зайдём к одному человеку, который будет сопротивляться. А если не будет, сделаем так, чтоб стал. А кто сопротивляется — с того надо снять налог на вежливость, d'accord?»

«Чё ты всё время не по-росски лопочешь? Европейский, что ли?» — лениво осведомился один из солдат.

«Росский, роще не придумаешь. Стал бы европеец вас подкупать».

Корабль медленно заворачивал, намереваясь причалить. Солдаты слушались с бесцветной вялостью студентов, загнанных на лекцию родителями. Плеть неслышно мычал в тон швартовому гудку. Так называемый осмотр заводов шёл без précédents.

«А зачем вам Твирин?» — спросил Гныщевич днём.

«Он видит мразей, — ответил тот из солдат, что поживее, с быстрыми чёрными глазами. — Вот ты не видишь, а он видит. И в начальниках, и в полковниках, и в простых людях».

Завернув до Порта в Алмазы, Гныщевич узнал, что своих мразей Твирин нашёл.

Лёгкой рукой граф Набедренных пообещал отсыпать ему с плеча Революционного Комитета листовочников. Мразей, коих Твирин искал.

Вот мальчику-то утвердиться надо, а!

И ведь верно утверждается. Чем больше народу чужими руками перебьёшь, тем крепче эти руки станут твоими. Это как в Порту: можно у человека вытащить кошелёк и поживиться на десять грифончиков, а можно ему чужой подкинуть, и он, ощущая виновным себя, выложит тебе сто, да ещё другом сочтёт. А уж если половине города подкинуть!

Шире надо мыслить, шире. Каково именно это шире, стало ясно ещё вчера, когда с завода вернулся Хикеракли.

На заводе Хикеракли арестовал старого наместника. На заводе хэр Ройш в женском платье того допросил. Выяснил, что новый наместник прибывает сегодня, чего не знает во всём городе никто, кроме Революционного Комитета. Вернее, знает вроде бы наместнический корпус, но он не следит напрямую за кораблями, да и побоится, пожалуй, за следующим своим вожаком соваться, старого потерявши.

Или не побоится? Приметного шевелюрой и манерой говорить погромче господина Туралеева поблизости, кажется, не наблюдалось. Но мог ведь и припрятаться. Шире надо мыслить.

Вот и вчера Гныщевич подумал: а может, шире — это и есть Революционный Комитет. Когда так называет себя кучка d’enfants, это одно. Когда кучка d’enfants арестовывает одну из главных политических фигур города, это другое.

Тут как ставки на боях. Можно выгадать, можно прогадать, но если уж ставишь — не мелочись.

И Гныщевич поставил. Встреча свежесобранного Союза Промышленников должна была состояться сегодня в одной из пристроек к метелинским швейным мануфактурам, но отправился туда не глава Союза, а мальчик Приблев — с тем отправился, чтобы встречу перенести. Потому что глава Союза с малых лет промышлял в Порту денежными аферами, а новый наместник прибывал морем.

Новый наместник, мсье Гаспар Армавю, маркиз двадцати шести лет. Француз, потому что у них заведена национальная сменяемость. Молодой, потому что такого попросил сам хэр Штерц. Молодому, мол, проще будет реформировать этот город, найти общий язык с негодующими юнцами, у него больше энергии и идей. Женат, намеревается со временем перевезти в Петерберг супругу и маленькую дочь. По слухам, бабник и мот. Недавно вместе с половиной Франции переболел оспой, но умудрился избежать язв. Считает себя человеком прогрессивным и мысли свободной.

Хэр Штерц заочно знал про нового наместника очень много, но никогда не видел и не представлял, как тот выглядит.

Когда трап гулко хлопнул о причал, Гныщевич на мгновение прикрыл глаза.

Это наука, которой не расскажут ни в каких академиях. Вот у этого bijouх много, но дешёвых: любит щегольнуть, но скряга. Вот у этого — всё то же, но он под ручку с девкой, при ней не решится жалеть деньги. Этот не хромает, но туфли ему жмут; если провести три квартала, согласится на что угодно, лишь бы где заночевать. Этот в германских лентах, но баск; на чужих языках, как все баски, говорит плохо, но его не проведёшь. Этого извела морская болезнь — если налить да развеселить, отблагодарит широко. Этот выдаёт девку за жену, но она ему не жена, и бумажки наверняка фальшивые.

Люди отстукивались перед глазами, как костяшки счёт — разные, одинаковые, бледные от плаванья и цветастые от чужого города. Les hommes. Les espèces. Гныщевича всегда накормили бы в общине, но в пятнадцать он особенно категорично расхотел приходить к Цою Ночке за подаянием. От умения читать этих людей зависел тогда не кусок его хлеба, а куда большее: самолюбие.

Гныщевич опять усмехнулся сам с собой. Как-то раз он взбрыкнул, и тогда зависеть стал кусок хлеба. Это длилось недели две, пока один из местных носильщиков с росской внешностью не подошёл к нему и не сказал, что папаша просит завязывать и возвращаться.

И поди разбери, какое слово тут важнее — «папаша» или «просит».

Французы — нация без ярко выраженных внешних признаков, так что глаза Гныщевича отсекали только тех, кто явно принадлежал к какой-нибудь другой. Маркиз — значит, cela va sans dire, одет дорого, иначе просто не смог бы. Человек мысли прогрессивной? Наверняка не в парижском узеньком сюртуке с нелепо длинными фалдами, а в на неросский манер росском. Возможно, со следами ночного пьянства или качки на лице и с девкой на локте.

Мсье Армавю подвёл только в одном: сюртук на нём всё-таки был французский, скрывавший лёгкую полноту, но в остальном же — даже девка имелась при шельме! Правда, по тому, как старательно он с ней раскланялся, — продажная. Ухоженный, невысокий, светло-русый, с припухлыми от хорошей жизни щеками и младенчески глуповатым взглядом, мсье Армавю нацепил перстень-печатку поверх благородно-оливковой перчаточной лайки, а обручальное кольцо припрятал под ней. На двадцать шесть лет он никак не выглядел.

Холёная, холёная жизнь, как у его сиятельства графа Метелина. Когда Гныщевич к мсье Армавю подходил, ему померещился от того запах шампуней и масел, будто новый наместник источал их самими фибрами и порами кожи.

— Monsieur Armavu? Je suis engagé pour vous accompagner, — прощебетал Гныщевич, предельно по-европейски не глядя на то, как мсье Армавю не глядит на свою девку. — Le Conseil municipal vous souhaite la bienvenue à Pétersberg.

— Pardonnez-moi? — новый наместник захлопал бледными ресницами. — Je ne savais pas que… Ах, вы меня проверяете! — просиял вдруг он. — О, я знаю, что нам следует говорить по-росски. L’étiquette, l’étiquette! Но я не знал, что меня здесь будут встречать.

Уж конечно. Знал бы — отвязался б от своей девки ещё на корабле.

По краям причала, не привлекая к себе иностранного внимания, стоял десяток солдат. Солдат, каждому из которых наверняка светило бы повышение, догадайся он, что прямо сейчас у них под носом вышагивает господин новый наместник Петерберга.

И никого, кто хоть чем-нибудь выдал бы свою принадлежность к наместническому корпусу, так и не мелькнуло. А может, иронически подумал Гныщевич, есть они тут, да сами не знают, как мсье Армавю выглядит?

— Вас, видимо, не известили, что в городе… неспокойно, — всё так же медово пропел Гныщевич. — Происходят небольшие беспорядки, так что вам пока не следует ходить одному. Не беспокойтесь, — прибавил он, заметив на щеках мсье Армавю розоватые пятна, — наместнический корпус предоставит вам защиту.

— О, тут не о чем переживать, — мсье Армавю покачал головой, — я изучал индокитайские единоборства и фехтование. Сугубо ритуальные боевые искусства, очень эстетичные… Но я слышал, что в Росской Конфедерации небрежно относятся к Пакту о неагрессии.

Акцент у него был сильный, интонация упрямо задиралась вверх, однако на росском новый наместник говорил прекрасно, и Гныщевич вдруг понял, что полностью в нём ошибся. Он спешно кивнул носильщикам — те недоумённо переглянулись, но Плеть миролюбиво похлопал ближайшего по плечу — и потащил мсье Армавю прочь. Не в город, по ладному и широкому Пассажирскому проспекту, а на север через сам Порт.

Чем позже они выйдут за его пределы, тем лучше.

Сперва новый наместник молчал, бросая опасливые и в то же время по-детски любопытные взгляды на грузчиков, носильщиков, матросов, солдат и гуляк, а потом, вдоволь налюбовавшись Портом, всё же не выдержал — никакая мрачная сосредоточенность на лице не помогла Гныщевичу избежать беседы.

— Шесть часов назад нам сигнализировало судно из Финляндии-Голландии, — мсье Армавю шагал медленнее Гныщевича, но всё равно бодро. — Корабли перестали выходить из Петерберга. Вы из наместнического корпуса?

— Начальник гвардии, — брякнул Гныщевич и понадеялся, что такая должность существует.

— Oh ça! Vous êtes Français? Где вы родились?

— Нет-нет, мне всего восемнадцать, моя мать роска, я родился здесь же, — Гныщевич сообразил, что восемнадцатилетних начальников гвардии не бывает, не считая Твирина, в которого всё равно никто не верит. — До недавних пор гвардией руководил мой отец. Но я был лучшим, так что теперь…

— Я ничего не слышал о смене руководства гвардии. И почему вы не при мундире?

Из Порта они вышли прямиком в Припортовый район, где Охрана Петерберга тоже порезвилась — пусть и меньше, чем в Конторском.

— Недавняя пора началась позавчера, — серьёзнейшим голосом сообщил Гныщевич. Мсье Армавю притормозил и снова захлопал ресницами, натягивая маску заморского дурачка.

— Оh, мои соболезнования, — чирикнул он.

— Понимаете, почему меня отправили в одиночку? Лучше не привлекать к вашей персоне лишнего внимания… пока что. Думаю, не нужно объяснять, что мундир в такой ситуации мог бы нам обоим только навредить.

У них ведь ещё и мундиры есть, оказывается, у подлецов.

— J'entends bien, — мсье Армавю обвёл глазами картинную в своей разрухе, будто персонально для него заготовленную улицу. Улицу, где живёт Коленвал, сообразил Гныщевич. Видать, солдаты сочли её одним из рассадников крамолы.

— Что вы собираетесь делать, когда хэр Штерц передаст вам дела? — любезно — peut-être, даже светски — осведомился Гныщевич, поторапливая наместника в сторону Большого Скопнического.

— Этикет требует от меня сперва помочь хэру Штерцу добраться до родины, — ответил тот таким тоном, что стало совершенно ясно: думает он не об этикете, а о полном вступлении во власть. — После этого… Но что конкретно у вас творится? Такое чувство, будто здесь дошло до массового кровопролития…

— Помилуйте, — издал Гныщевич как можно более испуганный смешок, — будь это так, я бы ни за что не взял на себя ответственность довести вас в одиночку. Нет, всё началось со студенческого бунта — вы ведь знаете про новый налог Четвёртого Патриархата? На бездетность? Им, cela va sans dire, не понравилось. А потом город раскололся… Право, дойдёмте лучше до резиденции, я не такой хороший рассказчик, да и не обо всём осведомлён.

— А почему бездействует ваша Охрана?

— Наша Охрана, — Гныщевич оценил количество шинелей на Большом Скопническом и решил, что разумнее свернуть в Белый район и двигаться переулками, не выискивая приключений на свою голову, — связана Пактом о неагрессии.

— Pardo.. Простите?

— Командование не допускает их активно вмешиваться в конфликты, — пел Гныщевич, не представляя, каким будет следующее его слово. — Видите ли, среди Охраны хватает молодых людей, и они вооружены… Генералы опасаются, что рядовые превысят свои полномочия — а когда это делает вооружённый человек…

Оставалось только надеяться на то, что прямо сейчас на улице им не попадутся солдаты, занятые активным превышением полномочий. В таких ситуациях тавры соединяют большой палец с мизинцем — это вроде символизирует соединение неба и земли, после которого настанет всем мировая справедливость, или вроде того.

Убедившись, что мсье Армавю на его руки не смотрит, Гныщевич незаметно скользнул пальцами друг по другу.

Наместник же хмурился. Удивительно, сколько на его округлом лице, клубившемся вокруг носа пуховой периной, проступило вдруг жёсткости. Прям как у хэра Штерца, даже деревянней. Учат их, что ли, специально?

Если вдуматься, эта мысль была не так уж нелепа.

— Полный абсурд, — коротко бросил наместник, — складывается впечатление, что Охрана Петерберга… как это по-росски? Попустительствует. И кто решил не выпускать корабли? C’est un sabotage!

Гныщевич кротко промолчал.

— Первым делом следует возобновить полноценное сообщение с Европами. Немыслимо! Потом, конечно, призвать к ответу командование Охраны. После этого, полагаю, разберёмся с теми, кто бунтовал. Знаете, — прибавил мсье Армавю с неожиданно светлой улыбкой, — я ведь сюда сам вызвался, я большой поклонник Росской Конфедерации. Мне кажется, ваш путь вернее европейского… Мы зря отказались от препаратов против агрессии, от карательной формы. Ведь от отдельных больных элементов страдают простые люди, большинство простых, добрых людей. Поэтому агрессию надо подавлять в зародыше, вы согласны?

— Тогда я лишусь работы, — с нарочитой неуклюжестью пошутил Гныщевич.

Про себя же он подумал, что новый наместник — полная гнида. Есть такое свойство: чем больше человек говорит о благе простого народа, а особенно — чем больше о том размышляет, тем бóльшая он гнида.

— Ведь когда врач вырезает опухоль, он не действует агрессивно. Вот и антисоциальные элементы нужно вырезать — трезво, спокойно, без лишних эмоций. Вы ещё совсем молоды, но наверняка вам знакомо слово «Тумрань»… Скажу вам откровенно, до сих пор не понимаю, почему Союзное правительство пошло на попятный и признало Тумрань ошибкой. Подобная бесхребетность дозволительна пациенту, но никак не хирургу! Ведь согласитесь же вы, что подавляющие агрессию препараты, тем более газовые смеси — не только самый эффективный, но в некотором смысле и самый гуманный способ одолеть проблемные точки? Конечно, согласитесь. Здесь не может быть никаких сомнений: если бы не Тумрань, страшно и вообразить, в каком бы сейчас состоянии пребывала ваша страна…

— Если вы так уверены в своих воззрениях, зачем прикидываетесь простаком? — чересчур резко спросил Гныщевич и тут же поправился: — Pardonnez-moi, но я не мог не заметить…

— О, нет-нет, что вы, — немедленно заулыбался мсье Армавю, — я вовсе не прикидываюсь. Разве вы не согласны с тем, что я сказал? Это всё — суждения ума, но они касаются лишь больных элементов, а добрые люди заслуживают совершенно иного…

— Мы пришли, — прервал его Гныщевич, кивая на пункт из назначения. Мсье Армавю снова нахмурился:

— Разве мне не следует появиться в наместнической резиденции?

Кто ж знал, тварь ты такая, что ты себе её представляешь.

— Это и есть ваша резиденция, — лучезарно улыбнулся Гныщевич, — временная, разумеется. В целях безопасности мы решили…

— Ах, голубятня! — воскликнул мсье Армавю. — Вы проследили за такими мелочами! Очаровательно.

— Ну разумеется, — опустил глаза Гныщевич и аккуратно переместился за спину наместника. — Прошу вас.

— Разве у вас нет условного сигнала, если речь о безопасности?

— Даже ради безопасности не следует забывать про голубей и этикет. Я не смею вступать в резиденцию раньше вас.

Снисходительно улыбнувшись, мсье Армавю дёрнул ручку так, будто никогда не слышал о замках. Смутился, тренькнул кудрявым дверным колокольчиком.

Гныщевич ожидал увидеть слугу, но дверь открыл сам господин Солосье, коему он немедленно отгримасничал требование не разевать рот. Господин Солосье не изменился в лице и с лакейским поклоном отступил.

— Мой багаж доставят сюда?

— Да, носильщики прибудут через час, — Гныщевич прикрыл за собой дверь и как мог бесшумно нагнулся к голенищу.

— Не спешат, — бросил наместник, но больше ничего он бросить не успел. Нож Гныщевича оказался прямо возле его горла.

А дальше случилось непредвиденное. Гныщевич ожидал локтя в живот или удара по колену, но чего он не ожидал — так это что мсье Армавю легко и почти даже кокетливо ущипнёт его в самое что ни на есть причинное место. Издержки честных таврских боёв. Зашипев, Гныщевич инстинктивно согнулся, но инстинктивно же он превратил нож у горла в захват, в итоге повиснув у наместника на шее. Тут бы тому его и повалить, но страсть к l'esthétisme оказалась сильнее, и мсье Армавю попытался, судя по всему, ткнуть Гныщевича сложенными пальцами в глаз.

Повстречался он с опущенными полями шляпы.

— Это называется не единоборства, — прокряхтел Гныщевич съехавшим на сторону голосом, — это называется l'idiotie.

И полоснул наместнику ножом пониже ключиц. Неглубоко, для эффекта — и эффект сложился: мсье Армавю на секунду обмер, так что Гныщевич успел крепко схватить его за волосы и вернуть нож на положенное место.

— У меня есть над вами превосходство, — сквозь зубы процедил наместник. — Потому что я совершенно спокоен и не совершу ошибок эмоции.

Гныщевич выглянул из-за его плеча, встретился глазами с господином Солосье и, не убирая ножа, потрепал наместника по затылку.

— Non, мсье Армавю, это у меня есть превосходство, — хмыкнул он и развернул пленника лицом к хозяину Алмазов, — потому что у него есть из чего стрелять.

Заглянув в дуло выделанного перламутром револьвера, наместник обмяк. Оказывается, в переднюю подоспели и трое слуг — тоже при оружии.

— Лучше не дёргайтесь, — отечески улыбнулся господин Солосье и позвенел на пальце тонкими золочёными наручниками, явно выкованными для постельных утех.

Глава 45. Правила игры в нарды

Когда Драмин увидел Коленвала (а вместе с ним Приблева и снова Хикеракли), когда он оценил степень неожиданной, мутной какой-то усталости своих друзей, ему оставалось лишь покачать головой. «Коля, ты б всё-таки срезал браслеты, сколько дней-то уж прошло», — только и сказал Драмин вместо приветствия, приподнимая крошечный шлагбаум на проходной.

«Какие браслеты?» — не сообразил Коленвал.

«От наручников, Коля».

От пота и собственной, наверное, рабочей усталости браслеты потускнели и завяли, но они всё ещё болтались у Коленвала на запястьях. И вообще из всех троих жизнерадостно выглядел один только Приблев, поспешивший разъяснить, что троица «прибыла сюда по указанию Гныщевича», поскольку «метелинский завод не может не выполнять распоряжения Союза Промышленников одним из первых».

Хикеракли буркнул что-то на предмет того, что «должен же кто-то наместника нашего, как говорится, голубить».

«Угу, — отозвался на это Драмин, — наместнику нашему не очень хорошо. Я ему вообще-то мытьё организовал, смену одёжки, но у него всё равно какая-то сыпь началась или вроде того… И у охранника его, который простреленный, нога гноится. Хорошо, что Приблев приехал».

«Неплохо», — смурно согласился Хикеракли.

«Этот наместник уже не наш, насколько я могу судить», — промурлыкал хэр Ройш, подошедший поприветствовать прибывших. Девичье платье он снял, как только ему раздобыли в ближайшей деревне кафтан да порты, но в людской одежде выглядел едва ли не более нелепо, не говоря уж о том, что обувки по ноге не сыскалось, так что остался он в отчётливо дамских сапожках.

А потом приехавшая троица, пропущенная через казармы бумагой от Союза Промышленников, принялась объяснять, что творится в городе — что, например, такое Союз Промышленников и почему его именем можно проехать через казармы; что на сей раз выкинул граф, кто ж такой Твирин, как Гныщевич изловил нового наместника и так далее.

В чём состоит указание от Союза Промышленников, ясно стало позже, когда Драмин, хэр Ройш (в дамских сапожках) и Скопцов заместо приятелей воротились в Петерберг. Установленная в городе блокада была односторонней — «всех впускать, никого не выпускать» («Так и не могут определиться со своей политической позицией», — недовольно протянул хэр Ройш). Но если прибывающим кораблям хватало места на воде, то поезда скоро переполнили депо, и их принялись размещать прямо на путях. Пути же шли по городу кругом почти параллельно кольцу казарм, и забившие их составы не только мешали пройти, но и, по мнению солдат, представляли собой опасность. Эдак ведь любой может подобраться вплотную совсем незаметно — а швыряются, мол, не только яйцами.

Ну и новоиспечённый глава Союза Промышленников, то есть Гныщевич, порешил, пока зевает вагоноремонтное депо, дать городу людей да аппараты, которыми можно было бы часть составов попросту разрезать. За ними-то и приехали на завод Коленвал и Приблев.

А Хикеракли будто бы за наместником приехал.

Куда больший интерес, впрочем, составлял вопрос, почему другая троица членов Революционного Комитета переместилась с завода обратно в город (уповая на то, что под руку со Скопцовым через казармы пропустят любого, не утруждая себя даже вопросами). Драмин, например, — за чистой рубашкой и сменой белья. Революция революцией, а «оскотинивания», как назвал собственное состояние Коленвал, лучше избежать. Но сам он при этом не то перенервничал, не то упёрся в какой-то непонятный внутренний принцип — в общем, будто решил отчертиться от нормальной жизни.

А по Драмину, нормальная жизнь — она там, где ты её делаешь.

Но как Хикеракли взяли на завод в довесок, за компанию, так и самого Драмина за компанию взяли в город. На самом же деле ехали туда хэр Ройш со Скопцовым.

Командование Охраны Петерберга изъявило желание встретиться с Революционным Комитетом.

Откуда они узнали про Революционный Комитет? Все сходились на несколько невнятном соображении, что от Твирина, которому будто бы дал на это добро граф. Логическая цепочка получалась такая: Твирин вернул графу настоящего листовочника Веню в обмен на туманный посул раздобыть каких-то других листовочников (каких?); с Твирина спросили; он отчитался, что вопросом листовочников, переросших уже в «заговорщиков», занимается Революционный Комитет; генералы резонно пожелали узнать, кто это и какого, собственно, рожна они тут чем-то занимаются.

«Твирин проявляет осведомлённость и так упрочивает свои позиции», — коротко и хмуро высказался хэр Ройш.

Смотреть на него в этой ситуации было страсть как забавно. Вроде и щекочет самолюбие, а вроде и неприятно, что инициатива исходит не от Революционного Комитета.

Да и хэра Ройша-то ведь не звали. «Два письма прислали, графу и Гныщевичу, довольно вежливых… с приглашением на беседу, — рассказывал Приблев. — Причём не по имени приглашали, не по статусу, а именно как членов Революционного Комитета. Но, с другой стороны, мне кажется, что это, гм, бюрократический момент. Ведь на самом же деле они бы не стали говорить с Революционным Комитетом, правда? Ну, скажем, если бы Твирин его представил, но в нём не было бы ни владельца всех, ну, почти всех петербержских верфей, ни главы Союза Промышленников… Они бы ведь отмахнулись. А так — пригласили. Моего брата похожим образом вызывали — за хэрхэра Ройша, гм, благодарность выразить. Ну, в общем, граф с Гныщевичем согласны пойти… Но ведь вы, наверное, тоже хотите?»

«Да», — немедленно кивнул хэр Ройш.

А Скопцов промолчал.

Промолчал он и когда телега довезла их с хэром Ройшем и Драминым до Северной части, когда заспанный постовой без угроз распахнул свой журнал, когда, щурясь и зевая, спросил: кто.

«А кто он? Сын Скворцова или член Революционного Комитета? Не знаешь? — Хикеракли, провожая Драмина обратно в город, оттащил его поговорить, но говорил всё о каких-то мелочах. — Вот и он не знает».

«Скопцов вроде показал, что он с нами — на нашей, получается, стороне».

«Показать-то показал. Я, знаешь, тоже много чего много кому показывал, ты и сам видел. Вопрос-то, вопросец — он не в том, что ты делаешь, а в том, какими себя наутро словами зовёшь».

Пропустили их в итоге как членов Революционного Комитета. Солдат с журналом на название сие откликнулся так же вяло, но потом кого-то позвал, о чём-то в углу побурчал — и открыл ворота.

А в городе было тихо-тихо, в городе третьим уже кольцом стояли поезда — стена металла, вытолкнувшая за пределы Петерберга и самих солдат. В два ряда, как зубы всяких донных рыб. В городе никто не возмущался вслух, не кричал, а робко лишь переспрашивали, перестанут ли когда-нибудь бить стёкла.

— Мне неуютно, что может так сложиться… может, с прочими господами мы встретимся лишь при генералах, — тихо пробормотал Скопцов. — Они ведь… Там граф, там Гныщевич, у них могут быть свои представления. Раз уж приглашали в первую очередь их, нам с вами нужно этим представлениям соответствовать.

— Вы абсолютно правы, — в тон ему отозвался хэр Ройш, — но я не вижу иных путей, кроме как ориентироваться по обстоятельствам.

— Возможно, вам всё же не следует?..

Хэр Ройш только поджал и без того тонкие губы.

«Отпустишь ниточки — страшно, — хмыкал перед отъездом Хикеракли, — там ведь граф, там Гныщевич, они сами с усами. Не отпустишь, явишься — того страшнее. С копчевиговским сыном особо не тетешкались».

Они надеялись обнаружить остальной Революционный Комитет в Алмазах, но нашли там одного захворавшего Веню да За’Бэя, который отказался разговаривать. «На его сиятельство обижен, — дружелюбно растолковал старший господин Солосье, — и вообще он-де иностранный элемент, нечего ему. А приятели ваши уже в Восточной части».

Никто не стал спрашивать, какого ж ляда те не подождали приехавших с завода, если сами отрядили Приблева в точности передать про время и место. Драмин зато спросил себя, какого ж ляда идёт к генералам, когда намеревался за сменой белья.

Может, ему было любопытно, а может, он чувствовал, что вроде как должен. Их втроём ведь пропустили в город без конвоя, без охраны, без солдат, на одном только честном слове.

Честного слова хватило и на то, чтобы войти в казарменную комнату — видимо, нечто вроде кабинета генерала Каменнопольского.

Странно он выглядел, этот кабинет. Голые краснокирпичные стены без намёка на краску или оклейку — но повисшая на них гравюрка; грубый дощатый пол — но коврик при входе, как в жилой квартире; тяжёлый конторский стол для одного — но обшарпанный, старомодный, с отколовшимися рельефами.

Странно было вот так беспрепятственно въехать в город, явиться к генералам, кивками отрекомендоваться, увидеть там своих приятелей.

То есть, выходит, это вот Охрана Петерберга решила их послушать? И впрямь заинтересовалась, сыскала время посреди распиливания поездов? Разве ж такое вообразимо?

Или это просто позабыли они, привыкнув по кабакам выпивать с графом, чего на самом деле стоит в этом городе его фамилия?

— Господа… ещё члены Революционного Комитета? — с некоторым недоумением уточнил генерал Стошев (русый, с широким лицом, с аккуратно завёрнутыми манжетами). — Похвальная сознательность.

В кабинете уже расположились граф, Гныщевич с Плетью и Мальвин. Графу предложили обитый ворсистой тканью стул, Плеть и Мальвин сидели на дощатой скамье вдоль стены, Гныщевич, скрестив руки, стоял в углу. Драмин решил, что ему подойдёт симметрическая позиция.

Взгляд генерала Скворцова (белозубого, с лихими бакенбардами, с буйными волосами), ясное дело, застыл на собственном сыне.

— Димка? Ты что же, стало быть, тоже?.. А вы, господин Мальвин, вы что ж не сказали?

Мальвин и не шевельнулся.

— Вы задавали мне вопросы о других сферах жизни господина Скопцова.

— Скопц… — генерал Каменнопольский (тонкий, щегольски зализанный, с перехваченной платком шеей) поперхнулся, тщетно скрывая смех. — Вы все друг друга по прозвищам называете? Гныщевич, теперь Скопцов…

— Не именем человек красен! — весело, точно пьяный, воскликнул Гныщевич.

Хэр же Ройш, хладнокровно усаживаясь рядом с Мальвиным, снова поджал губы:

— Не вижу, какое отношение это имеет к делу.

В дверях остался стоять один только Скопцов с красными пятнами по всему лицу, потупившийся, будто нашкодил и поймали. И такой же упрямый. Отец его мелко потряхивал головой, как если бы ему по ушам хлопнули.

— Итак, вы — весь Революционный Комитет, или нам предстоит ожидать ещё кого-нибудь? — холодно осведомился генерал Йорб (черноглазый, с большими руками и тяжёлой медлительностью движений).

— Революционный Комитет — выражение воли народа, весь он в комнатку не уместится, mes amis, — шутливо отсалютовал Гныщевич.

— Не весь, — уткнулся в генералов глазами хэр Ройш, — но ждать больше никого не будем.

— Мы собирались беседовать с полным составом, — всё так же холодно, с нажимом проговорил генерал Йорб.

— Вы написали только господину Гныщевичу и графу Набедренных, — хэр Ройш снисходительно растянул губы. — Вы и не знали о причастности кого бы то ни было ещё. Прошу вас не забывать о том, что мы находимся здесь по собственной воле.

Йорб на это пренебрежительно усмехнулся, а Стошев сдвинул брови с некоторым недоумением.

— Итак, нам стало известно, что вы занимаетесь расследованием и поиском заговорщиков. Заговорщиков, строящих преступные планы против Охраны Петерберга, — поспешно заполнил паузу Каменнопольский. — Это так?

— Предположим.

— Зачем? — Скворцов сумел-таки оторвать взгляд от сына, но Драмину показалось, что вопрос был направлен всё же именно к нему.

— Ради процветания народа росского, разумеется, — в сторону пробормотал граф, а потом чуть кокетливо заулыбался. — Вы, господа генералы, только причинами интересуетесь, но не поводами? А я бы начал с поводов — во избежание путаницы. Преступные, как вы изволите выражаться, планы зародились в некотором обществе, куда я с недавнего времени был вхож. Обсуждались они в ключе метафорическом и ни к чему не обязывающем, однако же беседы, в которые меня то и дело вовлекали, показались мне… скажем так, предательскими по отношению к самому росскому духу. О чём я незамедлительно высказался — и был из упомянутого общества выдворен, но не напрямик, а, положим, с ласкою отодвинут. Вы наверняка догадываетесь, какую печаль в душе рождает подобное обращение…

— Его сиятельство указывает на то, — почти грубо прервал прочувствованный лепет Мальвин, — что преступные планы включали в себя жалобы на Охрану Петерберга в виде петиций Европейскому Союзному правительству.

Генералы зашевелились.

— Это новость, — не стал прятать обеспокоенность Стошев, — это большая новость. Значит, вас, ваше сиятельство, обидело, что вас отодвинули…

— И о чём вы только думаете, господа генералы? — недовольно качнул головой граф. — Предательство духа росского меня обидело.

— Да-да. Положим. А прочие?

Драмин с любопытством покосился на хэра Ройша. Граф с Мальвиным — и, логично предположить, остальные тоже — несли какую-то околесицу, и околесицу явно заранее задуманную, выверенную и срепетированную. Без хэра Ройша срепетированную, без Скопцова и без Драмина.

Хэр Ройш держался стойко, застыл и виду не показывал, но моргал чаще нужного, и было в нём вообще эдакое вытянутое напряжение.

— У всех по-разному, дорогие мои, у каждого по-своему, — хмыкнул Гныщевич, — хотя en général нас объединяет нежелание решать свои проблемы через Европы… и желание при этом всё же их решать.

— Познакомились в Академии? — спросил Скворцов, снова впериваясь в сына.

— Это тоже не имеет отношения к делу, — отрывисто буркнул хэр Ройш и прибавил уже посмирнее: — Осмелюсь предположить, что заговорщики должны интересовать вас сильнее, чем генезис Революционного Комитета. У нас ведь имеет место обсуждение выгодной для всех стратегии действий, а не допрос?

Йорб снова усмехнулся — коротко, по-собачьи, с непередаваемой уничижительностью.

— Боюсь, вы что-то неверно поняли, — скрыл за сладкой гримасой раздражение Каменнопольский. — Это как раз таки допрос. Мы, видите ли, получаем информацию, что поиском чрезвычайно опасных заговорщиков занимается некая организация… Это, господа, само по себе экстравагантно — кто вообще дал вам право вести какие бы то ни было расследования? Опять Твирин? Но, положим, это вопрос отдельный, а любопытно здесь другое. Итак, тайная организация с неизвестными мотивами, неизвестными целями… Кто же вы сами, если не заговорщики? Теперь я вижу, что вы просто студенты, кружок… Ну ничего… Но не вы ли занимаетесь подстрекательством?

— Мы не просто студенты, — прошептал так и застрявший в дверях Скопцов столь тихо, что разобрал один Драмин.

— Вы что-то сказали, Дима?

— Мы не просто студенты, — Скопцов шагнул вперёд, пытаясь движением затвердить голос, — мы не просто студенты. Мы… Мы Революционный Комитет, и мы тоже верим… Нет, не так! Мы — верим, что городу нужны перемены, что государству нужны перемены, нам не всё равно, а вы… вы расстреляли Городской совет, а больше и палец о палец не ударили!

Голос его сорвался, и Драмин протянулся похлопать по плечу, но Скопцов отдёрнулся как ужаленный. Красные пятна на его лице выглядели горячечными.

— Мы пригласили вас за объяснениями, а не ради голословных обвинений, — по-лекторски строго напомнил Стошев. — У нас есть политическая программа, сегодня мы окончательно её утвердили и вскорости объявим.

— О! И что же в неё входит? — оживился граф, с самым невинным любопытством отрываясь от изучения настенной гравюрки.

— Если коротко, ваше сиятельство, в первую очередь пересмотр Пакта о неагрессии для Петерберга.

— Барьян Борисыч, — не поворачивая лица, всё с той же тяжёлой усмешкой обратился к Стошеву Йорб, — зачем вы им объясняете? Вы не должны им ничего объяснять.

— Charmant, — закатил глаза Гныщевич, а потом дурашливым тоном прибавил: — Вы собирались объяснить народу. Мы народ. Потренируйтесь.

— Вы не народ, вы базарный хам, — недовольно тряхнул напомаженными локонами Каменнопольский, но вмешался Стошев:

— Нет, он прав. Прав, почему бы и нет, мы действительно слишком долго тянули, люди заслуживают ответов, а эти люди даже не вполне случайные. Решение должно быть принято, и оно принято. Петерберг — портовый город, город с криминальностью, высокой по определению. Для того и была заведена Охрана Петерберга. Но у нас давно нет достаточных инструментов влияния, мы не можем бороться с преступностью пилюлями! Пакт о неагрессии следует пересмотреть, следует вернуть нормальное тюремное заключение, снять европейскую квоту на аресты, ввести различные меры, а не только… Потом, в Городской совет должны входить все генералы и, конечно, не на бессмысленных совещательных правах. Вообще состав Городского совета следует переработать. Почему только аристократы, почему только ресурсные аристократы? Они не могут в полной мере представлять — даже вот вы, студенты, возможно, лучше представляете интересы города, чем одни только аристократы. И это не всё, налог на бездетность должен быть отменён…

— То есть вы собираетесь открыть переговоры с Четвёртым Патриархатом? — хладнокровно перебил генерала хэр Ройш. — Смелый поступок для убийц.

Скворцов немедленно побагровел, а у Йорба натянулась кожа на скулах.

— Вы забываетесь, — процедил он, — и вы, господин Ройш, подлежите аресту как сын представителя преступной власти.

Драмин приметил, что хэр Ройш, услышав это, будто разрезался на две части. Верхняя осталась спокойной, даже вальяжной, но вот пятки в дамских сапожках, припрятанные глубоко под лавку, заходили нервическим ходуном.

— Как вы там говорили, général Стошев? «Он прав, он прав»! — Гныщевич отклеился от стены и вновь воздел глаза, весь лучась беспечностью. — Я вам так скажу, я не политик, я скромный управляющий завода… Сужу, pour ainsi dire, всего-то житейским умом. Но закон, Пакт о неагрессии, нарушили вы, Охрана Петерберга, вы расстреляли Городской совет… и не затыкайте меня! — цыкнул он на открывшего было рот Каменнопольского. — Может, вы нас арестовали, может, допрашиваете — так послушайте здравый смысл-то. Что вы скажете Четвёртому Патриархату? «Люд так от рук отбился, что нам пришлось перестрелять городские власти»? Сами-то не видите тут логического провала? Ладно б вы людей перестреляли, ладно б люди перестреляли Городской совет. А у нас-то — не то и не другое. У нас — вооружённый захват власти, то есть пришли люди с ружьями и убили людей без ружей, чтобы сесть на их место. Вы кем собираетесь прикрываться, Твириным? Безымянным мальчишкой, который почему-то командует солдатами вместо вас?

Он же, Гныщевич, только что организовал свой Союз Промышленников, растерянно и зачарованно подумал Драмин, а теперь вот так выкидывает в трубу. Увлёкся моментом — или это взвешенное, продуманное решение? Едет, как всегда, на одном колесе?

— Хватит с меня, — рявкнул Скворцов, — караульные!

За дверью послышались торопкие шаги, но Драмин, вместо того чтобы запаниковать, невольно уставился на графа. На то, значится, как граф извлекает из нагрудного кармана костяной мундштук, продувает его, отщёлкивает крышку серебряного портсигара, мнёт перчаткой папиросу, пристраивает к мундштуку, рассеянно хлопает пальцами по карманам в поисках спичек — и всё это с трогательной неловкостью, лишённой хоть какого следа боязни или волнения.

— Будьте так любезны, огоньку, — учтиво обратился граф к караульным, стоило двери распахнуться. — И если это не составит вам затруднения, передайте господину Твирину, что его здесь ожидают… для обсуждения стратегии действий.

Два вошедших солдата перевели вопросительный взгляд на генералов. Скворцов в сердцах кивнул в сторону графа. Ну конечно, графа — владельца пяти из шести верфей города Петерберга, с которым волей-неволей приходится считаться.

Ну или в таком духе. Драмин до сих пор так и не постиг полностью всех этих политических премудростей, хотя ему нравилось перебирать цепочки причин и следствий, как при игре в нарды. Это хорошо занимало ум — как руки хорошо занимало вытачивание по деревяшке, а душу — облака.

Солдат кинул графу коробок, тот его не поймал и с сетующим вздохом нагнулся. Щёки его немедленно порозовели, и, видать от перепада давления, граф схватился за виски.

— Граф, граф, comte, — легко подскочил к нему Гныщевич, — давайте только обойдёмся без безвременных кончин. Сколько ж вы, бедняга, не спали? У графа сейчас напряжённая жизнь, une vie tendue, — через плечо пояснил он генералам. — Сами понимаете, пять верфей… Ведь нельзя же просто отдать приказ не выпускать суда, comprenez-vous? На деле такой приказ всегда рассыпается на много маленьких, и каждое конкретное решение нужно принять управляющему или владельцу — в общем, le supérieur… Мне знакомо это бремя. Без графа, — Гныщевич обернулся на генералов с открытой, но ничуть не злобной насмешливостью, — кто знает, что может выйти в Порту? Давайте постараемся не переутомлять добрых людей.

— О, не стоит так беспокоиться, — бесстыже подпел ему граф, — я всё-таки надеюсь отложить свою кончину хотя бы до появления господина Твирина. Негоже, в самом деле, решать столь острые вопросы без него.

Скворцов снова кивнул солдатам, и те удалились.

— Итак, ваше сиятельство, вы нас шантажируете, — мёрзло, ровно и без намёка на иронию выговорил Йорб. — Я жду, господа революционеры, когда вы начнёте шантажировать нас наместником.

Хэр Ройш отчётливо скрипнул зубами. Хикеракли донёс, что граф сознался в выдаче этого козыря Твирину, но что Твирин успел прибежать к генералам… Ну то есть что Твирин захотел рассказать генералам — это было неожиданно.

— Это не шантаж, — вновь заговорил Скопцов, успевший было раствориться в пространстве, — это… Зачем вы так? Вы отказываетесь воспринять нас всерьёз, потому что мы моложе, потому что… потому что… В общем, потому что мы ваши дети, но ведь мы взрослые дети. И мы делаем с вами одно дело, а вы, — он с трудом поднял глаза на отца, — а вы нас допрашиваете.

Генерал Скворцов сглотнул столь же отчётливо, как хэр Ройш скрипнул зубами.

— Je sais pas, — пожал плечами Гныщевич, — у меня это вполне шантаж.

— Вы хотите открыть переговоры с Четвёртым Патриархатом, — медленно начал хэр Ройш восковым тоном, будто все его силы уходили на то, чтобы держать себя в руках, — но, согласитесь, на их месте слишком легко признать вас самих преступниками и просто заменить другими генералами. Это было бы самым бескровным, самым заманчивым решением. Открывать такие переговоры сейчас, когда вас легко вычеркнуть, неразумно.

— А вы, конечно, имеете мнение о том, как следует обезопаситься? — язвительно уточнил Каменнопольский.

— Разумеется. — Хэр Ройш откинулся, сложил пальцы, и пятки его перестали трястись. — Нужно сделать так, чтобы преступников стало больше.

— Простите? — свёл брови Стошев.

— Преступников с точки зрения Четвёртого Патриархата, конечно, — безразлично поправился хэр Ройш, — ведь любой, кто пытается сменить государственный строй хотя бы в одном городе — преступник с точки зрения власти. Что бы ни говорилось в ваших заявлениях, для оправдания народом случайного Твирина недостаточно. К революции должны приложить руку и другие гражданские лица. Пока же Твирин выглядит как… довольно наивное прикрытие всецело военного переворота.

Уж конечно, вошёл Твирин именно теперь, и Драмин сумел собственными глазами проверить: ага, Тимофей Ивин. Небритый, скомканный, затравленный, грязный, со стеклянным взглядом. В наброшенной на плечи шинели. Про которого Скопцов всё долдонил хэру Ройшу, что тот не самостоятельная фигура, а почти заложник солдат — человек, совершивший первый выстрел и тем как бы забравший на себя вину за переворот.

А Хикеракли всё донимал Драмина расспросами, как бы тот «сие фе-но-ме-наль-но-е явленьице» оценил, но сам хоть чего-нибудь вразумительного так и не сказал.

Ни на кого не оглядываясь, Твирин рваным шагом прошёл в дальний конец кабинета, поближе к генералам, и замер в углу.

— Господин Твирин, — маленько замешкался с обращением Каменнопольский, — это действительно Революционный Комитет?

Твирин прямо и быстро, как-то очень уж формалистски окинул взглядом собравшихся и кивнул своим резким кивком, которым и здоровался, и прощался, и всё на свете делал.

— Давайте посмотрим правде в лицо, — Гныщевич обращался к генералам, но сам не отводил прищуренных глаз от Твирина. — Мы знаем, что Твирин — на самом деле. Вы знаете. А Четвёртый Патриархат не знает, для них это только рыжий мальчик, выряженный для пущей offense в шинель. С другой стороны, в городе столько всякой дряни… Недобитые члены Городского совета, заговорщики во главе с владельцем оскопистского борделя — и шестой верфи, ne pas oublier! — наместник, прочие сомнительные типы. Выход очевиден, non?

Судя по недоумённому молчанию, выход не был очевиден, один Твирин следил за Гныщевичем — не внимательно даже, а неотрывно, как поворачивается за магнитом стрелка компаса. Будто случилось между ними некое неожиданное понимание.

Гныщевич, принявший ради монолога красивую позу, уронил руки в картинном разочаровании.

— Хотите избавить город от дряни? — глухо, как из бочки спросил Твирин.

Драмин призадумался: это он у генералов спрашивает, у всех собравшихся, или к Гныщевичу на «вы» заобращался?

— Хочу, mon garcon, для всех выгодного решения, — хмыкнул тот. — Ясно же, что мы должны их наказать.

— Кто «мы»? — тотчас накренился вперёд Скворцов.

— Мы «мы». Мы. Народ. Le peuple. Гражданские. Не солдаты.

— Люди, на которых вы покажете пальцем Четвёртому Патриархату, когда будете рассказывать ему, что старые законы мешают вам справляться со своими обязанностями и что Пакт о неагрессии в нынешнем своём виде в Петерберге не работает, — тоненько осклабился хэр Ройш.

— И вы сейчас добровольно берёте на себя роль виноватых, — издал лающий смешок Йорб.

— Иначе бы вы нам её приписали, — хэр Ройш вдруг вытянул перед собой ноги, не то забыв про обувку, не то перестав ей конфузиться, — надеюсь. Надеюсь, что на подобное вам хватило бы политической прозорливости.

— Это не даёт ответа на вопрос, зачем на подобное идти вам.

— Быть может, из-за наличия совести? — негромко ответил за Революционный Комитет Твирин. — Нельзя же каждый день обходить грязь по дуге — кому-то нужно перепачкаться, чтобы её убрать.

Негромко-то он ответил негромко, но дело тут состояло вовсе не в застенчивости. Драмин был в этом деле не мастер, ему хватало Хикеракли, и потому сам бы ни в жисть он не сумел разъяснить, в чём же тогда состояло это дело. У Твирина не то чтобы зажглись глаза — это и звучит глупо, и неправда к тому же; он скорее что-то такое нащупал, за что держась можно прямо стоять.

— Заговорщиков немало, всех их арестовать сами мы вряд ли сдюжим, — опять беспечно продолжил Гныщевич, — но, autant vous le dire, поверьте уж, мы сдюжим их расстрелять.

От такого заявления оппоненты охнули да опешили, и только у Твирина, показалось Драмину, мелькнуло на губах нечто вроде усмешки.

— Расстрелять? Вы бредите? — впервые, кажется, с начала «беседы» Стошев не на шутку взъярился. — Я не буду спорить с вашим посылом, я вижу в нём здравое зерно. Леший с ним, давайте даже представим, что я допущу до разбирательств именно вас — хотя кто вы такие? И с кем вы будете разбираться? Но оставим это в стороне, оставим — в свете нынешнего бардака этот вопрос кажется мне почти несущественным. Существенно другое. Расстрелы? Какие, к лешему, расстрелы?

— Публичные. В полной мере публичные, а не как вышло у вас с Городским советом, — ловко подхватил затею Гныщевича хэр Ройш. — Что может нагляднее продемонстрировать несостоятельность Пакта о неагрессии для Петерберга, как не желание простых граждан пролить чью-то кровь?

На сей раз Драмин скосил глаза на Скопцова. Тот являл собой живого мертвеца — на побелевшей коже красные пятна сделались багровыми, как синяки, и он, кажется, был близок к удару.

У простого гражданина Скопцова проливать чью бы то ни было кровь желания вовсе не имелось.

— Если вам надо показат’, что простые горожане против неагрессии, — заговорил вдруг своим мшистым голосом Плеть, о присутствии которого уж и вовсе забылось, — что же вы предлагаете взамен расстрела? Побит’ их побол’нее? Это нелепост’, и это куда уродливей.

— Я согласен с тем, что для предателей интересов города мера наказания одна, — Йорб обращался не к Революционному Комитету, а к пространству над дверью. — Но кого вы собираетесь судить?

— Я же сказал, — Гныщевич досадливо всплеснул руками. — Наместник, заговорщики, несговорчивые аристократы, оставшиеся члены Городского совета… и так далее.

— Члены Городского совета? — Каменнопольский с любопытствующей ухмылкой повертел в пальцах невидимую ветошь. — Например, хэр Ройш-старший?

Хэр Ройш не белел и уж тем более не дёргался, но в том, как резко он втянул воздух, было нечто от твиринского кивка.

— В том числе.

Каменнопольский ехидно присвистнул, но Стошев его одёрнул:

— Меня куда больше интересует «и так далее». С членами Городского совета всё ясно, с наместником тоже — хотя это крайне поспешный жест в адрес Европ! Но кого вы понимаете под «и так далее»? Вы ведь…

— Да какая разница? — небрежно вскинул плечами Гныщевич. — Тех, кто вами недоволен, — думаете, их мало? Дряни хватает.

— Вы вообще понимаете, что несёте?!

— А вы, генерал, понимаете, что они, — Твирин кивнул на Революционный Комитет, но ни на кого конкретного, — или не они, а какие-нибудь другие самоорганизовавшиеся люди могли бы и вовсе вас не спрашивать? Нельзя на пороховом складе рвануть одну бочку в уголке, за этим неминуемо последует настоящий пожар. В городе рано или поздно начнут убивать — не ружьями, так ножами, камнями, голыми руками. И всем будет лучше, если это сделают те, кто нужно. С кем нужно и как нужно.

— Это в самом деле так, — по-прежнему непроницаемо, ровнёхонько, как какой-нибудь судья или палач, согласился Йорб.

— Бред, полный бред, — Стошев схватился за голову, — мы должны пресекать это, а не одобрять!

— То-то вы многое пресекли, — фыркнул Гныщевич.

— Скажите, а зачем это вам? — обратился лично к нему Каменнопольский с тем же склизким показным любопытством, с каким спрашивал про хэрхэра Ройша. — Вы ведь глава Союза Промышленников, успешный человек… И так всем этим, выразимся мягко, рискуете.

— Pourquoi? Вы за окно смотрели? В городе у вас — у вас, господа генералы, — творится то, что называется l’anarchie. При анархии не бывает успешных людей, только успевшие. Успевшие её обуздать. Savez-vous, как обуздать l’anarchie? А я знаю. Нужно прицепить на неё бирку с названием, пока она не прицепила тебе на ногу бирку с именем. Твирин верно всё говорит — убивать будут, убивать руками, камнями, чем угодно. Не лучше ли убивать именем организации, призванной спустить этот общественный пар? Не лучше ли убивать того, кого полезно убить, кто того заслуживает? Не нравится вам Революционный Комитет — ну пусть бирка будет другая, пусть будет, je sais pas, Расстрельный Комитет…

— Временный, — поправил хэр Ройш, возвращая Каменнопольскому его улыбочку. — Временный Расстрельный Комитет. Он ведь необходим только на время смуты.

Каменнопольский собственную улыбочку от таких монологов потерял, сосредоточенно застучал пальцами по столешнице:

— Я боюсь, что вы правы. Возможно, это лучший выход — ужасный, но лучший…

— Димка, но это ж безнравственно, — нежданно-негаданно позвал Скворцов лично сына, который про расстрелы ни словечка не сказал. — То, что вы предлагаете, ведь безнравственно!

«Димка», даже если б и имел что сказать, всё равно этого сделать бы не смог. Он спрятал ладони за спиной, как раз на виду у Драмина, и тот знал, что через часик вспухнут на этих ладонях синяки от ногтей.

Нешто дружба сильнее? Или что вообще сильнее? Драмин и сам дивился тому, что сейчас происходит: его приятели, члены Революционного Комитета, предлагают своими руками расстреливать неугодных. И ведь не усомнишься, что у того же Гныщевича список неугодных вполне имеется — ему всегда кто-нибудь дорогу перегораживает. Граф? Граф отбил своего бесценного Веню, и ему всё равно. Один За’Бэй возмутился и не пришёл, да у Скопцова синяки на ладонях.

А Драмин не чувствовал по этому поводу, ну, ничего. Всё это было как ход в нардах, игрой для ума. Вот должен же в нём какой-то внутренний моральный закон такому противиться? Ежели он в природе есть — должен. А ничего не противится. Только правила нард подсказывают, что ход — хороший, умный.

Ну и какого ж ляда тогда ничего не противится, не сосёт там под ложечкой или где должно сосать?

— Димка, да как же так?.. — бестолково повторил Скворцов, сына взглядом дырявя.

— Безнравственно, ужасно, — влез за того Каменнопольский, — но необходимо. В конечном итоге то, что юные господа говорят про санкции Четвёртого Патриархата… И про положение в городе, конечно. О, его можно обуздать, но какими жертвами? Не лучше ли позволить гражданским самостоятельно друг друга… Я имею в виду — не лучше ли нам, армии, в этот острый момент нести молчаливый дозор? Ведь мы охраняем Петерберг, но не судьи же мы! Пускай, пускай… Мы ведь с вами, господа, взяли на себя тяжкое бремя — но в то же время и великое, и разделить его… — он умолк с почти мечтательным видом.

Твирин чуть слышно, но страсть как презрительно выдохнул.

— И что же, — уставился Йорб на Гныщевича, без веселья развеселившись, — вы можете? Вот лично вы, господин Гришевич, можете войти во Временный Расстрельный Комитет, поднять оружие?

— Гныщевич. Проявите уважение к моей identité! Я не мастер, у меня чуть иные предпочтения, но в неподвижного человека уж как-нибудь попаду.

Со скамьи без яда, с одним только недоумением прихмыкнул Мальвин:

— Для того чтобы поднять оружие, нужна какая-то особая готовность? Помимо, собственно, навыков обращения?

Драмину неуютно было смотреть на Скопцова, и потому он снова вернулся к хэру Ройшу. Внимательному, даже пристальному хэру Ройшу, не выказывавшему никакого желания самолично поднимать оружие.

— Нужна, представьте себе, — огрызнулся Стошев. — Впрочем, леший и с ним, всё про вас понятно. Но и упомянутые навыки, согласно нынешней редакции Пакта о неагрессии, наработать мог в своей жизни далеко не каждый.

Мальвин откликнулся буднично:

— Моя семья, к примеру, надеялась, что я поступлю на службу в Резервную Армию.

— Я нахожу абсурдными ссылки на Пакт о неагрессии в ситуации, когда вы стремитесь к пересмотру Пакта о неагрессии, — с удовольствием поддел генералов хэр Ройш. — Возможно, чьи-то навыки обращения с оружием здесь незаконны, поскольку закон давно уже не работает, что вы и так признали.

— Я никогда не стрелял, — Плеть задумчиво усмехнулся самому себе, — почти никогда. Но не сомневаюс’ в том, что могу. Нажат’ крючок — не индокитайская грамота.

Каменнопольский, только что причитавший о бремени, нужде и молчаливом дозоре, при виде всей этой спокойной решимости, кажется, раздумал. Испугался, что ли? Решил, что давать людям добро на убийства ещё опаснее, чем наблюдать убийства случайные?

Ну, вообще говоря, правильно испугался, если так.

— Всё это чрезвычайно ценные идеи, молодые люди, однако вы наверняка сами сознаёте, что поспешность здесь ни к чему, — заувещевал он. — В конце концов, это может быть губительно — наделять такими полномочиями молодёжь, да ещё и на первой же встрече… Мы в деталях обдумаем сию перспективу, непременно, обязательно! Но — взываю к вашему здравому смыслу! — учреждать сейчас же, прямо сегодня некий временный комитет по расстрелам, к тому же без единого человека, которому мы, Охрана Петерберга, могли бы доверять…

— Так вы или Охрана Петерберга? — устало и совершенно непочтительно оборвал его Твирин.

Йорб снова издал свой короткий собачий смешок, прозвучавший теперь как-то довольно, что ли. Или даже гордо?

— Хотите и дальше ходить в крови по локоть? — не оборачиваясь к Твирину, бросил он.

Тот пожал плечами почти с отвращением — не к Йорбу, а будто бы к самой идее вопроса:

— Не вижу другого пути. — И дёрнул головой, как иногда бывает с людьми, бурно разговаривающими с собственными мыслями. — Если проблема лишь в том, что требуется хоть одно чуть более знакомое Охране Петерберга лицо, решение на поверхности.

— Сам Твирин во Временном Расстрельном Комитете? — в выделанной издёвке Гныщевича было меньше издёвки, чем радости. — Selon moi, это придаёт нам вес.

— И вы все — остальные — тоже намереваетесь? — не слишком твёрдо спросил Скворцов.

Но хэр Ройш, Скопцов и граф промолчали.

Драмин был согласен с Плетью в том, что спустить крючок — дело несложное, да и никаких нравственных штырей в нём не торчало, но… с другой стороны, а зачем? В смысле, человек же не делает дела просто потому, что ему несложно. Тут должны быть какие-то ещё аргументы, а аргументов прикладывать к этим хитрым нардам собственную руку Драмин не сыскал. Но и молчать вроде было как-то неправильно.

— Да мы, вообще говоря, верим в своих друзей, — заулыбался он генералам.

Твирин, по всей видимости, решил, что на этом разговор окончен, и, всё так же резко кивнув на прощание, устремился к выходу, но вслед за ним неожиданно поднялся Мальвин.

— Полагаю, присутствие рядом с вами кого-то из членов Революционного Комитета упростило бы и сообщение, и неизбежные формальные процедуры, — заявил он, но в тон его, завсегда уверенный, прокрался будто бы вопрос. Драмин в мыслях подосадовал на отсутствие Хикеракли: вот когда б тому сесть и на ушко цветисто изложить, сколько тут всякого несказанного! Ведь оно ж наверняка есть, вот зуб можно отдать.

Твирин, как-то нарочно не поднимая глаз, ещё раз кивнул и поспешно кабинет покинул. Покинул и Мальвин, оглянувшись перед тем на хэра Ройша.

Спустя ещё виток зубоскальства с генералами вышел и остальной Революционный Комитет — гурьбой, как из Академии, когда закончилась лекция.

— Хочу отдать вам должное, — хэр Ройш вдруг нарисовал душевную улыбку, и Драмин тут же приметил, что воротник его насквозь промок, — вам всем. Но в первую очередь — вам, граф, и вам, господин Гныщевич, — он протянул руку сперва изумившемуся графу, а потом фыркнувшему Гныщевичу. — Был момент, когда мне показалось, что мы не справимся.

— Ах, отбросьте уже ложную скромность! — просиял граф в ответ. — Знаете, когда я своими глазами увидел, кхм, — покосился он на стоящих неподалёку солдат, — Твирина, ещё и в шинели, я обнаружил себя небывало воодушевлённым. Если он справился, то как можем не справиться мы?

Тут отсутствие Хикеракли стало совсем уж нестерпимым — потому что граф ошибался, ну ошибался же! Было в Твирине что-то эдакое, чего у них у всех не было, и Хикеракли бы сказал, как оно называется, а Драмин мог только бесплодно шарить в поисках слова (а потому шарить не стал). Зато ему подумалось то, что Хикеракли бы в голову не пришло: а ловко они все зачем-то решили не показывать знакомства с Твириным, отделили да отчертили того от Революционного Комитета.

Да ясно даже, зачем. Твирин — совсем такой умозрительный человек из народа, ему связь с любыми организациями ни к чему. Ну, в рамках правил игры, в смысле. По крайней мере, Драмин это так понимал.

— Мне, видно, одному это кажется странным — ну, то вот, что сейчас приключилось, — честно хмыкнул он. — Сперва нас, значит, на допрос зовут, а в итоге так выходит, что мы вроде бы получаем в Петерберге полномочия. Нет, я соображаю, что у нас есть граф, что они открытия Порта боятся, что про хэра Штерца уже прослышали, в заговор против Охраны Петерберга вот тоже скорее поверили… ну, относительно. — Драмин позагибал для надёжности пальцы. — И Твирин нас вроде как порекомендовал, только это ведь всё… разве ж это поводы!

— Поводы-поводы, — увлекая всех за собой, Гныщевич зашагал прямиком к веренице вагонов и дальше — в город. — И ты, кстати, никаких полномочий не получаешь, а только те, кто своими руками за ружьё готов взяться. А побеждают, mon cher, те, кто не боится пробовать.

И он заговорил с Плетью о том, что надо бы всё же сперва подержать пресловутое ружьё в пресловутых руках, потому что «отдачей можно и в лоб себе схлопотать», а граф с хэром Ройшем заворковали о перепуганных аристократах и что с ними делать.

— Побеждают… кого-то. И что-то проигрывают, — прошептал Скопцов.

Но за весёлыми, непростыми и такими теперь практичными обсуждениями дальнейших действий никто, кроме Драмина, его не расслышал.

Глава 46. Отражение небес

Cложно поверить, но с момента приговора — а это был приговор, именно приговор, нет здесь места оправданиям и крючкотворству, — с момента приговора ничего не изменилось. Никто не умер. Мир не рассыпался на части. Если уж браться за оценки, жизнь стала веселее, а вовсе не хуже.

Веселее, полнее, живее.

Но как же можно живее, думал Скопцов, когда давеча все только и говорили о смерти?

Он почему-то был уверен, что сказанное свершится мгновенно — в то тихое стекленелое утро четыре дня назад. Но — не свершилось. Даже хэра Штерца перевезли в казармы лишь позавчера: Революционный Комитет позволил себе повременить, убедиться в искренности генеральских намерений.

Ноябрь шагнул далеко за середину, а настоящий снег всё не падал и не падал, вымещался грязной порошью, будто ждал чего. Чего? Завершения арестов, как и Революционный Комитет?

Зачёркнуто. Как и Временный Расстрельный Комитет.

О, у Гныщевича был перечень арестантов. Те, кто отказался войти в его несуществующий, низачем не нужный Союз Промышленников. Те, кого он и сам туда не приглашал, заранее чуя отказ. Аристократы-владельцы предприятий, чьим управляющим он хотел окончательно развязать руки. Множество, множество людей — а вернее, не такое множество, но важно ли количество, ах, какое значение имеет количество?..

И Гныщевич — такой же ловкий здесь, как и в делах завода, как и в драке, как и всегда; он нашёл себе место не рядом с Твириным и не именем Твирина, но совсем близко, в казармах, с одобрения, с улыбкой. Да, он улыбался, как улыбался всегда, когда его следовало бы прогнать. Он разговаривал с солдатами запанибрата, но не на равных; был вроде как выше их, а вроде — сторонним человеком, не военным, и от подарочного ружья отказался, заявив, что предпочитает ножи. Он не руководил — чем он мог руководить, кто он такой? — но каждый раз, когда в казармах появлялся новый арестант, кто-нибудь из солдат почему-то непременно почитал нужным зайти и рассказать ему. Не отчитаться, просто рассказать.

Отчитывались перед Твириным.

Почему? Кто он такой? Почему, почему? Почему Скопцову, вовсе никогда не дорожившему чином отца, это было вдруг так мучительно? Не нарушения же военных порядков ранили его — что хорошего в этих порядках? А всё же было больно, было; было обидно каждый раз, когда отец узнавал о чём-то позже, чем Твирин.

И внезапное желание Мальвина остаться с ним, при нём тоже казалось предательством.

Эти дурные, гадкие мысли Скопцов старался гнать. Лицемерно называть Временный Расстрельный Комитет злом. Его создание вернуло в город подобие порядка; зная, что есть организация, санкционирующая аресты и расстрелы, солдаты приняли такое устройство, несколько поутихли с самоуправством. Ведь теперь были специальные четыре человека: Гныщевич, Плеть, Мальвин, Твирин, — к которым можно явиться за разрешением.

Но чем были плохи прежние четыре человека?

Наличием совести — или хотя бы опыта, не позволявшего записывать во враги всех подряд. Сдержанностью. Временный Расстрельный Комитет не останавливало ничто, и потому промедление — нынешнее промедление — казалось какой-то издёвкой, желанием помучить арестантов, оттянуть удовольствие.

«А ты, друг Скопцов, сходил бы к ним в казармы, к арестантикам-то, коль так терзаешься, — сказал ему позавчера вернувшийся в город вслед за наместником Хикеракли, — и сам отдохнёшь, и им последние, так сказать, деньки скрасишь».

Но Скопцову не хватило духу.

Была у этой медали и обратная сторона — а вернее, сторона главная, первая; весёлая, и живая, и правильная. И если Временный Расстрельный Комитет творил зло ради блага, порядка и спокойствия, то Комитет Революционный ради блага творил благо же.

Да, слова «Революционный Комитет» теперь зазвучали на улицах, хотя никто не называл происходящее революцией. Это было бы удивительно и не слишком похоже на правду, не удивляйся Скопцов в последнее время столь часто. Генералы выпустили меморандум о будущих переговорах с Четвёртым Патриархатом, об отмене налога на бездетность, о пересмотре Пакта о неагрессии; выпустили и поставили под ним свои имена, но народная молва переадресовала меморандум Революционному Комитету. Или, вернее, не «Революционному Комитету» — так говорить было бы неверно, — а, положим, делу революции. В конце концов, подписанные разноголосицей несуществующих кружков листовки марали стены уже давно, и ошибся бы тот, кто принялся бы утверждать, будто город изменился бы и сам, без понукания этими листовками. Но не путали ли люди повод и истинную движущую силу?

Почему, стоило только у дела революции появиться лицу — многим лицам Революционного Комитета, пару дней назад вдруг вышедшего из тени, — почему петербержцы приняли его так спокойно и убеждённо?

Наверное, умонастроениям города требовалось воплощение, которым не могли стать обладатели старой власти. И, наверное, это было хорошо. Хорошо, что люди перестали видеть в нынешних событиях военный переворот.

И в то же время — всё ещё — обидно. Генералы расстреляли Городской совет, генералы устроили смуту, генералы не защитили людей от разбоя солдат — а меморандум, а наконец-то осмысленное, положительное решение будто отыскал кто-то другой, едва ли не эфемерный Революционный Комитет, который объявился всего-то позавчера и даже не представлялся никому в полном составе.

Да только разве ж это неправда? Генералы ведь и в самом деле повели себя близоруко, непредусмотрительно, неумно, а прозорливость и инициатива остались чужим уделом. И Скопцов знал, что выискивает в этом нечто гадкое для того только, чтобы не думать, как сам он нерешителен, застенчив и близорук.

Ведь теперь он мог без стука входить в кабинет многоуважаемого господина Пржеславского, а за какие заслуги?

За чужие заслуги.

За то, что у графа есть верфи и влияние на Порт, а у Гныщевича — Союз Промышленников, объединивший петербержские предприятия, и ловкий язык. И если последнее стоило немного, то с морским сообщением и городской промышленностью генералам невозможно было не считаться.

Так ли уж революционен этот комитет, если допустили его до действий только за положение да богатство двух человек?

А с другой стороны, нельзя ведь было сказать, будто Революционный Комитет, в том числе и сам Скопцов, ничего не делал. В том и пряталась подлость, что создание Комитета Временного Расстрельного принесло городу долгожданное чувство хоть какой-то надёжности, и только вслед за ним стало наконец-то возможно приносить пользу — настоящую, не на словах.

Или как раз на словах. Революционный Комитет сделал то, до чего не дотянулся Городской совет: он открылся людям, вышел к ним, задал им вопросы. Немедленно стало ясно то, что и прежде маячило в интуиции — в прошедшее с расстрела время люди куда меньше боялись солдат, чем неизвестности. Даже меморандум свой генералы прикололи на дверь Городского совета и зачитали на площади, но сперва специально созывать туда людей они не стали, и новость рассочилась по городу слухами, пересказами. Почему? Почему так бестолково?

Да, да, вот за это достижения генералов и переписали на первого, кто подвернулся под руку. Четыре дня назад, после казарм и после обсуждения того, что из встречи в казармах следовало, Скопцов направился к господину Пржеславскому — каяться? Признаваться? Нет, извещать. Извещать, как настоящее официальное лицо. Сам он не рискнул говорить, но сидел в аудитории, когда Пржеславский объяснял студентам новый порядок.

И Пржеславский — немыслимо — был Скопцову благодарен. Немыслимо, как порой кому-то может оказаться бесценным то, что для тебя вовсе не является подвигом.

Когда вернулся Хикеракли, они со Скопцовым — а вернее, он, его знакомства и Скопцов — создали… как же это назвать? Хикеракли собрал пяток своих «хороших приятелей», которым доверял, и в привычной своей весёлой манере растолковал им, что к чему, как теперь будет жить город, что такое Революционный Комитет и почему к нему разумно прислушиваться. В людях Хикеракли не ошибался никогда: то было позавчера, а уже вчера его слова на всяком углу перепевали студенты.

Перепевали-то они всё тот же меморандум, да с новыми нотами. Революционный Комитет героизировался, и кое-кому уже начинало казаться, что они сами с первых же дней того же и хотели — и расстрела, и полного закрытия города, и пилить вагоны.

Пилить вагоны, да. Это, впрочем, была уже скорее заслуга графа — графа Набедренных, пожелавшего лично выступать в Академии, объяснять… не столько практические стороны, но — вот уж удивительно — практические выводы случались у слушателей сами. Например: Петерберг полностью заблокирован, но грядёт зима, и нужно есть. Еда имеется, ведь город торговый, и что было в замерших посреди путей поездах, как не зерно и мясо? Вот только, чтобы те не сгнили, поезда следует демонтировать, а еду — заготовить.

И студенты за это брались, и чем-то это для них отличалось от принудительного строительства второго кольца казарм — унизительного для образованных людей ручного труда. Чем? Наверное, графом Набедренных — наверное, Революционным Комитетом. Тем, что необходимость труда объяснили.

Конечно, среди студентов хватало недовольных, особенно — недовольных зазвучавшими в перепевках Хикеракли героическими нотками. На то ведь они и студенты, и кому как не Революционному Комитету это знать. Что ж, пожал плечами граф, давайте устроим диспуты. Соберёмся и обсудим — с ними, — где мы ошибаемся и как поступить лучше.

«С ними». В Академии учатся пять лет, и многие из «них» были старше самого Революционного Комитета. И это тоже было странно, очень странно… но и приятно. Ведь, в конце концов, все «они» тоже могли клеить листовки, возглавлять заводы, ловить наместников, что-то делать — но сделал Революционный Комитет.

Так не в своём ли он праве?

Спускаясь по ступеням Академии, Скопцов обернулся и почувствовал, что на губах его невольно расцветает умилённая улыбка. Йихинские студенты сочинили кому-то — не то революции, которой нет; не то Революционному Комитету, которому он не нужен; не то самим себе — символ: белую орхидею. Вроде той, которую граф пару дней весьма эксцентрично вдевал в петлицу. Схематично нарисованная, орхидея превращалась не то в бабочку, не то в потешного человечка на согнутых ножках — не слишком-то героично, но вместе с тем как-то трогательно… да-да, и приятно.

Кривоватыми мазками орхидея была намалёвана прямо на дверях Академии, и в её нелепой кустарности было как раз то, чего не доставало всем этим умствованиям о всяческих комитетах.

Живость и чувство — ведь кто-то потрудился разыскать краску, размазал её по двери сам, собственной неумелой рукой. И — мысль о том, что ни Пржеславский, ни даже мрачный секретарь Кривет не стали художества смывать.

В Академию же Скопцов заходил по ряду вопросов. Во-первых, осведомиться, всё ли гладко на возобновившихся лекциях — а лекции по просьбе Революционного Комитета возобновились. Во-вторых, передать советы графа относительно содержания оных лекций; любые собрания студентов всё равно невольно взрывались обсуждениями и спорами, так почему бы не дать им пищу для бесед? В-третьих, узнать, удалось ли господину Пржеславскому договориться с главами других учебных заведений, куда граф тоже хотел бы заявиться с диспутами.

Ну и была ещё одна мелочь.

Под Петербергом стояла радиовышка. Сразу после расстрела вход в неё закрыли, как и на почтамты, но никому и в голову не пришло туда рваться: по радио крутили всё больше музыку да европейские проповеди. Вчера Драмин со смехом рассказал, что собственный приёмник в вышке имеется, но он наполовину рассыпался и вообще не слишком используется — там всё больше крутят магнитные ленты, а живую речь и не услышишь, даже микрофоны не установлены.

Однако в городе могут быть и радиолюбители, а волнам нет дела до оцепления.

За’Бэй, по причине наличия дела и общего оживления переставший на графа дуться, облазил все крыши, ворча на отсутствие Золотца, и снял пару антенн. Однако стоило всё-таки попросить Пржеславского аккуратно поискать среди студентов энтузиастов — особенно среди студентов других учреждений, например Корабелки. Пржеславский понимающе кивнул.

Только оставив Академию далеко позади, Скопцов сообразил вдруг, что на прощание пожал ему руку.

На равных.

Направлялся Скопцов в Конторский район — там на одной из площадей планировал сегодня своё первое уличное, уже всецело публичное выступление граф. Ах, граф, милый граф; кто бы подумал, что он не согласится — нет, сам захочет выйти на люди? Ведь он, при всех своих безупречных манерах и любви порассуждать о том о сём, был в душе всё же достаточно застенчивым человеком. Но орхидея в петлице, видимо, стала ему щитом: так и говорил не человек, а символ на его груди.

Бытует мнение, что к переворотам склонны голодные и обездоленные низы, но это ложь; во главе любого процесса всегда стоит воля нескольких людей, и желания их могут проистекать из бед и недовольств умственных, а не телесных. Конечно, трудно предугадать, как откликнутся простые горожане на богатейшую, образованнейшую, изысканную фигуру, если накануне солдаты перебили этим горожанам окна и разграбили их дом. Вернее, предугадать худшее как раз очень просто.

Но Скопцов верил в графа — ведь это граф, его невозможно не любить.

На входе в Конторский район Скопцова чуть не сбила с ног компания немолодых и весьма прилично одетых господ, которые с совершенно юношеской горячностью обсуждали, что никаких переговоров с Четвёртым Патриархатом Петербергу не нужно, что он может полностью отделиться и стать городом-государством, что у них есть идеи и что эти идеи нужно непременно преподнести Революционному Комитету. Не улыбнуться вновь было сложно.

День выдался серым, сырым и промозглым, а площадь, где выступал граф, пряталась далеко за Домом письмоводителей, но туда всё равно набилось множество народу — ведь Революционный Комитет, в отличие от генералов, потрудился предварительно рассказать о времени и месте выступления «хорошим приятелям» Хикеракли, а те уж разнесли весть по городу, расклеивая листовки и стучась буквально в двери жилых квартир. Люди выливались на улицы, и разглядеть отсюда хоть что-нибудь было решительно невозможно.

— Эй, друг Скопцов! — позвали сверху, и Скопцов, подняв голову, обнаружил, что с ближайшего фонарного столба на него собственной персоной свисает Хикеракли. И в этом тоже имелось нечто потешное — взрослые мужчины за углом обсуждают, как представить свой план устройства города Революционному Комитету, а Революционный Комитет упёрся сапогами в чугун столба и протягивает руку.

Скопцов попытался было в ужасе отмахаться, но больно уж разбирало его любопытство, так что в конечном итоге руку предложенную он всё же взял, подтянулся слегка и так смог удержаться на невысоком узеньком постаменте, из которого произрастал фонарь. Стало видно, что на площади соорудили дощатую трибуну с настоящей кафедрой, как в Академии, а на кафедру водрузили какие-то аппараты с громоздкими микрофонами, позволявшие тихому голосу графа разнестись над людьми.

Рядом с графом стоял За’Бэй, сменивший любимую шубу на не менее вычурный толстый тулуп и тем напоминавший вздутого зимнего голубя, и бледный, не до конца оправившийся от болезни Веня. Смотрелось это столь же эксцентрично, как орхидея в петлице, и, может, отсюда и появлялась во всей сцене некая странная, комическая гармония. Вроде и не должно так быть, но ведь есть!

Граф же, в светло-сером пальто, цилиндре и нежно-голубом шарфе, выглядел земным отражением грязных небес — отражением стократ более светлым и чистым, чем они сами.

И столь же небесно, нежно и светло он говорил:

— …Страх росскому человеку попросту неведом, наличие же этого страха у нас — здесь и теперь — есть свидетельство прорастания сквозь наши души семян европейского морока, чуждого и пустого. Который уж век Европы возделывают наши души вместе с нашими полями — ради наших полей. Бескрайняя росская территория давно обратилась в скромный европейский огородик. Отчего, думаете, так мало у нас заводов и фабрик и положение их столь плачевно? Оттого лишь, что Европы нуждаются в нашем зерне и мясе с наших боен, в дешёвом угле, древесине и металлах, а дешевизна эта обеспечивается указами Четвёртого Патриархата и ставлеными им Городскими советами. Которые, к несчастью, советуются отнюдь не о нашем благополучии, но о благополучии Европ. А потому свержение Городского совета в Петерберге не разбой и не произвол, а назревшая историческая необходимость.

Свержение — да, с этим Скопцов всегда был согласен, вот только разве грязь лезет всегда не из дыры между устремлением и избранным методом, и не оттуда ли льётся кровь? Но граф улыбался, и Скопцов невольно ловил себя на том, что улыбается вместе с ним; в словах графа трогательная досада на неудачное устройство Росской Конфедерации мешалась со спокойной уверенностью твёрдого знания о том, как будет лучше, и Скопцов думал: белая орхидея на дверях Академии смотрится красиво.

А зерно и мясо с боен, застряв на пути к Европам, помогут городу пережить это сложное время.

Всё к лучшему.

— …так отринем же унижающий всякое достоинство страх, — продолжал граф, — тем более что поводов к нему не имеется вовсе. Даже у меня — аристократа, крупного собственника — нет поводов дрожать о себе после того, как всё своё состояние я пустил на дело революции, отдал в распоряжение Революционного Комитета. Если бы Охрана Петерберга действительно окунулась в бессмысленные зверства, разве был бы я теперь жив, стоял бы перед вами? Зверств нет и не будет, а залог что моей безопасности, что безопасности каждого из вас — преданность росскому народу и самому Петербергу. Стремление к завтрашнему дню, который настанет по нашим, подлинно росским законам, который не будет омрачён необходимостью работать для изобилия чужого стола и веса чужого кошеля. Нам с вами, всем нам — от аристократа до портового забулдыги, — нечего бояться, если мы готовы жить своим умом ради своего процветания. Но процветание это не обеспечат нам ни Четвёртый Патриархат, ни Европы — и тем, кто до сих пор этого не сознаёт, следует хорошенько призадуматься. Даже самый честный труженик, никогда за свою жизнь не касавшийся политики и в мыслях, должен теперь прозреть и задать себе вопрос: откуда, к примеру, берётся цена на кожу, из которой он скромно шьёт сапоги? Справедлива ли эта цена, если точно такой же сапожник в германском или французском городке шьёт такие же сапоги из кожи, приплывшей на корабле из росской земли, и платит за неё меньше, чем за родную германскую или французскую?

— А вот и революция случилась, — задумчиво буркнул сверху Хикеракли.

— Что?

— Революция, друг Скопцов, революция! Я-то ведь чадам своим, приятелям своим хорошим, объяснял, что это у нас не революция, а, так сказать, временные меры. А граф-то — слышишь? — граф пустил состояние на дело революции. Никакого уважения к моему честному имени!

Скопцов обеспокоенно кивнул — это ведь и правда было так, он и сам будто держался за мысль о том, что в Петерберге не революция, а другое… Но ведь, если честным быть, имя «Революционный Комитет» само всё говорит.

— Зато как прост, а? — Хикеракли уважительно щёлкнул языком. — Граф наш по-людски заговорили-с. По своим, конечно, меркам.

— Состояние он пустил, — заворчал кто-то из толпы. — Что мне теперь, тоже надо состояние на дело революции, да? Откажусь — и меня арестуют?

— Ну что же вы такое говорите, — расстроенно ответил граф, умудрившийся сию ремарку расслышать. — Состояние не голова — не у каждого есть и не столь же легко отрезать. Никто нас не принуждает складывать своё добро к порогу казарм. Но уж чем нам заниматься не стоит наверняка, так это складывать его к порогу Европ или Четвёртого Патриархата — пропадёт, а толку никакого. Арестуют — если уж вас по-прежнему страшат аресты — лишь того, кто в слепой попытке нажиться персонально вздумает вредить процессу наживания петербержского добра. Нам нынче стоит трудиться друг на друга, а не на далёкий Четвёртый Патриархат и не на охочие до наших богатств Европы.

Тут же вылез кто-то активный, принялся расспрашивать, куда всё-таки нести добро, если радеешь, а кому-то потребовалось выяснить, что достанется простым горожанам от таких вот пожертвований. Одни возмущались, что не стоит чесать Четвёртый Патриархат и Европы под одну гребёнку, другие вдруг пускались в аналогии: мол, Росская Конфедерация для Европ — как пятилетний ребёнок, которого всё не отлучат от груди; граф отвечал живо и с готовностью, не скрывал того, что знает не всё, и за дюжину минут окончательно превратил свою речь в общественную дискуссию.

— Графский кружок там как-то обсуждал британского дядьку, что вечную молодость искал, слышал? — Хикеракли, кажется, вовсе не было трудно висеть на фонаре, придерживая второй рукой Скопцова в вертикальном положении, а вот говорить отсутствие жестикуляции ему мешало.

— Лорда Пэттикота. И не вечную молодость, а вечную жизнь.

— Это он зря… А смотри, вот тебе настоящая росская наука, не европейская. Вот она — вечная молодость, а ежели не вечная, то всё равно.

Скопцов понял без дальнейших слов. Чуть не сбившие его возле Конторского мужчины держались как студенты, и сейчас по площади тоже катилась эпидемия молодости — пусть на минуту, на один спор, но люди всё же отрывались от чаяний о своих кошелях, домах, успехах, гарантиях; людям вдруг оказывалось интересно обсудить тонкости влияния европейской культуры на росскую.

Граф ли это сделал? Навряд ли. Граф… граф был для площади тем же, чем Временный Расстрельный Комитет — для солдат. Будто бы официальной фигурой, разрешившей — в заданных рамках — то, чего хочется.

Арестовывать и расстреливать.

Спорить о верном пути, о политике, о чуть большем, чем собственные шкурные интересы.

В своих светлых одеждах граф казался отражением небес, и он воодушевлял — вдыхал душу в усталых, напуганных, таких материальных и плотских людей.

Нет, всё не было столь уж возвышенно; конечно, нет, людская природа всегда пересиливает порывы. И практические вопросы всплывали вновь и вновь, и вплетались в вопросы теоретические, и кто-то обвинял Революционный Комитет в том, что ему не компенсировали убытки, а кто-то спрашивал, что же будет с набившимися в город иностранцами, которые некоторое время после расстрела продолжали прибывать на кораблях, но которым не дозволялось покинуть Петерберг.

Этот вопрос порадовал графа особенно — тот без шутовской картинности, а с истинным изяществом указал публике на За’Бэя, представил его. За’Бэй лучезарно улыбнулся, занял кафедру и в двух словах сообщил, кто он такой и откуда взялся, после чего извлёк для подтверждения — будто мало было смуглой кожи и кудрявых волос — свой турко-греческий паспорт. Паспорт он сунул к самому носу стоящих в первом ряду.

— Надоела мне эта поганая бумажонка, — весело заявил За’Бэй, вскакивая обратно к кафедре и громоздкому микрофону. — Хоть и шлют мне средства из родной страны благодаря ей — всё равно надоела. Стыдно при такой бумажонке за один стол в кабаке с росскими людьми садиться. А потому ей одна дорога, — и вытащил из тулупа коробок спичек.

Чиркая одной из них, паспорт он зажал зубами, но потом коробок отбросил, паспорт ловко перехватив; в сыром, почти уже зимнем воздухе тот занялся не сразу, но через несколько секунд длинные нити огня облепили цветастую обложку, почти её скрывая.

Граф и Веня вежливо захлопали, толпа подхватила — сперва неуверенно, почти ошалело, а потом — с истинным восторгом и улюлюканьем. Нити попытались вцепиться За’Бэю в пальцы; тот отбросил ошмётки собственного паспорта на трибуну и затоптал их ногой.

— На отдельных иностранцев, — вернулся к микрофону граф, — никто зла не держит. Мы портовый город, в коем иностранцев всегда было много — мы с ними пьём, покупаем у них товары, живём с ними по соседству. И если есть среди нас иностранцы, с радостью принимающие происходящие перемены, мы предлагаем им поступить так же, как поступил сейчас мой друг. У всякого человека должен быть шанс стать гражданином Петерберга! Росского гражданства обещать пока не имеем полномочий, но новый Петерберг примет всякого, кто согласен приносить пользу новому Петербергу.

— Гражданином Петерберга, м? — хмыкнул Хикеракли. — Хочу быть гражданином Людского района. Па-а-аберегись!

И, выронив Скопцова, он спрыгнул на землю.

— Хватит уже, хва-тит, — Хикеракли размял затёкшие пальцы, — нас ждёт дело революции! А посему, ежели полагаешь, будто тут что-нибудь сжигание паспортов перекроет, полезай на фонарь сам.

— Нет, я, пожалуй… а ты куда?

Хикеракли кивнул головой в сторону Восточной части и вразвалочку направился подальше от толпы.

— К арестантикам нашим, куда ж ещё. Да и тебе б, кстати, не помешало бы — там хэр Ройш нынче быть обещался, что-то ему с тобой обсудить надобно.

— Хэр Ройш в казармах? — нахмурился Скопцов.

— Так ведь хэрхэр Ройш в казармах, — Хикеракли бессовестно пнул кучу осколков, кем-то собранных к обочине, но не выметенных с улицы насовсем. — А я к наместнику, он ведь нездоров. Знаешь, есть такая сказка, там баба какого-то короля вроде как в плену удерживала, потому что рассказывала ему всякие истории, а концовку всё время откладывала на завтра? Вот наместник со мной так же. Хитрец, политик! Ну у меня-то тоже баечка-другая, так сказать, сыщется, но он мне зато книжки пересказывает.

— Он тебе… книжки? — изумился Скопцов.

— А то. Европейские! Я-то на европейском не разумею, — наигранно сиротским голосом прогнусавил Хикеракли. — Вроде как кругозор расширяется. Ну, ему ж скучно в камере сидеть, а так веселие. Безудержное. Вот, представь, вчера какую книгу рассказал — «Грифоньи сказки». Представляешь, да? Грифоны — это ведь изобретение, так сказать, росское, а книжка европейская, детская сказочка… ну, как это, с пропагандой, конечно. Жалостливая такая. Там, значится, главный мальчик — скрипач, зима, он играет замёрзшими пальцами, на еду денег клянчит… нет бы стыбзить, а, пальцы-то ловкие? Ну и приходят к нему эти, грифоны нашинские. И говорят — мол, исполним любые желания, только попроси правильно. Он, конечно, просит, ему ж голодно, а они всякую ерунду подсовывают всё время, по-своему, значит, ин-тер-пре-ти-ру-ют. Но там мораль не в этом, а в том, что он пытается их разгадать — там это ловко как-то написано, в музыкальных, так сказать, терминах — и всё не понимает. Потому что он, например, попросил еды, а они ему притащили петуха и нож. Не из злобы, а, как это… по-грифоньи же думают, а по-грифоньи еду приятнее самому убить. Ну а он не может, конечно. И так далее, всё такое же мрачное, и всё время описания того, как мальчику холодно и плохо. И вот он их пытается понять. Я так думаю, в конце выяснится, что он просто помер уже, но вообще интересно. Иду, так сказать, правду горькую выяснить.

Скопцов слушал этот чрезвычайно увлечённый рассказ — и ушам своим не верил. Наместник пересказывает Хикеракли детские книжки — это пока хэр Ройш того всё донимает, что же он успел ещё нового выведать. А Хикеракли радуется, Хикеракли увлёкся, ему интересно, чем кончится европейская сказка с пропагандистским душком.

Слушал Скопцов, слушал — и очень ему хотелось Хикеракли… остеречь? Остеречь. Но остеречь Хикеракли — это же абсурдно, разве его остерегают? Уж кто-кто, а он точно лучше других за себя знает, как ему правильно.

Так за болтовнёй они и добрались до Восточной части, где содержались самые высокопоставленные арестанты. В цепочке поездов выбитыми зубами зияли дыры — часть составов уже успели снять; ещё пара вагонов ждала своей участи пустой, нараспашку. Хикеракли многословно распрощался, откланялся и был таков.

Скопцову предстояло найти камеру хэрхэра Ройша. В казармах наличествовали именно тюремные камеры, но их было мало, и кого-то из нынешних арестантов держали под стражей в обычных бараках. Только хэрхэр Ройш в их число не входил: не то из презрения, не то из-за того, что арестован он был одним из первых, камера ему досталась настоящая. В том не было, впрочем, большой беды — кроме обиды; в камерах на окнах имелись решётки, а бельё было похуже, но в целом они не слишком отличались от солдатских комнат.

Хэр Ройш как раз пребывал у отца, и караульные при двери Скопцова внутрь не допустили — мол, уважаемый член Революционного Комитета не велел. Скопцов вообще-то тоже был членом Революционного Комитета, но возмущаться не стал.

И представить себе невозможно, о чём говорил бы в таком положении сам Скопцов — даже не с отцом своим, а с любым, любым человеком. Любым арестантом, приговорённым к расстрелу.

Наверное, они ищут выход. Хэрхэра Ройша до сих пор не тронули, он многое знает, он может перейти на сторону революции, а революция — принять его; граф ведь заявил, что тем, кто радеет за Петерберг, бояться нечего! Да, наверное, он упирается — гордый человек, тяжело признать поражение от руки собственного сына. Скопцов видел эту тяжесть во взгляде генерала Скворцова.

Но хэр Ройш умеет убедительно излагать факты.

Прошло, быть может, полчаса, а то и минут сорок, прежде чем дверь отворилась. Сперва Скопцов решил, что хэр Ройш погружён в глубокие размышления, но через мгновение он сообразил: такое лицо бывает у человека, силящегося о чём-нибудь подумать, но не находящего в собственной голове ни одной мысли. Хэр же Ройш, увидев Скопцова, как-то странно, точно у него свело вдруг зубы, дёрнул подбородком.

— Оставьте нас, — махнул он рукой солдатам, но те посмотрели на него, как на дурачка.

— Не положено.

Хэр Ройш безразлично пожал плечами и зашагал прочь, больше не глянув на Скопцова, не поприветствовав его хотя бы кивком. Тот бросился следом, не решаясь ни о чём спросить.

Строение с камерами имело форму буквы «Т»; в длинном коридоре, испещрённом по стенам дверьми, было пусто. Хэр Ройш шёл к выходу, но на полпути вдруг остановился. Не обернулся, не замер что-нибудь рассмотреть или расслышать; просто — остановился.

Скопцов остановился рядом, и некоторое время они просто молчали.

— Мой отец, — через силу, как бы не желая надломить своё застывшее лицо, выговорил хэр Ройш, — покончил с собой.

— Покончил… но как?! — вскричал Скопцов. Хэр Ройш медленно перевёл на него глаза — очень чёрные, будто состоящие из одних только зрачков; более он не шевельнул ни одним мускулом.

— Отравление мышьяком.

— Мышьяком? Но, но… — беспомощно залепетал Скопцов, — но откуда он взял мышьяк? И почему тогда вы не сказали солдатам, почему провели там…

Хэр Ройш молчал. Он не усмехнулся, не изменился в лице, не посмотрел даже с презрением; он просто молчал — но и молчания было достаточно, чтобы очевидные ответы догнали в уме Скопцова его нелепые, неуместные, ненужные вопросы.

— Мышьяк, — хэр Ройш снова перевёл взгляд — и смотрел он теперь перед собой, — можно купить в любой аптеке. Грань между лекарством и ядом тонка, но чаще они и не скрывают, что продают яд.

Скопцов не нашёлся с ответом. Конечно, он не нашёлся с ответом.

— Яд лучше расстрела, — непривычно злобно бросил хэр Ройш. — Вы ведь согласны? Яд лучше расстрела!

И, сцепив за спиной руки в белый клубок, он широким своим шагом возобновил путь к выходу.

Глава 47. «Революция. Шампанского!»

— Это ж надо ж, продрали очи! — наворчал на Веню старый лакей Клист. — Чего изволите?

«Яду», — завертелось на языке у Вени, но он благоразумно сдержался: уж такое-то поручение с лакея станется исполнить на диво расторопно.

— Согрей мне воды, а после подай чаю, как учил господин Солосье: цедра, коньяк…

— Всем бы вам с самого утра только и заливать за воротник, — припечатал его лакей непрошеной оценкой. — И вода вам ни к порту, ни к городу — никогда так на поправку не пойдёте, ежели плескаться без нужды будете.

Старого лакея хотелось хлопнуть, точно обнаглевшую муху, но Веня уже успел выучить, что брань здесь бессильна.

Он бросил ещё один совершенно ненужный взгляд на жестокий циферблат напольных часов:

— Гости графа уже собрались?

— Первый ещё с час как приволокся. Какие вам гости, вас дрожи-деревом трясёт! Почивали б дальше, и чего неймётся?

— Тебе было дано распоряжение меня поднять, — раздосадовано отвернулся Веня.

— Дык их сиятельство отменили. Не велели тормошить.

Лакей без спросу вышел вон, упиваясь своей правотой. Веня же обругал себя за потерю чувства времени: он ведь неспроста вознамерился обязательно показаться сегодняшним гостям — он имел в том деловой интерес, о коем не подозревает граф, отменяющий из лучших побуждений распоряжения. Если взглянуть в упор, интерес этот ничуть не Венин, а вовсе даже Гныщевича. Блестяще бессовестного, экспансивного Гныщевича, Гныщевича хищного и загребущего, прожорливого, как все нравственные голодранцы.

Ничем не проймёшь нравственного голодранца, кроме кости со стола, которую добровольно ему подкинешь. А пронять нужно непременно, заручиться хоть бы и мизерной симпатией — иначе его приспособленные к разгрызанию костей челюсти чересчур споро сомкнутся на твоей же шее. Поразительно, как неглупые господа Революционный Комитет не желают видеть, что этот Гныщевич их проглотит при первой же возможности — и закусит самой революцией.

Посулят такому Четвёртый Патриархат или Европы особые привилегии, золотой стружкой щедро и аляповато присыплют — вот и весь сказ, понесёт Гныщевич ключи от Петерберга обменивать на новое перо для шляпы самомнения.

Перспектива эта Вене представлялась столь красочно, что желание расположить к себе Гныщевича сформировалось в нём жгуче и быстро. Близко стоять к опасной мерзости — первейшее условие для того, чтобы эту опасность и эту мерзость своевременно поймать за рукав. А что ловить однажды придётся, в том Веня ни секунды не сомневался. Разбирается пусть кто-нибудь другой, но проглядеть момент никак нельзя.

— Водица ваша, пожалуйте, — выкрикнул под дверью лакей.

Веня поднялся с кровати через силу — голову вело, без одеяла тотчас начинало знобить, руки и ноги были ватные, в каждом движении повисающие мёртвым подмороженным плющом. К тому же в лёгких по-прежнему словно не хватало места, все они были заполнены каким-то жидким хрипом. «Жидким хрипом» следовало бы назвать коктейль.

Хорошим тоном было бы подавать его сразу за чудесным освобождением из облапанных сквозняками казарм Охраны Петерберга.

Лакей, к несчастью, всё-таки был прав — омовение вовсе не способствует избавлению от хворей, но следует из того лишь одно: хвори Вене придётся терпеть, а не лечить. Привычка заботиться о производимом впечатлении не «въелась под кожу» — она проросла давно через кожу, мышцы, потроха, без неё невозможным становится даже дыхание, потому что хрипящие нынче лёгкие сами пронизаны этой привычкой насквозь. Да, впечатление строится не на одном лишь внешнем виде, но жизнь Вени в вопросе внешнего вида выбора ему не оставила. Это не выбор между красотой и неприметностью, это выбор между красотой и уродством — попробуешь пустить дела телесные на самотёк, и отражение осыплется подлостями, придёт в совершеннейшую негодность. А оттого ни головокружение, ни озноб не могут считаться поводом для послаблений.

В оскопистском салоне дисциплина поставлена куда лучше, чем в любых казармах.

Силясь не замечать, что тёплая вода не греет, а только подстёгивает внутренний холод, Веня мысленно разглядывал, как цветное стёклышко, давешнюю беседу с графом — всё о том же производимом впечатлении. В цветном стёклышке вряд ли можно ухватить что-то новое, его крутят на свету не для этого. Просто есть такой род нищенских сокровищ, цена которым — пшик, но ценность объяснить нельзя.

Это было на первую ночь возвращения из Алмазов в особняк, когда стало очевидно, что генералы не планируют глупостей и действительно готовы в какой-то мере сотрудничать с членами Революционного Комитета — а значит, игра в прятки может наконец завершиться. Веня проснулся без причины — болезнь перепутала ему ритм сна и бодрствования. Пробуждения сильно простуженного человека особенно тяжелы, горлу требуется прочистка горячим питьём, а скрипучего лакея среди ночи не дозовёшься, и Вене пришлось самому бродить в поисках спасения. Из-под двери кабинета графа торчал небрежный краешек света, не потянуть за который было бы странно.

Граф нашёлся не за столом, а на софе, и не перед документами, а с книгой — только книгу он не читал, смотрел поверх, опустив прямо на страницу руку с толстостенным стаканом твирова бальзама. Бальзам граф не слишком жаловал, в одиночестве же если и пил, то беззаботное шампанское вино, так что Веня неожиданно для себя даже задумался, стоит ли ему присаживаться рядом.

«Душа моя, я нынче не лучший собеседник», — честно предупредил граф. В нём не было низкого стремления окунуть другого человека в мутную лужу своих переживаний, а потому Веня только крепче вцепился в возможность его разговорить. Забрал у графа несложившееся чтение, пробежал глазами пару абзацев, с досадой признался себе, что не знаком ни с этой книгой, ни с самой её проблематикой. Граф не спал с хроникой деяний некой индокитайской династии, кажется, древней — внизу страницы мелькало упоминание о ещё не разгромленной Империи. Индокитайские имена и названия для Вени были бессмысленным набором символов, проскальзывали мимо сознания и отказывались сложиться в цельный сюжет. Да и сам нерв индокитайских сюжетов уловить отчего-то не получалось, чуждые моральные координаты лишь запутывали навигацию — Веня вряд ли смог бы без подсказки комментаторов отличить индокитайское благородство от индокитайской подлости.

Пришлось задавать графу самые пустые, самые наивные вопросы. Тот отвечал, но без обычного своего вдохновения, блёклым голосом, и нити неожиданных связей не протягивались от факта к факту, не сплетались немыслимым кружевом в голове. Граф, будто это и не граф вовсе, просто читал о неких внешнеполитических перипетиях времён расцвета Империи, о неоправданном вмешательстве Индокитая в войну Империи с росами, причиной которому были какие-то глубоко индокитайские соображения, глухие и тёмные, как вода их внутренних морей.

После очередного вопроса наугад граф всё же поддался.

«Хотел бы я и сам понять, что сподвигло их на столь убыточное предприятие, — затем, собственно, и обратился к этому труду. Он принадлежит перу полукровки из Фыйжевска, который провёл большую часть жизни по ту сторону Великого Канала и даже умудрился послужить каллиграфом при монастырской библиотеке, что, как вы понимаете, редкая удача для инородца… Впрочем, неважно, неважно… Всё равно я не пробился за ночь дальше второй главы, и это отнюдь не вина автора».

«Что же вас так гложет?»

Граф ещё немного побыл эталоном вежливости, виртуозно подыскивая ничего не значащие фразы, но в конце концов запас его светских оговорок был исчерпан.

«Это прозвучит недостойно, душа моя. Недостойно и мелко в свете вершащихся перемен. Я всего лишь сам себя утомил. Нынешняя публичность высосала из меня все соки — не в том даже смысле, что я устал от каких-либо дел, а… — он неодобрительно качнул головой, будто жалея, что не может себя же пристыдить изящной колкостью. — Знаете, накануне первого свидания Революционного Комитета с генералами мы с господином Гныщевичем всё не могли насытиться проигрыванием различных вариантов хода грядущей беседы — задавали друг другу риторические задачки уже той степени замысловатости, которая, положа руку на сердце, для наших генералов вовсе неподъёмна. Очаровательная, к слову, тренировка, после неё реальный разговор показался детской забавой».

«А господин Гныщевич, оказывается, репетирует свои триумфальные выходы», — хмыкнул Веня.

«Возможно, он решился на это ради меня. В любом случае, актёрствует он отменно — он, представьте себе, то и дело брался озвучить мою гипотетическую реплику, не забывая о нюансах интонаций и жестов. Всё говорил „ну, как у вас это обыкновенно бывает“, „как вы умеете“, „в вашей манере“… — граф ненадолго замолчал. — Не подумайте ничего дурного, душа моя, я благодарен господину Гныщевичу за наглядность его методик, да только чем дальше мы движемся, тем яснее предстаёт передо мной порченая природа происходящего. Да, хоть мне это и ничуть не приятно, но я изначально был готов разрешать трудности своим капиталом и своим именем — что естественно для человека моего положения. Однако же я не предполагал, что политический переворот в городе потребует от меня сделать инструментом ещё и свой образ. Теперь я будто бы каждый день затемно выхожу на рынок продавать своё лицо, интонации и жесты, манеры и шутки. Это обескураживает. Я не могу больше сказать ни слова в простоте, я вынужден взвешивать всякую реплику, выверять всякий взгляд, вздыхать только там, где это полезно для дела, сочинять себе капризы, чтобы замаскировать подвох, чтобы со мной и не пытались вступить в спор — „ведь это же граф Набедренных, противостоять его капризам бесполезно!“. О, я прекрасно вижу всю низость и весь эгоизм своих надуманных проблем. Мы ставим ультиматум Четвёртому Патриархату, мы подрываем торговые отношения с Европами, а я печалюсь о таких мелочах. Но что же поделать, если я перестал понимать, где я, а где тот самый граф Набедренных, чьи ужимки и выверты ума вьют верёвки из генералов, из капитанов вставших кораблей, глав важнейших институций и владельцев жизненно необходимых городу предприятий. Перестал понимать, есть ли вообще за неумеренной эксплуатацией персонажа сплетен я».

Поворот беседы, в котором Веня взаправду не мог бы найтись с ответом, был явлением столь редким, что растерянность его возрастала вдвое — к неловкости бестолкового молчания добавлялось изумление самим фактом этой неловкости. Хотя следовало бы признать, что знакомство с графом ставило под сомнение такую уж редкость явления.

Но что, в самом деле, скажешь человеку, не получающему ни малейшего удовольствия от выставления себя напоказ?

«Вот видите, душа моя, я и вас утомил, — грустно улыбнулся граф. — Приношу глубочайшие извинения, я не хотел причинить ни вам, ни кому бы то ни было ещё неудобства этой чепухой. Намеренно уединился с книгой, но никак не мог ожидать, что и с чтением у меня всё сложится столь плачевно. Едва ли не впервые в жизни не могу сосредоточиться на печатном слове, даже удивительно».

«Может, вам почитать вслух?»

«О, это уже подлинный разврат!» — отшутился граф и тут же сам себя одёрнул, отвёл глаза. Реплика для графа была совершенно обыденная, наверняка из тех, которую искусный в манипуляциях Гныщевич причислил бы к перечню «ну, в вашей манере».

Однако именно такого толка реплик в адрес Вени граф отчаянно избегал. Цветное стёклышко воспоминания исхитрилось и кольнуло промеж рёбер — то есть, конечно, никакого стёклышка не существовало, но укол вышел ощутимым: почему-то от простуды, пусть даже и тяжёлой, лихорадочной, своевольничало сердце.

Веня поморщился, но заставил себя вернуться в отведённую ему спальню, схватился за ожидавший на столике чай с цедрой и коньяком — он помогал унять на время жидкий хрип в лёгких. Рядом белел целый ворох орхидей, и только теперь Веня разглядел, что они вновь свежи, вчерашние совершенно точно успели подвять. Куда-то запропастился мундштук, и в том виделся злой умысел лакея.

«Веня, да не курите вы столько, пока у вас чудовищные дыхательные шумы! Потерпите хоть пару дней», — ругался при встрече Приблев, забывая свою нарочитую вежливость. Приблев не ругается из любви к ругани, из него не получается врач, зато среди врачей он вырос, он слишком стеснителен для советов не по делу — к нему стоило бы прислушаться…

Стоило бы, но мундштук с папиросой Вене дороже избавления от жидкого хрипа. Хозяин не дозволял курить просто так, подпускал к табаку единственно и исключительно в присутствии гостей. Человек удивительно устроен: многие настоящие тяготы можно перенести, не помыслив даже о жалобах, но выводит из себя всегда какая-нибудь мелочь. Запрет на выпивку без гостей благоразумен и ясен, выпивка толкает на буйство и утром непременно оставляет следы; ежедневный обыск на папиросы нельзя оправдать ничем — это всего лишь скучная, крохоборская радость того, кто зачарован собственной властью. Дорвавшееся до власти ничтожество непременно жаждет напакостить в чужую жизнь без проку, засунуть в свой карман ненужную горсточку чужой свободы, отобрать только для того, чтобы отобрать.

Вот и сейчас милостью лакея Веня вдохнёт дым не раньше, чем спустится к гостям. К гостям графа, а не к гостям — пусть лица наверняка будут на треть, а то и наполовину теми же самыми.

Ему не терпелось взглянуть в эти лица, но перед дверьми в большую гостиную промеж рёбер кольнуло опять: граф аплодирует чьей-то шутке, графа так угнетают скандалы.

— …Постойте, но это же как есть глумление! — раздался из-за дверей громовой клич барона Репчинцева. — Вы смеете предлагать мне софинансировать государственный переворот? Мне? Супруг моей сестры заседает в Четвёртом Патриархате, к тому же из всех здесь присутствующих я состою в наиболее близком родстве с Копчевигами…

— Всегда полагал, что именно почтение к родственным связям утягивает общество в пучины феодализма, — пробормотал граф.

— Печальная участь Копчевигов заставляет вас чувствовать себя пострадавшим? — светски осведомились из-за дверей, и Веня с трудом, только по деланному акценту, узнал секретаря господина Пржеславского. Кажется, его зовут господин Кривет.

А графу, выходит, удалось осуществить свою затею: он чаял собрать сегодня под своей крышей одновременно объедки петербержской знати и лиц, сопричастных образованию. Не самое, откровенно-то говоря, шокирующее сочетание, но предложение подсунуть аристократам мужичьё с метелинского завода несгибаемо кроткий граф вдруг забраковал. Он, конечно, против социального неравенства, но ратует за постепенность (читай: медлительность). Графу-де не нужны запуганные аристократы, он надеется на диалог, а с мужичьём благородную публику познакомит как-нибудь в следующий раз.

И опять Веня неохотно и молча признавал чужую правоту — всё ж таки с самого дня расстрела Городского совета первое событие, которое можно счесть приёмом. Надобно соблюсти хоть какое-то подобие приличий.

До чего же чужая правота тошнотворна.

Не дожидаясь лучшей минуты, Веня зашёл в большую гостиную.

— Душа моя, как неожиданно, что вы почтили нас своим присутствием! — заулыбался граф, подплыл, взял Веню под руку. — Знакомьтесь, господа, мой хороший друг — Вениан Валентинович Соболев.

В этом представлении — вроде бы вежливом, но не содержащем в себе и тени пояснения — весь граф.

Первыми Веня почувствовал взгляды тех, кому представлять его — тем паче по отчеству — было не нужно: натянулся воздух, вот-вот лопнет и захрипит рванью сорочки. Какое оскорбление, какая непочтительность к собравшимся — и какая неловкость, что выражение осведомлённости о роде Вениных занятий непременно очернит выразителя!

Веня до краёв переполнился пьяным злорадством: конечно, слухи о том, что третью грузовую верфь обменяли на живой товар, давно расползлись. Но где слухи, а где сегодняшние взгляды.

— Ох ты ж лешечки, оскопист! Настоящий? — грохнуло в натянутом воздухе.

— Представьте себе, — невозмутимо кивнул граф. — Есть многое на свете…

Вене потребовалось несколько тягучих секунд, чтобы осознать, кому именно принадлежит реплика. Заскорузлый старикан с живыми глазами наряжен был небогато, но и такого одеяния ему хватило, чтобы держаться кособоко и комично, демонстрируя отсутствие всякой привычки. Курил он какую-то эталонную дрянь, смердящую на всю гостиную, — усевшиеся неподалёку барон Репчинцев и граф Ипчиков кривились, но терпели.

Неделю назад, когда едва-едва подступились к дипломатии с Академией, граф грезил прожектом устроить туда лектором какого-нибудь совсем простого человека; говорил даже, будто есть у него один на примете — тот самый пропитчик с третьей грузовой, который ещё до листовок завёл с графом нечаянный диспут об отделении Петерберга от Росской Конфедерации. Под новым владельцем горбатиться он не захотел, собирался переходить на первую грузовую, но не успел — начались беспорядки. Почему, вопрошал граф, обучение в Академии доступно всякому, там не то что рабочий — портовый люд попадается, а преподавание разнообразия лишено? Ясно, сам себе отвечал граф, что преподавателям требуются особые знания и навыки, но хоть чуточку бы разбавить сию утончённую оранжерею! В рамках взятого на единение петербержцев курса.

Веня тогда к этому прожекту не слишком прислушивался — сам он был ещё с головой в лихорадке, оставшейся на память после казарм, да и граф подобные, а то и более сомнительные фантазии рассыпает обыкновенно горстями столь щедрыми, что во внимании ко всем порождённым им несуразицам нет нужды. Однако сегодня в большой гостиной присутствовал заскорузлый старикан с живыми глазами, смердящим куревом, отвратительными манерами и эмблемой Академии, заключённой в преподавательскую оправу чернёного серебра.

Граф — опять, опять — переиграл всех и каждого, но каким-то своим, не поддающимся разумению способом. Веня ведь твердил ему, что аристократов следовало бы стравить с заводским мужичьём, отобрав последнюю надежду на то, что и дальше всё будет в общем и целом по-прежнему. А граф увиливал, не хотел грубить в открытую, собирался начать с образовательных светил. И вот, пожалуйста: взял и назначил образовательным светилом несомненного представителя мужичья! Наверняка про себя полагает сей ход «компромиссом», хотя никакой это не компромисс, это сокрушительнейшая победа изворотливого графова ума не только над аристократами с одной стороны и Веней с другой, а над здравым смыслом как таковым! Победа талантливая, но наивная и лишённая всякого тщеславия, что задевает простуженное пространство промеж рёбер особенно чувствительно.

— Мне подойти поближе? Повертеться? Что-нибудь ещё? — умышленно отвергая благопристойность, вызверился Веня на заскорузлого старикана, чтобы вызвериться хоть на кого-то. — Пользуйтесь своей удачей, вряд ли вам ещё раз доведётся созерцать вблизи «настоящего оскописта».

Он думал указать старикану на неподъёмную стоимость такого зрелища, но жидкий хрип взбурлил в лёгких, своровал дыхание. За оборвавшиеся слова вдруг ухватился граф:

— Какая удача, что вы затронули эту деликатную тему, душа моя! Господа, — как ни в чём не бывало обернулся он к своим гостям, — я забыл упомянуть ещё одно нововведение, призванное оздоровить наше общество. Оно, конечно, плавает на поверхности, но не озвучить его было с моей стороны непростительной небрежностью. Да-да, в числе готовящихся декретов Революционного Комитета имеется и запрет на само существование сферы карнальных услуг.

Веня о таком запрете слышал сейчас впервые.

Кто-то презрительно хмыкнул, а заскорузлый старикан блеснул живыми глазами.

— «Кар…» — каких? Это бардаки, что ль, закрывать будете?

— Совершенно верно. «Бардаки» — любого характера, от оскопистских салонов до портовых клоак — это ведь явление, родственное наличию аристократической прослойки. Такая же в высшей степени несправедливая статическая структура неравенства.

Большая гостиная вмиг обмерла: будто обмерли под жалкой дюжиной знатных гостей даже кресла и диваны, затаились половицы мозаичного паркета, лишилась чувств люстра. Если бы она обморочно обрушилась, увлекая за собой лепнину, Веня ничуть бы не удивился.

И вновь невозможно разобрать, была ли последняя реплика виртуозной провокацией или же граф в действительности младенчески прост и, как и положено неразумным детям, ставит взрослых в тупик именно безоглядной прямотой суждений.

Как же Веня устал каждый час разгадывать графову придурь.

— О-хо-хо, — бодро пробасил господин Пржеславский, Академией приученный в любых обстоятельствах без фальши выводить мелодию покровительственного дружелюбия; впрочем, он-то не аристократ, нет у него причин бледнеть и неметь. — И чего вы только наслушались в наших стенах, ума не приложу! Намекаете на возможный переход к бессословному обществу? Мне прям неудобно вам в вашей же гостиной экзамен закатывать, но неужто сами не видите слабые стороны этой позиции? Господин Пунцович, — обратился он к незнакомому Вене субтильному человечку с круглой несоразмерной головой, — всё забываю спросить, вы ведь этому несчастному курсу современность читали?

Субтильный человечек всё вжимал голову в плечи, но такую, конечно, в плечах не спрячешь. Смотрел он при этом не в сторону шутника господина Пржеславского, а на его секретаря, господина, кажется, Кривета.

В адрес субтильного человечка Веня испытал прилив не слишком заслуженной благодарности: сам он провёл в Академии недостаточно времени, чтобы разобраться в её подковёрных дрязгах, вот даже в фамилии секретаря Пржеславского уверен не был. А ведь правда: этот, кажется, Кривет производит впечатление человека непростого. Говорит, опять же, с акцентом, причём деланным — подчёркивает неросское происхождение и отказываться от этой привычки в силу изменившихся обстоятельств будто не собирается.

Надо бы расспросить о нём — само собой, не графа. Лучше Мальвина, он префект и мыслит трезво, но, с другой стороны, он теперь увяз в казармах. Поэтому с, кажется, Криветом можно обратиться сразу к Гныщевичу. Веня сильно сомневался, что Гныщевич понимает в подковёрных дрязгах Академии, у него своих предостаточно, но «обратиться» тут значило отнюдь не «расспросить».

— Вы тронулись умом, — спокойно и устало заключил барон Репчинцев, глядя на графа.

— Что вы, как раз таки ум я держу в строгости едва ли не аскетической и регулярно подвергаю его гигиеническим процедурам, — мягко улыбнулся граф, но продолжил сквозь вздох: — Барон, Сургий Трифонович, не заставляйте меня указывать вам на очевидное. Вы барон, я граф, но наши с вами титулы суть плохая подделка с титулов европейских, происходящих из совершенно иного социального строя. На росской территории никогда не было монархии, все попытки её привить позорно провалились. Не может у нас быть того, что называется дворянским титулом, поскольку никогда не бывало двора.

— И вы считаете сию студенческую силлогистику аргументом? — барон Репчинцев спрашивал без прежнего возмущения, зато с какой-то осоловелой и равнодушной тоской.

— Восстановлением исторической справедливости.

— От палы не родятся ёлы? — встрял заскорузлый старикан.

— Благодарю за метафору, — кивнул ему граф. — Если вы, барон, отбросите свою ангажированность и беспристрастно разберётесь, кому и за какие заслуги были пожалованы титулы на заре…

Слева от Вени кто-то пробубнил себе под нос:

— Да кому какая печаль до того, что было «на заре»!

Веня скосил глаза и ощутил парадоксально умиротворяющий азарт: недовольный был графом Метелиным. Отцом другого графа Метелина и обладателем прав на метелинский завод, коему давно пора зваться гныщевичевским. Граф Метелин-старший вертел в пальцах неприкаянную папиросу и кривил безвольный рот, но внимания к себе не привлекал.

— …так что мы с вами, барон, в известном смысле самозванцы, несмотря на стоящие за нами вереницы именитых предков. Упирается эта вереница в изначальное самозванство на волне европейского вмешательства, — тем временем вещал граф.

— Вы не только самозванец, вы ещё и мошенник, — лукаво склонил голову господин Пржеславский. — Если уж пускаться в генеалогические изыскания, придётся вспомнить, что исконно росская знать существует — потомки воевод времён первой экспансии Империи. Многие из них преспокойно получили титулы нового образца от европейских просветителей. Не занимались бы вы этими подтасовками, граф. На любой факт найдётся опровержение или уточнение, которое всё испортит. Истлевшими летописями ничего не докажешь, поскольку доказать ими можно всё — что вашу правоту, что не вашу.

Веня в который раз посетовал на жидкий хрип в лёгких и благодаря ему возразил предельно сжато:

— Зато докажешь ружьями, к трактовке летописей прилагаемыми.

Все взгляды вернулись к нему — и это было правильно, упоительно и щекотало под кожей. И отдельно щекотало то, что часть взглядов отозвалась страхом.

Но в одном — конечно же, графовом — будто промелькнуло разочарование. Это тоже было правильно, хотя не щекотало, а глухо кололо промеж рёбер: хватит уже, сколько можно, пора бы и графу прозреть…

— А как же все заверения в том, что террор сворачивается? Как же речи о единении жителей Петерберга в благородной борьбе за особый статус? — рассмеялся в махровые усы крепко сбитый господин при очках. Вероятно, глава или просто именитый лектор какого-нибудь другого учебного заведения — Штейгеля или Корабелки, неважно.

— Обстоятельства переменчивы, — собрав весь внутренний шёлк и бархат, ответил Веня.

— Вы… вам хватает дерзости на угрозы! — всё-таки вскричал граф Метелин-старший.

Веня знал, что кто-нибудь непременно ринется сглаживать его дерзость, а потому надерзил сверх того как можно скорее:

— А вам — недальновидности возмущаться вслух.

— Что вы себе позволяете! Если в вас нет ни капли уважения к этикету, проявите хотя бы здравомыслие: я состоятельный человек с обширными связями, я нужен Петербергу, в нынешнем положении — буквально необходим. И вы — раз уж утверждаете, что за Петерберг радеете, — обязаны сознавать, как и с кем разговариваете!

— Стало быть, это вы нам угрожаете? — едва сдерживая веселье, уточнил Веня.

— Да! Да, в известном смысле, — напыжился граф Метелин-старший. — Я могу и отказать всем этим переменам в поддержке. Почему я должен её оказывать, если со мной беседуют в столь скандальном тоне? Это оскорбительно, это обнажает самую суть захвата власти в Петерберге…

— Простите, я не расслышал… «Захвата»?

— Наверное, я погорячился, — граф Метелин-старший помрачнел. — Так или иначе, я, да, могу отказать! Воздержаться. Сохранить нейтралитет.

— Конечно, можете, — быстро проговорил граф, который собрал сегодня объедки аристократии именно для того, чтобы воздержавшихся было как можно меньше. Чтобы добиться добровольного сотрудничества.

— Ваши швейные мануфактуры, — проигнорировал его слова Веня, обращаясь вновь к графу Метелину-старшему, — насколько я помню, уже внесены в план по переустройству производств на зимний сезон в условиях экономической самостоятельности Петерберга.

— Вот именно! И я не желаю слушать слезливые сказки о том, что простолюдины без моих мануфактур замёрзнут. Я желаю слушать учтивую речь и благодарности за содействие, за то, что я вообще принял приглашение на эту пародию на приём. Будьте любезны, думайте головой. Хотя я понимаю, вам непросто, в вашем салоне вас учили не этому…

Веня с превеликим наслаждением поведал бы сему раздувшемуся индюку правду о салоне, но вновь вмешался граф:

— Несколько противоречиво попрекать недостаточной учтивостью речей и тотчас прибегать к подобному риторическому приёму.

— Вы защищаете этого…

— Перестаньте, — неожиданно рыкнул барон Репчинцев. — Сцена безобразна вне зависимости от того, за кем останется последнее слово. Я бы предпочёл перейти к более существенным вопросам. В частности, как скоро появится возможность в деталях ознакомиться с упомянутым планом переустройства?

Граф тут же защебетал с угрюмым бароном Репчинцевым о переустройстве, попутно назначая ему свидание с Гныщевичем, а Веня удовлетворённо отметил, что свидание с Гныщевичем и графу Метелину-старшему обеспечить удалось. Значит, не зря он выволакивал себя из постели, дрожал под подогретой водой и пересиливал головокружение: прилюдный отказ от содействия Революционному Комитету, к тому же в столь скандальном тоне, является весомым поводом для тщательной проверки гипотетической принадлежности к тому самому заговору против Охраны Петерберга, за который совсем скоро поплатятся рассекреченные смутьяны.

Прочих смутьянов Гныщевич рассекречивал без малейшего смущения, ничуть не заботясь о том, что концентрация его конкурентов и недоброжелателей в их рядах на удивление высока. Но с графом Метелиным-старшим он недостойно самого себя пасовал, хотя тот мог в любую минуту возжелать вплотную заняться принадлежащим ему заводом. Вероятно, от такого исхода завод спасала лишь природная лень графа Метелина-старшего, но его лень — сомнительный гарант процветания Гныщевича.

Веня был уверен: к тому, кто поспособствует обретению гаранта более надёжного, Гныщевич обязан проникнуться симпатией. А симпатия Гныщевича — это, в свою очередь, уже плохонький, но шанс приглядывать за ним и так углядеть момент, когда он захочет продать всё то, чего должен добиваться Революционный Комитет.

Веня наконец позволил себе сесть, безмолвно угоститься у графа папиросой и отпасть от разговоров в гостиной. Нет, где-то на периферии слуха по-прежнему толпились все эти голоса — взбудораженные и апатичные, сомневающиеся и убеждённые, вкрадчивые и резкие, омерзительно знакомые и не выталкивающие из глубин памяти никаких гнусных ассоциаций — но голоса на некоторое время перестали его занимать. Он выбрал себе кресло, наполовину обернувшееся к окну, и вперился в щедрую зимнюю темноту. Декабрь уже наступил на Петерберг своей толстой подошвой, только поскупился пока что на снег, и оттого ветер пах скончавшейся от обморожения поздней травой. Дух зимы без снега тревожен и тем бодрит, собирает в кулак, а кого не соберёт — обморозит, как ту траву. Веню совсем не прельщала перспектива оказаться травой, он предпочёл бы быть птицей, собравшейся в кулак для изнурительного перелёта в тёплые края. В изнурительности его сомневаться не приходится, поскольку Венины «тёплые края» следовало искать не на карте, а в календаре. На той воображаемой календарной странице, которой будут соответствовать необратимые изменения всего, на что в принципе может упасть взор.

Если изменения окажутся в конечном счёте разрушениями, тем слаще будет их вкус. Вене противопоказано сладкое, но чёрную гнилую горечь внутри непрестанно надо чем-то заедать, иначе она сама рано или поздно закусит Веней.

Через полчаса забытья с открытыми глазами Веня с брезгливым любопытством обнаружил, сколь изменилась атмосфера в большой гостиной, стоило ему прекратить нарочно вызывать на себя внимание. Граф окончательно убедил в своей неизбежности барона Репчинцева, и теперь они спорили на одной стороне против господина Пржеславского; господин, кажется, Кривет отбрасывал хищную тень на графа Метелина-старшего, всё ещё негодующего, но в благоразумном немногословии; вечно напряжённый от поисков какой-нибудь выгоды граф Ипчиков на диво расслабился, завязав болтовню с заскорузлым стариканом — кажется, внутренне они насмехались друг над другом, но репликами перебрасывались к взаимному удовольствию. И все прочие гости раздробили гостиную своими камерными беседами, общий тон которых был скорее пытливым, чем напряжённым. Будто Петерберг в самом деле выживет в одиночку среди зимы под ответным взглядом Четвёртого Патриархата.

Взгляд Четвёртого Патриархата был поручен Золотцу — человеку, у которого вместо головы табакерка с выскакивающим потешным лешим. Голуби на чердак к его драгоценному батюшке прилетали бесперебойно, но столичные вести навевали на Веню скуку. Над ними морщил бледный лоб хэр Ройш, сопоставлял с какими-то имеющимися в его распоряжении документами, гадал и делал предсказания — чушь. Разве можно делать предсказания на основе одних только документов, ни разу своими глазами не посмотрев на людей, чьи действия надеешься просчитать?

Золотцевы послания твердили, что Четвёртый Патриархат о ситуации в Петерберге информирован из рук вон плохо, слухи о расстреле Городского совета полагает выдумкой деревенских ротозеев, застращавших почём зря нескольких важных господ, направлявшихся в Петерберг. Золотце писал, что и в Тьвери, и в Кирзани, и даже в далёком Фыйжевске объявление о налоге на бездетность всколыхнуло бедняков, а потому Четвёртый Патриархат смотрел на петербержскую смуту сквозь призму всех прочих волнений. Сквозь оную призму существенное отличие Петерберга заключалось лишь в том, что из остальных непокорных точек на карте примчались с докладом и просьбами об оказании помощи члены Городских советов, а Петерберг закрылся и молчит. К тому же остальные непокорные точки не столь принципиально важны для экономики и нежной европейской дипломатии, а Европы, конечно, уже задают неприятные вопросы.

Как только Революционному Комитету удалось наладить отношения с генералами, хэр Ройш, опираясь на Золотцевых голубей, убедил их отстучать на казарменном неперерезанном телеграфе скупой отчёт. Отчёт бесстыже врал о массовом исходе петербержцев на территорию Грузового порта, где, как известно, законы Росской Конфедерации не соблюдаются с особенным нахальством. Ошеломительный прирост портового населения толкнул коренных обитателей Порта на решительные шаги, а какой породы эти люди и их шаги, не секрет ни для кого. Охрана Петерберга якобы была вынуждена принять самые экстренные меры для удержания ситуации под контролем. Четвёртый Патриархат на такие телеграммы ответил ворохом упрёков и требований, но все они хэру Ройшу пришлись по нраву — Веня своими ушами слышал, как он напевал под нос какую-то безделицу.

Вчера же, расшифровав голубя, хэр Ройш застыл в непосильных раздумьях, зато Веню вести Золотца впервые позабавили. Тому удалось разнюхать, что нынче обсуждали в Патриарших палатах действительно встревоженным шёпотом — и далеко не все их уважаемые обитатели, а лишь самые весомые.

Оборонительная Армия всем составом разыскивает на Южной Равнине таврского вожака Хтоя Глотку, самого молодого и самого кровавого лидера сопротивления. Разыскивать его, как объяснял Золотце, — привычная форма досуга Оборонительной Армии, но именно теперь есть основания полагать, что Хтой Глотка от Южной Равнины и впрямь далеко — его отряд головорезов в течение целых трёх месяцев так и не отомстил за пленение какой-то другой значимой таврской фигуры.

Представить, зачем бы Хтою Глотке могло понадобиться путешествие в Петерберг, весомым людям легко до чрезвычайности.

Золотце в таврского вожака не верил, но рекомендовал немедля воспользоваться разыгравшейся тревогой Четвёртого Патриархата, тем более что легенда о петербержской смуте уже содержала в себе сваливание вины на Порт. Где Порт — там контрабанда, а где контрабанда — там естественно оказаться молодому и кровавому лидеру таврского сопротивления. Хэр Ройш вчера так и не вышел из грозовой тучи своей умственной работы. Веня же, вернувшись вместе с графом из Алмазов в особняк, заперся в спальне и хохотал до слёз.

Курс на независимость от Европ, говорите? А на союз с Южной Равниной у вас духу хватит, господа Революционный Комитет?

Особенно хорошо смотрелось сообщение о таврском вожаке, зашифрованное по книге мистера Фрайда — перед спешным отъездом Золотца выбор пал именно на неё: переводной тираж невелик, поскольку мистер Фрайд этот свой труд разлюбил и едва ли не сам скупил большинство экземпляров, и трофеи остались разве что у студентов Академии, заставших прибытие светила.

Веня, прогоняя марево нездоровой дремоты, обнаружил светило совсем рядом, в обществе графа и незнакомого шумного толстяка из института Штейгеля.

— Не вздумайте ссылаться на меня в своих построениях, — холодно огрызнулся мистер Фрайд на толстяка.

Толстяк отмахнулся и подхватил графа под руку:

— Гений не в духе, но, между нами, откуда всё-таки орхидея? Я, знаете ли, впервые разглядев её на йихинских студентах, весь день потом потешался. — Граф вежливо приподнял брови, и толстяк застрекотал дальше: — Не разыгрывайте меня, я ни за что не поверю, что человек вашей эрудиции не припомнит ни единого пассажа из… Ну же, граф, Шарль Дарвен, «О безнравственности орхидей». Это ведь шедевральная работа, скорее философская, нежели биологическая!

— Тогда уж это поэзия, — улыбнулся граф.

— Вот! Сознались-таки, что сами учитываете — не при мистере Фрайде будет сказано! — фрайдистский смысл избранного символа.

— Будьте любезны, — подкрался к ним граф Ипчиков, — разъясните тогда и для тех, кто бесконечно далёк от ботаники.

— Это уж смотря насколько вы далеки, — толстяк довольно хохотнул. — Вам азбучные вещи про механизмы опыления раскладывать по полочкам необходимо? Нет? Тогда следите за рассуждением: нормальный цветок кормит опыляющее его насекомое — нектаром и пыльцой, к коим насекомые и стремятся. Это, конечно, затраты для организма растения, но получается равноценный обмен, взаимовыгодные и взаимоприятные отношения. Орхидеи же не таковы: у них в шпорцах нектара попросту нет! Зато у них есть бесчисленное множество собственных приспособлений для привлечения насекомых, которые выгодны орхидее и невыгодны опылителям. Невыгодны, но привлекательны для них, понимаете? В частности, орхидея способна выделять раздражитель, стимулирующий у насекомого поведение, характерное для спаривания. Более того, визуальные и тактильные раздражители для попавшихся на уловку тоже наличествуют, а нектара — нет. Да и настоящего объекта для спаривания нет, один цветочный мираж. А главное, что одним таким сомнительным актом насекомые удовлетворить свой половой инстинкт не могут и изрядно отвлекаются от жизнедеятельности, в которой для них есть польза и толк, ради несуразных сношений с орхидеями.

— Буквально притча, — покачал головой граф Ипчиков, — о растрате жизни на ложные идеалы.

— Но что принимать за идеалы подлинные? — вынужденно вздохнул граф. — Если «пользу» в значении неотступного осуществления вековечного алгоритма, то конечно-конечно. А если не пользу… С чего вы взяли, что эти насекомые заслуживают жалости? Казалось бы, крохотная, трагически безмозглая тварь — а и та может сбросить оковы необходимости и ненадолго выпасть из уготованного ей круговорота. Представьте себе: насекомое — и вдруг становится свободным.

— Мы всё ещё говорим о политике? — сумрачно усмехнулся мистер Фрайд.

— Политика всё же утомляет, утомляет невероятно! — граф Ипчиков с наигранной беспечностью ответил за графа. — Прошу извинить мне моё малодушие, господа, но наша петербержская политика видится мне сейчас такой, какой в романах описывают войну. И знаете, я совершенно не готов размышлять о войне круглые сутки, я хотел бы хоть немного отвлечься на мир. На какие-нибудь — да любые, любые! — дела, которые вернули бы в мою душу мир и, хе-хе, в мир мою душу. Что-нибудь простое, радостное и светлое — как детишки или свадьбы. Граф, Даниил Спартакович, — закончил он фальшивое предисловие, — так и не собрались жениться на моей Вишеньке?

Граф одарил его задумчивым взглядом.

Веня, по-прежнему слушавший их со своего приоконного кресла и до сих пор внимания ничем не выдававший, всё-таки фыркнул вслух.

Вот же пронырливый болтун! Не можется ему от размышлений о войне и политике, как же — будто желание всучить графу его Вишеньку не политика и не война. Поверил, выходит, в перспективы революции в Петерберге, раз надеется обезопаситься, породнившись с членом Революционного Комитета аристократического происхождения.

До чего же все они примитивные существа, хуже тех самых насекомых.

Промеж рёбер кольнуло так, что Веня непроизвольно закусил губу.

— Что я слышу! — подошёл тем временем граф Метелин-старший. — А ведь клялись, Саврас Вальевич, что ваша Ависенья Саврасовна обещана моему Сашеньке.

— Господа, — громче привычного позвал граф, но не столько даже графа Ипчикова с графом Метелиным-старшим, сколько всех, кто его услышит, — господа, я всё не любопытствую и не любопытствую, а стоило бы. Скажите, господа, в грядущую субботу вы намереваетесь слушать «Кармину Бурану»?

На другом конце гостиной господин Пржеславский неудачно скрыл смешок папиросой и зашёлся в кашле.

Всегда серьёзный до пасмурности барон Репчинцев не сдержался:

— Даниил Спартакович, не заставляйте собравшихся разочароваться в вас так скоро. Какая «Кармина Бурана», о чём вы толкуете? Это нелепо: город переходит на самообеспечение в начале зимы, а вы о Филармонии! Да даже если и о Филармонии — наш оркестр с самого расстрела не даёт концертов.

— В том-то и дело, — в искреннейшей печали кивнул граф. — С самого расстрела, сезон даже не доиграли. Но в грядущую субботу исполняют «Кармину Бурану», я уже переговорил со всем руководством по четыре раза.

— Вы невозможны! — наплевав на этикет, хлопнул себя по лбу барон Репчинцев. — Вы решительно невозможны. Сами ведь с час назад столь пламенно вещали о том, что всё чрезвычайно серьёзно, что в Петерберге революция…

Веня смотрел на графа и впервые в жизни чувствовал солидарность с этим чудовищным скотом, бароном Репчинцевым. Кто бы мог подумать. Заикнись кто о подобном повороте ещё летом — Веня бы испепелил предсказателя на месте.

— Революция, да… — пробормотал граф и потянулся к колокольчику, на звон которого приволакивался старый лакей Клист. — Действительно, у нас же революция. Шампанского!

Глава 48. Этот снег никогда не растает

И ведь выдумали тоже словечко — «революция». Словечко имперское, да и в самой идее ничегошеньки росского нет; у росов оно всегда само, так сказать, преобразуется, как на волнах или посевах — вырастает новое из старого, и не нужно никаких резких движений. Ан поди ж ты, экая оказия: ежели уж назвался Революционным Комитетом, будь добр проследить, чтоб в городе именно она, революция, а не жалкий какой переворотик или, того хуже, волнения.

Хикеракли шмыгнул носом, и солдат ему сочувственно улыбнулся. А то как же. Зима — она у всех одна, в шинели ты али без шинели.

Зимний тулуп Хикеракли хранился где? Уж конечно, не в общежитии, где комнатушка два на два. В хозяйском доме тулуп хранился. И кто б в этот дом помешал Хикеракли зайти, кроме самого Хикеракли, да и того пуще — весь же город к услугам своих славных освободителей!

А всё равно мёрз в осенней кацавейке, разве только бальзамчик и согревал.

— Сперва тащит, потом морозит, — пожаловался Хикеракли казармам, — никакого к личности уважения.

— У них дела, — охотно откликнулся солдат, — день такой, сами понимаете.

— «У них» — это ты, брат, почтительно… Что же, к ним уже по старой дружбе не пущают, а едино только по вызову?

Солдат развёл руками — сам, мол, понимаешь, брат. То есть это, «понимаете». Уважение-то к Революционному Комитету не проявить — дело дурное. А за что уважение? Даже и за аресты ведь другой Комитет отвечает, даром что рыла в нём те же.

За исключением их.

Бати-светы, осенило вдруг Хикеракли, да «Революционный Комитет» ведь он сам и придумал! А в голове почему-то сложилось, будто Венино словцо — да словцо Венино и есть, только у него были… как это… «Дети Революции», во. Он, значит, революцию в город притащил.

И куда смотрел граф? Смотрел бы куда надо — обошлись бы скромным переворотом.

А Веня это всё со злобы одной. Да ему и есть, видать, на что злобствовать, тут интерес в другом: отчего таким не-три-ви-аль-ным образом? Нет бы повесился или убил кого! Так надо ведь воды намутить, каши наварить, комитетов насоздавать. И чтоб всё кругом носилось, как листья осенние. Нешто ему мерещится, что вокруг него носится?

А может, и вокруг него. Вопрос, кто подле чего вьётся, — он же всегда, что называется, субъективный.

Дверь в казармы наконец-то хлопнула, и сквозь серенький пар из собственных рта и носа Хикеракли разглядел Мальвина в строгом пальто, со спины достаточно похожем на шинель, чтобы не быть случайным. Вот тоже человек — не человек, а с рождения портрет достойного предка в фамильной галерее. Плечом Хикеракли почуял, как солдат за ним выпрямился — не навытяжку, но так, по приличиям чтоб.

Мальвин им обоим вежливо и равнодушно кивнул.

— Через город — по Конной дороге, потом по Большому Скопническому, — сообщил он солдату. — До здания Городского совета, разумеется. Процессия отходит через, — покатым движением выудил из кармана часы, — пятьдесят три минуты. Будьте, пожалуйста, на месте в срок.

Или вот ещё словечко — «процессия». Торжественное такое, красивое.

Все-то сегодня слова Хикеракли удивляют.

— Да вы идите, — подпихнул его в спину солдат, — меня ж не отпущали, я и не знаю, мне бежать или как. Тут, конечно, недалеко…

А до каморки между Западной и Южной частью — того ближе.

Хикеракли-то надеялся хоть внутри согреться, но коридор был вымерзший, ненатопленный. Они изволили обитать в одном из старых бараков — из тех, что просятся на снос, да ни у кого рука не подымется рушить кольцо. По внутренней, городской стене тянулись окна — доска на доске, а между ними — заиндевелые стекольные уголки. По стороне же внешней шли двери, и лишь перед одной горела тусклая лампочка. Пол был засыпан пылью и грязью, притоптанными посерёдке ногами бесчисленных солдат.

Роскошно устроились, только гобеленов не хватает, но это оно по первости, вы уж не серчайте.

Когда Хикеракли дёрнул на себя дверь, первой ему в глаза бросилась пустота. Тощая ширмочка в углу, стол, стул, ещё одна лампочка в жестяном плафоне, ещё одна изморозь на окне. Ни коврика какого завалящего, ни картиночки на стене, ни даже раскиданных бумаг несомненно важного вида. Одни повсюду сплошные доски.

На досках стола лежал обрез — кажись, так ружьё наполовину отпиленное называют. Над обрезом стоял Твирин. На плечах у Твирина висела шинель, на лице наблюдалась почти настоящая бородка, а над бородкой снова как будто бы начинался обрез. По крайней мере, ежели б кто попросил Хикеракли описать, как такое лицо называется, он бы нечто в этом духе ответил.

Шинель. Так, кажись, пальто солдатское называют.

— Гражданский Хикеракли по вашему указанию прибыл! — мягкие сапоги отказались молодецки щёлкнуть каблуками, так что пришлось заместо того пониже поклониться.

Твирин вздрогнул.

— Из постельки ваши мальчики меня под белы рученьки вытащили, — заунывно пояснил Хикеракли, — да вот аккурат сюда и приволокли. Сам Твирин, говорят, видеть меня желает. — Он ещё раз промчался глазами по комнате, но цепляться взгляду было не за что. — Нуте-с, извольте.

Твирин отрывался от обреза неохотно. Оно и понятно, штука увлекательная: было ружьё, а теперь от него как бы только половина осталась. Тут, конечно, подойти надо обстоятельно, всячески осмотреть. Большое дело впереди, работа немалая — никак нельзя душевно не приготовиться.

То За’Бэй, то Скопцов, а то и кто-нибудь другой — все твердили, что выглядит Твирин паршивенько: мол, малюет из себя фигуру, что называется, героическую, а сам употевший и воняет тоже не кондитерской выпечкой. Но сегодня он к торжеству принарядился со всем тщанием. Умылся, выбрил щёки, новую рубаху сыскал. Натянул солдатские сапоги. Чистенький, иными словами, был да свеженький, как покойник.

— Будь добр, не шути не подумавши, — потребовал у обреза Твирин. — Вдруг у меня — или не у меня — ум за разум зайдёт, покажется, что в самом деле «приволокли» и «под рученьки». И кому-нибудь за вольности аукнется.

— Так то ж эффект, как говорится, неожиданности, — хмыкнул Хикеракли. — Растормошили меня тёпленького, трясут-трясут, а я всё никак в толк взять не могу, чегой-то они хотят, какой такой Твирин и зачем бы ему мной интересоваться.

Тот намёк, что больно уж господин Твирин споро старых друзей позабыл, мимо цели прошёлся со свистом. Цель всё не могла на своё ружьишко никак наглядеться, пялилась да пялилась, прям обида брать начинала: раз уж позвал, то и говори, нечего тут!

Ну и заговорил. Помялся слегка, вдыхая побольше, и тряхнул заготовленно головой:

— Хикеракли, я интересуюсь тобой по делу. Конкретный состав Временного Расстрельного Комитета — случайность. Ты не видел переговоров с генералами, но тебе наверняка пересказывали в лицах. Так вот: состав этот не кажется мне оптимальным. Я предлагаю тебе присоединиться, — Твирин сделал короткую паузу. — Сегодня же.

Заговорил он рублено, поспешно, почти затараторил, и пауза вышла куцей. Вот же, однако, штука: форма сего высказывания Хикеракли удивила, потому как с чего бы Твирину, коего солдаты аж за глаза во множественном числе кличут, перед кем бы то ни было в этом городе тараторить? Да, форма удивила, а вот содержание почему-то — ничуть. Будто он заранее знал и даже предугадывал. Но не знал ведь? Не знал, конечно.

Однако же над тем, зачем бы его вдруг вызвал к себе нынче Твирин — впервые со дня расстрела Городского совета, впервые с момента признания Революционного Комитета генералами, впервые с основания Временного Расстрельного Комитета — так вот: не ломал себе Хикеракли голову над тем, почему вдруг Твирину понадобился. Тот же никогда ничего не просил, а даже отказывался — ну или, скажем так, отводил любые щедрости в сторону презрительной рукой. А теперь позвал — что-то ему, значится, потребовалось, какая-то помощь.

В делах своих некоторое участие. Кого за участием звать, как не Хикеракли, первого в Петерберге всякому помощника?

— Мне? Ко Временному Расстрельному Комитету присоединиться? — Хикеракли вытащил из кармана крошечный золотцевский револьвер, подкинул, против воли поймал и тут же показательно уронил. — Да вы что, ваше благородие, я и обходиться-то со всем этим не обучен. Эдак как бы чего не вышло, глядишь, помрёт ещё кто.

— Обучен с самых детских лет, чем ещё пару месяцев назад беспрестанно похвалялся, — раздражённо отрезал Твирин и наконец-то развернулся. — Барон Копчевиг владел, в числе прочего, охотничьими угодьями. У него даже супруга с ружьём управиться в общем-то могла.

— Ружьё, господин Твирин, такая штука — тут ещё поучиться надо, чтоб с ним не сладить… А ответ мой — нет.

Господин Твирин, будто дурачок какой, ответа не понял, растерянно захлопал светлыми ресницами.

Чего ты хочешь, господин Твирин? Чтоб уж непременно все хорошие люди руку в кровушку окунули? Али это подарок такой от щедрот твоих невообразимых? Был бы ты, господин Твирин, Гныщевичем — был бы подарок. Оно ведь ясно: положение, уважение, приложение бурной молодецкой силы. Бояться, опять же, будут. Но ты-то не Гныщевич.

Тебе ведь нельзя тем помочь, в чём ты просишь помощи. А чем можно, ты не знаешь.

И, что паскудно признавать, Хикеракли тоже не знает.

Твирин же снова отвернулся, скользнул пальцами по обрезу, сделал вдоль стола пару нерешительных шагов, подбирая аргументы. Даже странно как-то: не обиделся, не выгнал резким движением прочь, а надумал уговаривать, сочинять доводы. Нахмурил брови, будто опять не Твирин он, а обычный Тимофей — слегка сбитый с толку, пристыженный, но из высокомерия и упрямства не желающий сдаваться.

Изменился он тоже странно: вроде совсем другой человек, а вроде бы и тот же самый. От какого ненормального и даже противоестественного сочетания к Хикеракли в голову вдруг полезли мысли — будто бы не его, хикераклиевские, а чьи-то чужие.

Препаршивейшие мысли ему в голову полезли.

— Кого из них ты убил? — тоже несвоим, тихим голосом спросил он.

Твирин оглянулся всё так же рассеянно, нахмурился пуще прежнего — с недоумением. Потом разом весь заиндевел.

— Что, прости?

— Да нешто так сразу в привычку вошло, что и не оберёшься? — усмехнулся Хикеракли, сам в себе злобу какую-то ощущая. — Ходит по городу сплетня, будто весь переворот начался, когда какой-то парень из гражданских кокнул одного из членов Городского совета. Слыхал?

На это Твирин тоже по-своему озлобился, но не наружу, а внутрь.

— А, — в пространство ответил он. — Да, в городе наверняка слухи чрезвычайно туманные, но у тебя же столько приятелей среди Охраны Петерберга. Неужели до сих пор не уточнил у очевидцев, раз уж это имеет значение?

— Не уточнил, — Хикеракли посмотрел ему прямо в лицо, — потому что имеет.

Он ожидал… ну, понятно, ожидал правильного ответа. Или неправильного, если Твирин не барона пристукнул, а кого другого — вот бы комедия вышла. Ожидал, что Твирин отвечать не станет или, может, выгонит.

Не ожидал Хикеракли, что Твирин опешит.

— Имеет? — в ужасе шепнул тот.

Да как же не иметь? Или в этом городе кто до сих пор не выучил, что любил Хикеракли хозяина своего, в самом деле любил, настоящей человеческой любовью? Ты чего, господин Твирин, так изумился-то?

Ты потому изумился, что выяснить, кого тогда первым прикокнули, и в самом деле труда не составляло, однако же Хикеракли этого делать не стал. Потому как дырки в затылке у всех различаются, но тела-то на ступенях лежат совершенно одинаково, и плевать хотела история, кто туда в каком порядке приземлился. Не в этом же дело, а едино только в том, чего ты, господин Твирин, раньше не понимал, а теперь, кажется, угадываешь.

Как вот это, в котором дело, назвать, Хикеракли не знал, а потому расхохотался:

— Да ну нет, конечно! Шучу я, шучу, леший! Трупики — они все одинаковые, все холодненькие, это я и сам себе говорил. Ну заварил ты кашу, ты хлопнул барона, не ты, что с того переменяется? Ни-че-го-шень-ки. — Он всмотрелся в Твирина так, будто тот и впрямь не расстреливать, а расстреливаться сегодня надумал, и прибавил куда тише: — Верно ведь, Тимка?

Тимка весь задрожал. Хикеракли уж и сам не рад был, что спросил. Вроде бы оно и важное, даже самое важное, а в то же время — не надо ему, всё утро свой обрез изучавшему, за полчаса до большого дела дрожать, никуда это не годится! Этих, которые на ступенях, уже не вернёшь, а революцию ещё попортить можно — ей только дай волю, революции-то.

— Да. Или… Не знаю, нет, понятия не имею, — нервно забормотал Твирин, не поднимая глаз и не зная, куда деть руки. — Я не предполагал, что кого-нибудь, как ты выражаешься, «хлопну». Это же нонсенс, кто же мне даст, так просто не бывает! Я вообще ничего не предполагал, просто там, в этом треклятом внутреннем дворе буквально в воздухе висело, что солдаты рады такому повороту: Городской совет — и у них, почти что в кандалах, вот сейчас возьмут под стражу и в камеры поведут как предателей интересов Петерберга. Их созвали, обманули срочным совещанием, но командование само не понимает, можно или нельзя, что будет дальше, отдать приказ никто не решается. И, конечно, в Городском совете не все поголовно дураки, нашёлся один хороший оратор, который пытался уладить. И если бы уладил — всё бы закончилось. Рассыпалось бы. Наверное…

Так бы он и частил этой исповедью до вечера, все б расстрелы проворонил. Ну и что Хикеракли оставалось делать? Он решительно шагнул к несчастному главе Временного Расстрельного Комитета (главе-главе, уж не сумлевайтесь), схватил его за плечи и хорошенько так тряхнул. Твирин пискнул и заткнулся.

— Если вы, ваше высокопревосходительство, продолжите языком махать, вам потом за откровенность станет стыдно. Совестно станет-с. По какому поводу вы — с вашим-то остроумием — ещё и меня расстреляете, чтоб не трепал и чтоб в глаза не смотреть. — Хикеракли обнаружил под пальцами погоны, и пальцы как-то сами собой сползли. — Помнишь, Тимка, я говорил, что превыше всего почитаю свободу? Так вот: превыше. Почитаю. И не для того я её почитаю, чтоб во всяческие комитеты вступать, пусть бы тебе и казалось, что за правое дело. Я, Тимка, пока твой солдатик меня сюда волок, думал попросить, чтоб ты хэра Штерца не расстреливал. Он больной старик, ему ещё неделька в казармах — сам помрёт, зачем унижать к смерти? Но теперь я тебя просить об этом не буду.

— Почему? — одними губами проговорил Твирин. Твирин, нарисовавший себя дорогими европейскими карандашами, у бароньей дочки такие были, двести цветов в коробке; красиво нарисовавший, ага, спору нет, да бумага попалась паршивая, и на празднично выбритых щеках — сплошь порезы, потому как сколько он прежде раз в жизни брился, а? Два? Четыре?

— Потому что ты мне не откажешь.

— И тогда всё закончится. Рассыплется, — эхом откликнулся Твирин.

Вот какого лешего Хикеракли это делает? Ах да, он ведь себя об этом уже спрашивал, когда таскал Тимофея Ивина за ручку по всяким людям и местам занимательным, чтобы тот хоть немного развеялся. Из вредности, видать. Ах, мол, не хочешь радоваться? Ужо я найду на тебя управу, подлец, принудить и заставить сумею!

Да только разве не вышло вот сейчас, что он в угоду этой вредности положил хэра Штерца?

В дверь робко постучали, и Хикеракли мигом отпрыгнул на добрых два шага, будто занимался тут чем непристойным. Хотя непристойным и занимался — погоны вон марал самому Твирину, а он всё-таки во множественном числе, негоже.

— Пора б уже идти, э-э-э, Твирин, — проблеял из-за двери всё тот же несчастный солдатик, — время.

«Э-э-э, Твирин» кивнул; сообразил, что за дверью кивка его не видно; прочистил горло; велел подождать минуту и принялся что только не отряхиваться. Засуетился весь, и эти его резкие, несоразмерные движения дело того сильнее усугубили, так что Хикеракли пришлось себя за руку поймать, дабы не поправить мальчику шинельку.

Но потом мальчик снова увидел обрез, и обрез снова увидел мальчика, и Хикеракли — ну а что Хикеракли? На выход пошёл Хикеракли. У Твирина свои прихлебатели имеются, а он свободный человек, куда хочет, туда и пойдёт. Он же не шваль городская, на расстрелы пялиться.

Но перед выходом Хикеракли всё же разок обернулся. И увидел белое, как у всех рыжих, только даже ещё белее лицо. Как из снега, можно сказать, вылепленное. У Твирина даже пар изо рта не шёл — и восьми пядей во лбу не надо, чтоб понять: затаил дыхание, орудие труда своего созерцаючи, но показалось, что это у него просто температура тела тоже, как бы это, снежная.

Этот снег никогда не растает, бессмысленно подумал Хикеракли, выбираясь из казарм.

С неба сыпало — впервые за год сыпало не обманно, по-ноябрьски, а в самом деле, и на промышленных структурах, ползших в город сразу за бараками, водрузились могучие шапки. Настоящая зима пушисто щекотала лицо, ухватывая город лапами той специальной тишины, какая при одном лишь первом снеге и бывает. Воровала она не только звуки, но и направления — как иначе объяснить тот факт, что в конечном итоге ноги всё ж таки привели Хикеракли не на вольные его четыре стороны, а на площадь перед Городским советом?

Там пока зевак собралось немного, хоть и было всем заранее объявлено. Но арестантов — вот тоже дикость — вели в цепях по городу, и те граждане, кому жаждалось, так сказать, зрелищ, наверняка процессию сопровождали. Хикеракли примерился было к фонарному столбу, но почему-то ему туда лезть не захотелось. Член он Революционного Комитета или мальчишка какой?

А заливал-то, заливал, что в комитетах никаких состоять не хочет.

Постепенно на площадь начали стекаться люди, а вместе с ними текло и нервическое какое-то возбуждение, но Хикеракли было лень в него вникать. На волосы и плечи ему насыпало, и под этой мантией он чувствовал себя очень толстым, неповоротливым, даже солидным — стоял бы себе под столбом и стоял денька эдак два-три.

А потом, как-то незаметно, объявился и Временный Расстрельный Комитет. Без арестантов объявился — арестантов, как быстро разнеслось по площади, проволокли чёрным ходом в «Петербержскую ресторацию», дабы выводить уже оттуда. В «Петербержскую ресторацию» — заведение шикарное, где только городские сливки и сбивались. Самое оно для расстрельничков.

На трибуну, возведённую у здания Городского совета, но не на ступенях, чуть сбоку, первым взошёл Твирин, вслед за ним — всё такой же равнодушный Мальвин. Гныщевич нацепил под распахнутое пальто ослепительно-красную рубаху и поминутно тряс головой, избавляясь от снега на шляпе. Плеть непривычно улыбался. Тор-жест-во.

Рядом с Временным Расстрельным Комитетом на трибуне скромно примостился граф Набедренных со своим Веней, а вот генералы подниматься не стали. Оно и понятно: конные люди, куда им ещё на трибуну. Встали от неё слева, боком. Эдак и не разберёшь: то ли они с людьми вместе за действом наблюдают, то ли вместе с Временным Расстрельным Комитетом временно расстреливают.

Солдаты выстроились, образовав до «Петербержской ресторации» зеленоватый коридор.

Площадь умолкла сама собой.

Бегло переглянувшись с Твириным, Гныщевич вспорхнул к засыпанному снегом микрофону с видом самым что ни на есть завзятым — будто только тем всю жизнь и занимался, что приговоры зачитывал. Улыбнулся площади точно музыкант, того и гляди сейчас запоёт. Пока Твирин бледнел да промораживался, Гныщевич, наоборот, пуще прежнего расцветал.

— Уважаемые господа и дамы, messieurs-mesdames! — разнёсся по динамикам его звонкий, из-за микрофонной аппаратуры вовсе незнакомый голос. — Повод, собравший нас сегодня здесь, печален, но в то же время и радостен. Больше радостен, чем печален. Поскольку, господа и дамы, революция в Петерберге — это лучшее, что произошло с Росской Конфедерацией за долгое, долгое время. Да, лучшее! А путь к лучшему всегда épineux… тернист он, путь. Если вас много лет приучали жить в грязи, умываться бывает зябко, — Гныщевич картинно поёжился, вызвав у площади смешок.

Поразиться можно, сколько праздничного интереса наблюдалось на лицах. Али они не догадываются, что, невзлюби тот же Гныщевич кого из них, стояли бы сейчас в «Петербержской ресторации», ожидали сигнала? Нешто радости, что их самих не задело, для этого торжественного чувства достаточно?

Но на лацканах то тут, то там мелькали белые хвосты орхидей — в основном сложенных из бумаги, однако же порой и вышитых, и настоящих даже. Это не зеваки, привлечённые зрелищем, так сказать, экзотическим. Это всё люди, которые, может, и сами-то от ружьишка в руках бы не отказались.

— А кое-кто в старых порядках пригрелся, — продолжал свои климатические метафоры Гныщевич. — И вы понимаете, господа и дамы, в чём беда? Не в том ведь, что им эти налоги нравились, это устройство нравилось. Non! Нравилось им сытно жить, и ради собственного благополучия они только и рады были изобретать ухищрения, чтобы из вас подарочков повыбивать. Зачем делать жизнь других лучше, когда в своей всё хорошо? Но и это ещё не конец, ce n'est pas le tout. Когда Революционный Комитет и Охрана Петерберга решили вас освободить, нашлись те, кому хватило наглости воспротивиться!

Гныщевич картинно умолк, и возле «Петербержской ресторации» обрисовалась некоторая возня. «Выводи!» — разобрал Хикеракли. «А что, пора уже?» — «Выводи, говорю!»

И смертничков, приговорённых-то, вывели — первую, так сказать, порцию. Вывели усталых, вялых каких-то, вот как сам Хикеракли; в обычной своей одежде, где мелькнул даже мундир корабельного капитана, разношёрстных, но в то же время одинаковых, измятых, запылившихся. Смерть всех равняет, говорят? Уж конечно, все эти бредни про «умереть достойно» Хикеракли совершеннейше не тревожили, но в то же время он и не ожидал такой вот буквальности. На одном хороший пиджак, на другом какие-то обноски, у третьего и вовсе фрак с петлицей, однако же все они — равно серые.

Что ж они идут-то так покорно, не кричат — не вырываются? Арестанты были сцеплены наручниками в единую человеческую колбасу, но синяков да ссадин на них не наблюдалось — могли бы и побунтовать. С площади тянулись сотни любопытствующих шей, вот же время хоть что-нибудь сказать, оправдаться!

«Я не виноват, я же не виноват», — прочитал Хикеракли по губам одного из арестантов. Того самого, во фраке с петлицей, в запонках — ба, да ведь это же граф Метелин-старший! Да ведь он-то трусливый и глупый, он-то чем не угодил? Волею несчастного случая оказался владельцем собственного завода?

И никто на площади не верил, что этих разных, затравленных людей сейчас по одному в холодной совести перебьют. Это Хикеракли нутром, так сказать, чуял. А сам — верил. Верил, конечно.

Первый в колбасе — импозантный, несмотря на измождённость, мужчина с обвисшей хитрой стрижкой — вдруг завопил нечто нечленораздельное и рухнул на колени. Кажется, он каялся и молил о пощаде.

По наслаждению, ясно проступившему на Венином лице, Хикеракли догадался, что это и есть его бывший хозяин. Куда уж без него — на нём вся история про заговорщиков и держится. Мол, ходил граф по борделям, а в борделе — кружок, да не простой, а со злым умыслом. Графа пригласили, а он во гневе отказался. Ну а кто кружком таким заведует? Ясное дело, владелец учреждения. И потом, у него ведь третья грузовая теперь, да и Веня его ненавидит, а значит — не любит и сам граф; разве надо ещё поводов искать, чтобы счесть дядьку преступником? Уж конечно, сам просится.

Импозантного владельца борделя грубо дёрнули с колен и, как мокрую тряпку, поволокли дальше на руках.

— Того, кто не противился власти Четвёртого Патриархата, кто покорялся ей по инерции, простить можно, — торжествующе поведал Гныщевич, — не каждому дано родиться un révolutionnaire. Но эти люди не молчали, о нет! Они вступили в преступный заговор с целью подорвать дело революции, в том числе — предав Охрану Петерберга, сменив её на любую дрянь, какую пожелает отрядить к нам Европейское Союзное правительство. Они не чувствуют раскаяния, а те, кто о нём заявляет, исходят лишь из личной выгоды, пытаются спасти шкуры. Дело революции многогранно и непросто, в нём есть место разным мнениям — но нет в нём места тем, кто готов ради собственного благополучия пойти на саботаж. И потому, — он коротко вдохнул, — именем Временного Расстрельного Комитета эти люди приговариваются к расстрелу. Приговор будет приведён в исполнение руками того же Временного Расстрельного Комитета.

Дальше началось перечисление имён и званий. Их много было, заговорщиков: владелец Вениного борделя; граф Метелин-старший; владельцы скотобоен с Перержавки и Пинеги, отказавшиеся пожертвовать барыши и мясо в пользу города; капитан «Алёши Зауральской», возмутившийся остановкой Порта и возжелавший выйти в море — это на пассажирском-то корабле; банкир, отвечавший за средства важных иностранцев, а потому нынешними делами из всех банкиров самый недовольный; главный заведующий шахтами хэрхэра Ройша, тоже не пожелавший делиться прибылью; и вслед за ними — ещё череда фамилий. Управляющий вагоноремонтного депо, уведший в том году из-под носа у Гныщевича договор на дешёвый металл из Средней полосы. Граф Карягин и барон Грудиков, делившие между собой Петербержский керамический комплекс — а его управляющий числился в Союзе Промышленников ни много ни мало секретарём. Управляющие фабрики по изготовлению аграрной техники, три пузатых дядьки, справедливо отославших Гныщевича с его инициативами куда подальше. И ещё, и ещё, и ещё. Даже заместитель управляющего центральной медоварни. Наверное, сам управляющий попросил.

Люди, перешедшие дорогу Гныщевичу. Люди, не понравившиеся Гныщевичу. Одно только и неясно: к чему было сочинять этот заговор? Разве не хватило бы обвинения в саботаже революции? Можно же было просто пригрозить, выжать, так сказать, соки. Всё равно ведь испугались бы.

Или Гныщевичу — как Твирину, как солдатам — просто хотелось крови?

Сам же он отрепетированным жестом скинул пальто, оставшись в одной только пылающей рубахе, и всё так же ловко, почти танцуя, перепорхнул с трибуны на ступени. Арестантов выстроили перед дверью Городского совета, лицом к площади; по краям цепь держали два солдата, но и это, кажется, было излишне.

Все замерли.

Гныщевич подхватил у одного из солдат ружьё. С иронией склонив голову, прикинул, откуда лучше начать. Зашёл к веренице слева, как будто читал. Дуло уставилось во владельца Вениного борделя.

И раздался хлопок. Когда тело упало, второй в цепочке, капитан «Алёши», под его весом дёрнулся, но Гныщевич плавно перевёл одно движение в следующее, и пошатнувшийся капитан немедленно упал рядом с владельцем борделя.

На четвёртом, или пятом, или шестом арестанте площадь отмерла. Кто-то засвистел, другие захлопали, многие затрясли головой и попятились. На четвёртом, или пятом, или шестом патроне обойма закончилась, и Гныщевичу пришлось сделать короткую паузу, подхватить новое ружьё.

Их много было, заговорщиков. Человек тридцать.

На каникулярном времени после первого курса Хикеракли в поисках пихтских деревень немало повидал обычной Росской Конфедерации — крошечных городков, изб, коров. И под конец лета там косили — косили уборочными машинами, но и руками тоже, и это было очень красиво. Как когда написанное карандашом вытирают. Ух — и там, где стоял колос, теперь только лысина.

Ну и ясно, в общем, к чему это воспоминание вдруг явилось.

Только скошенные люди не лежали. Гныщевич не рисковал, стрелял в грудь, и умирали арестанты потому не сразу, успевали хорошенько покорчиться, а кто не корчился, тот просто дрожал меленько. Хикеракли-то сам приспособился сбоку, недалеко от зеленоватого солдатского коридора, но ряды зрителей перед ним тоже потихоньку выпалывались. Кому дурнело, кому противно было. Зато оставшиеся…

О, оставшиеся всем сердцем уверовали в дело революции.

Когда арестанты закончились, Гныщевич развернулся и коротко отсалютовал ружьём. Любому бы такая жажда порисоваться над трупами показалась оскорбительной — но нет, он знал, что всё делает правильно. Это ведь не люди, это преступники, и к телам их не может быть уважения.

Тела убирать не стали. К микрофону шагнул Мальвин.

— Можно простить тех, кто покорялся власти Четвёртого Патриархата по неведению и инерции, — тяжёлым, но в то же время совершенно будничным тоном сказал он. — Но нельзя — тех, кто сделал из угнетения простых горожан свою профессию. Именем Временного Расстрельного Комитета преступниками против Петерберга объявляются и к расстрелу приговариваются все члены Городского совета, а также те их подчинённые, что имели возможность воспрепятствовать злонамеренной деятельности бывших властей, однако этой возможностью не воспользовались.

Вторая колбаска была куда короче. Из Городского совета остались только чудом выживший по причине отъезда барон Мелесов да пара барончиков побледнее — от главного, так сказать, блюда в лице хэрхэра Ройша пришлось отказаться по причине его, блюда, несвоевременной кончины под арестом. Вторым прицепили неожиданного представителя — секретаря али помощника — одного из членов Четвёртого Патриархата, сдуру прибывшего в Петерберг решать тяжбы с Копчевигами. Вот что он, что Мелесов — додумались же в город соваться, когда на них уже и засады были устроены! Хорошо хоть не собственной персоной член Четвёртого Патриархата прикатил — вот что б с ним делали? В конце плелись всяческие стрекулисты — секретари да личные помощники попроще столичного франта — из нашинского Городского совета. Ну, наверное, не все, всех-то поболе насчитается. А этих как отбирали? По делу али по покладистости?

Это не люди, это преступники, но до чего ж они похожи на людей.

Мальвин взял ружьё куда крепче Гныщевича, а с приговорёнными обошёлся скромно: всех уложил почти одной чередой, не делая лишних шагов и не разбрасываясь ружьями, а скупым движением единожды сменив обойму. Вторые трупы бухнулись на первые.

— Говорят, самое важное в жизни человека — сем’я, — когда заговорил Плеть, площадь вздрогнула; а то как же, говорящий тавр, — но это вран’ё. Правда, что сем’я важнее одного человека. Бол’шее всегда важнее мен’шего. Но ест’ и то, что важнее сем’и: совест’. Даже ради дорогих людей нел’зя идти против совести, как нел’зя ради успеха своего предприятия идти против города.

А ради города против страны, выходит, можно? Выходит, что так.

Если, конечно, нам нужен только город.

— Не всякий, кто связан с преступником кровными узами, виноват, — продолжал своим раскатистым, бархатным голосом Плеть. — Виноваты лишь те, для кого эти узы оказалис’ кандалами. Те, кто выгораживал преступления своих семей. Дети и родственники членов Городского совета, не признавшие их деятел’ност’ преступной.

Сын барона Копчевига, например, не для острастки же его арестовали. Он пухлый был, как сам барон, но, как баронесса, высокий и светлоглазый; и, подумал Хикеракли, он один тут наверняка за дело. У барончика б язык не повернулся обозвать папеньку преступником, шкура не шкура.

И ведь пытался драть когти, просто сгинуть из города, а не повезло. Вот и другому тоже не повезло: двоюродному брату графа Идьева, прибывшему из Кирзани в Петерберг всего с месяц назад. Отдыхал он тут. Ну и дальше: Мелесовы, Верины, Славецкие… Баронессу Копчевиг не тронули (она сама тронулась, без сторонней, так сказать, помощи), а вот Славецкая была, и держаться пыталась гордо. Оно и верно: Революционный Комитет недолюбливает предрассудки половые, он всех перестреляет.

То есть, конечно, Временный Расстрельный.

Плеть стрелял обстоятельно. Останавливался перед каждым, заглядывал в глаза, даже что-то там себе бормотал. Душу на таврские пастбища отпускал, не иначе.

А куча трупов на ступенях всё росла.

Когда к микрофону подошёл Твирин, на площади вновь захлопали — ну на площади-то почему, им-то он чем любезен? А может, это солдаты были, промеж людей затерявшиеся. Смотрел Твирин сосредоточенно, и Хикеракли понял вдруг по запорошенной белым шинели, что до сих пор он ни разочка не шевельнулся.

И не нужно быть осьми пядей во лбу, чтоб понимать, чьим расстрелом может командовать сам Твирин — один-одинёшенек такой человек есть, после самовольной кончины хэрхэра Ройша-то. Один старый человек, просто выполнявший свою работу. И честно выполнявший, взятки не бравший, но поверивший в то, что Петерберг только жёсткими мерами можно усмирить, а силу эти меры подкрепить притом не нашедший.

А знает ли Твирин, что хэр Штерц больше даже и действующим наместником не является? И если знает, нешто ему не противно?

Честно выполнявший, взятки не бравший, «Грифоньи сказки» недорассказавший. Такая вот у него неудачная судьба вышла.

— Некоторые преступления, — негромко заговорил Твирин, — не нуждаются в перечислении, поскольку преступна сама система, позволившая им совершиться. Петерберг более не подчиняется этой системе, более не подставляет свою шею под ярмо, которое норовят навесить на нас другие государства. Государства, по недоразумению получившие право распоряжаться в нашем доме. — Он вздёрнул подбородок и продолжил ясным, что только не радостным голосом: — К смертной казни приговаривается ставленник Европ, разжалованный — именем Временного Расстрельного Комитета — из наместнического чина подданный германской короны Людвиг фон Штерц.

Подданный германской короны на ногах стоял с трудом, но идти пытался самостоятельно, надменно глядя перед собой. Хикеракли понял вдруг, что сам тянет шею, поскольку ему бессмысленным, бесполезным образом хочется, чтобы хэр Штерц заметил его в толпе, заметил в ней хоть одного человека, не раззадорившегося от кровавого месива на ступенях. Но чтоб Хикеракли в толпе заметить, взгляд надо острый иметь, а лучше — искать специально, невысокого такого.

— Да ведь он же болен, — под нос себе пробормотал Хикеракли, — ну куда вам его ещё стрелять?

А не сам ли он Твирина на это дело благословил? Нет, нет, Хикеракли можно простить. Он не виноват, он покорялся по неведению и инерции, но сам никого не расстреливает — а ему ведь вкладывали в руку ружьё.

Или Твирин, осенило Хикеракли, хотел, чтобы он хэра Штерца своими руками покончил? Чтоб хоть не от безразличного абы кого, а с уважением?

А не сам ли Хикеракли хэра Штерца арестовал? Да ведь арестовали бы и без него, ещё б и хуже вышло. Нет, нет, Хикеракли состоит в, так сказать, пассивной фракции Революционного Комитета, он только сочувствует да болтает, а все эти дикие, чудовищные эти потехи — людей горкой по ступеням раскладывать — это не его ума детище, не его ума дело, или уж точно — не его рук. А покойничками всё равно все закончимся, ну что за разница, на ступенях или в постельке?

Ну ведь нету же разницы?

— Да вы совсем, мальчишки, сдурели, — завопили вдруг где-то слева, — Европы вас за это растопчут!

— Европы не примешивайте, их Четвёртый Патриархат запустил!

— Наместник — старый человек, имейте совесть!

Подле процессии, где шагал непреклонно прямой хэр Штерц, приключилось шевеление. Вот ведь странная же, так сказать, психология: пока стреляли управляющих, да секретарей, да аристократов, все только и впитывали, созерцали; а тут вдруг — европейский ставленник, первый очевидный враг, но его защищать надумали! Али это просто усталость, плохо подгадали, чересчур затянули потеху? Как бы то ни было, шевеление приключилось знатное. Люди из третьих-четвёртых рядов возмущённо надавили, и ряды первые врезались прямиком в солдат.

А солдаты ведь не умеют ограждать, лениво подумалось Хикеракли. Они-то к тому привыкшие, что сами их шинели всех в метре заставляют держаться. Так и есть: перевернулись к толпе лицом, упёрлись в давящих людей поперечными ружьями, но смешавшуюся, самой себя испугавшуюся толпу пойди удержи.

Сейчас ведь стрелять начнут, иначе-то не сладят. Секунд, наверное, через двадцать устанут держать руками, ткнут в толпу прямо дулами, ну а там у кого-нибудь палец и сорвётся. Толпа этого, правда, пока не поняла, продолжает давить.

Тут пригнуться бы, но какая-то больно уж покойная лень по членам разлилась. Это было бы, уж конечно, делом ироническим чрезвычайно: не потому пулю словить, что, как все, не сообразил о ней заранее догадаться, а потому, что догадался, да поленился пригнуться. Что-то в этом есть эдакое правильно росское, а Хикеракли-то пихт всего наполовину, ему и полагается.

Вот, так и есть: один из солдат, коему отвесили вдруг здоровую оплеуху, остервенело уткнул ружьё прикладом себе в грудь, а к людям — дулом. Хэр Штерц криво усмехнулся и не пошевелился — ни вперёд не пошёл, к Городскому совету, ни сбежать не попытался.

— Щ-щ-щас я тебе покажу, что такое совесть! — зарычал солдат, потряхивая у груди ружьём.

— Отставить беспорядки на площади, — замороженным, почти ледяным голосом проговорил в микрофон Твирин, не пытаясь сделать с трибуны и шага. — Вы здесь не для того, чтобы проливать кровь горожан, Охрана Петерберга. Привести в исполнение приговор Людвигу фон Штерцу. Огонь.

— Что? Какой огонь? Нет! — закричал из того конца площади генерал Стошев и попробовал пришпорить Линзу, но не по головам же горожан ему было скакать? Умная Линза загарцевала кругами, и перед ней не расступились — а хэра Штерца почти швырнули обратно к огромным, даже в революцию до прозрачности намытым витринам «Петербержской ресторации». Солдаты вскинули ружья, и толпа качнулась прочь.

— Огонь, — спокойно повторил Твирин.

В хэра Штерца выпалило сразу человек семь, а то и больше, в мешанине не разберёшь. Знатно изрешетили старика! Одна пуля попала в голову, и когда хэр Штерц — когда тело хэра Штерца, хореографически провернувшись, принялось падать, стало видно, как ему раскурочило затылок. Вслед за телом посыпались стёкла «Петербержской ресторации», вслед за стёклами — прочь посыпались люди, увидевшие убийство слишком близко, вплотную, на расстоянии вытянутой руки.

— Охрана Петерберга не должна никого расстреливать, у нас же был уговор! — продолжал кричать генерал Стошев, но никто его не слушал. А ведь и правда же был уговор: сунуть ружья в руки случайным людям, чтоб солдаты больше не убивали. Отдать ответственность на сторону. Потому как ежели палит Временный Расстрельный Комитет, это захват власти Временным Расстрельным Комитетом, а ежели палят солдаты, то в ответе, как ни крути, генералы.

Да они ведь и не велели стрелять. А Твирин — велел. И подчинились не генералам.

Означает это… что? Да поди ж разбери. Солдаты ходят под гражданским, а на собственные чины плюют. Всегда поплёвывали, а теперь уж совсем обхаркали. Выводы промороженная голова произвести отказывается.

В кипучей площадной круговоротице Хикеракли с недоверием рассмотрел, что какие-то люди успели пробраться к ступеням Городского совета и теперь рвут с расстрелянных одежду, знаки различия, лычки с капитана, запонки с графа Метелина. Гныщевич с солдатами поспешили людей отогнать, но это уже вроде как и не было важно.

И поверх всего этого, поверх покатившейся от «Петербержской ресторации», леший упаси, скрипучей ручной тележки для трупов, из микрофона излился граф Набедренных. Голос его, привычно тихий и мирный, падал сверху, как этот первый и ка-ри-ка-тур-но пушистый снег.

— …Невозможно вступить в новую жизнь, не попрощавшись со старой. Печаль, одолевающая нас в моменты прощания, горька, неизбежна, но в известном смысле целебна. Запомните эту печаль — она есть цена, которую все мы сейчас платим за наступление завтрашнего дня. Без неё мы продолжили бы барахтаться в трясине нескончаемого «сегодня». Но впервые за многие годы в Петерберге завтра будет действительно новый день…

Хикеракли и сам не понял, как оказался под разбитыми окнами «Петербержской ресторации», каким образом там образовалась дыра в человеческой массе. Хэр Штерц лежал ничком.

Дело революции победило. Конечно, дело революции победило. Кровавая истерия уляжется, и — прав граф — настанет новый день, вычищенный от противостояний, от захватов, от борьбы. Этот день будет лучше сегодняшнего. Лучше вчерашнего. Революционный Комитет неопытен, но он желает городу блага. Молод, но ему хватит ума это благо изобрести.

В «Грифоньих сказках» многословно описывается холод, обступающий мальчика-скрипача. Так рассказывал хэр Штерц, явно намекая на то, что холод и есть главный герой книги, а мальчик, соответственно, зиму не переживёт.

Что ж.

Искрошившееся стекло тоже выглядит зимне, и саван из него выходит куда как надёжнее, чем из перелётного непостоянного снега. Саван этот укрыл хэра Штерца любовно, почти бережно, не раня истрёпанное пулями тело пуще прежнего; под солдатскими сапогами стекло перемололось в белую пыль. Тем, кто лежал на ступенях, под козырьком, савана не досталось, но пока тележка скрипела обратно в «Петербержскую ресторацию», припорошить успевало и их. Они холодные, но в прогретом ресторане с них стечёт.

А вот хэра Штерца — преступника, не человека — вряд ли кто-нибудь станет перед погребением от стекла отмывать.

Этот снег никогда не растает.

КОНЕЦ ВТОРОГО ТОМА

Том III

Глава 49. Хоронить

— Это мы-то — преступники? Да что ж ты такое говоришь, Андрюша!

Мальвин чиркнул спичкой, со вкусом затянулся и покамест углубился в чтение письма, что передал ему со Скопцовым хэр Ройш. Он нисколько не беспокоился о возмущениях преступников — вчерашний и позавчерашний день научили его терпению. Пусть поговорят сами с собой, если без этого никак. Мальвин уважал и принимал чужое душевное смятение, но благоразумно полагал, что тут достаточно просто предоставить паузу.

В конце концов, и впрямь странно сидеть на допросе у соседского сына.

Вчера и позавчера Мальвину самому было странно допрашивать отца, дядю и бабку, но не перекладывать же ответственность на кого-нибудь другого. Не потому даже, что в том была бы изрядная трусость, а потому, что никто лучше Мальвина в нынешнем прецеденте не разберётся. Как верно заметил однажды хэр Ройш, правом решать должен быть наделён именно тот, кто обладает полнотой знаний о происходящих процессах. И если уж и в родной купеческой среде некие процессы вздумали происходить, вникать в них — долг как раз таки Мальвина. В свете этого долга всё прочее сейчас казалось ему третьестепенным: да, город сочился недовольством, как переспелый плод, но никто ведь и не надеялся, что копившиеся годами претензии можно развеять одним широким жестом. А потому о претензии вообще биться головой — пустое, унять бы сначала те настроения, что тянут за собой вереницу предсказуемо опасных следствий. Остальные претензии можно отложить на завтра, а уж завтра станет ясно, стоят они битья головой или нет.

«Я просил бы вас, если это, конечно, возможно, — писал хэр Ройш, — разрешить проблему без потакания дурным склонностям Охраны Петерберга. Пора ограничить себя в кровавых расправах, поскольку целесообразность оных…»

— Андрюша! Андрей Миронович, вы… вы что это, всерьёз?

Мальвин отложил письмо хэра Ройша и посмотрел на старших Ивиных в задумчивости. Вопрос о серьёзности намерений показался ему на редкость нелепым. Нелепым и протухшим, как часть сгинувших от неправильного обращения запасов мяса для города. Ещё неделю назад — до второго расстрела — вопрос этот имел смысл, хоть и успел порядком надоесть. Теперь он звучал сущим анахронизмом, не в меру припозднившимся эхом прошлой жизни.

С другой стороны, Мальвин ведь тоже про себя посмеивался над тем, что неделя, оказывается, серьёзный срок. А жизнь, оказывается, запросто становится прошлой жизнью. Буквально-таки с одного широкого жеста.

— Воло́дий Вратович, Падо́н Вратович, Лен Вратович, — выдохнул дым Мальвин, — при всём уважении, я никак не могу закрыть глаза на ваше участие в акции, направленной против Революционного Комитета. Я не хотел бы преждевременно объявлять эту акцию «заговором», поскольку до заговора вашим необдуманным действиям далеко. Что, несомненно, ведёт к санкциям более мягким, чем ожидали бы заговорщиков. — Он помолчал и с улыбкой прибавил: — Не весь же город состоит из одних сплошных заговорщиков, это было бы слишком.

Слово «заговорщики» подействовало безотказно — неделю назад оно обрело подлинно, осязаемо дурную репутацию. Чрезвычайно удобно.

У старших Ивиных вытянулись лица. Мальвин смотрел в эти лица всё так же прямо, без спешки и без особого выражения. Чтобы закончились наконец все «Андрюши» и прочие панибратские закидывания удочек, нужно всего лишь подчёркнутое равнодушие — настоящее, без намёка на враждебность или замешательство. Мало ли, что с детских лет привык на старших Ивиных совсем иначе смотреть, не за всякую привычку цепляться стоит. А вот что точно стоит — так это давность знакомства себе на пользу развернуть, заранее просчитать отклик.

Володий Вратович — рослый человек за пятьдесят, грозный, но не в самом деле. Это в память о его покойной жене у Ивиных свой сиротский дом случился. Она всё не могла выносить ребёнка, отчего отчаялась, заговорила о приёмышах. Но Врат Никитич (отец нынешних старших Ивиных, тоже уже покойный) невестке такие мысли настрого запретил: стыд и подрыв устоев, приличной купеческой семье собственные дети полагаются. В попытках соблюсти устои жена Володия Вратовича и скончалась, и тот не женился повторно, а устои попрал с известным размахом. Но, что характерно, не сразу — сначала отцовской смерти дождался. Потому Мальвин тяжёлыми взглядами Володия Вратовича особенно не впечатлялся: может, мыслит он и свежо, и волю какую имеет, но от прямых конфликтов бегает. Вот и хорошо.

Падон Вратович, средний брат, к пятидесяти ещё только приближался, но раздался и состарился раньше срока, отчего вид имел обманчиво безобидный, хотя из них троих как раз с ним и надо держать ухо востро. Падон Вратович одарён в деликатных делах: с чиновниками переговорить, тяжбу уладить, конкурента с дистанции снять. Поговаривают, бóльшую часть ивинских воспитанников собрал именно он, что с одной стороны — благородно и похвально, а с другой — вызывает вопросы, поскольку как-то уж больно ловко ему удалось разыскать сирот здоровых, умственно и телесно полноценных, таких, которые избыточных вложений не требовали. Может, конечно, вот так повезло, да не бывают люди на пустом месте везучими. От перспективы погрызться с Падоном Вратовичем у Мальвина неприятно холодели ладони.

Ну а Лен Вратович, четвёртого десятка не разменявший, репутацию в купеческих кругах имел невыгодную: мечтатель, нравом мягок и вроде как совсем не хваткий, но подобный типаж Мальвин уже привык на всякий случай записывать в стихийные бедствия. Мечтатели, бывает, такое выкидывают, что только и успеешь на землю упасть да голову прикрыть. В частности, это Лен Вратович ратовал за то, чтобы ивинские воспитанники не одним очевидно полезным вещам обучались, но и кругозор имели, и к высокой культуре как-никак приобщены были. Известно, куда этот кругозор и эта культура одного из ивинских воспитанников завели.

Впрочем, известно оно Мальвину, а вот старшие Ивины пока никак своей осведомлённости не проявили.

— Как судьба-то лихо поворачивается, — приторно осклабился Падон Вратович. — Мы и не верили, Андрей Миронович, что вы ажно целыми революциями заправляете! А у вас тут всамделишно и солдатики как ручные, и кабинетик рабочий, и револьверчик на поясе — я успел заприметить. Любо-дорого смотреть.

— Благодарю, — отбрил Мальвин, будто не слово произнёс, а сапожными каблуками клацнул.

Всё, всё теперь имелось в наличии: и солдаты, и кабинет, и револьвер на поясе, а главное — право на то и на другое, выпавшее почти что счастливым жребием, но жребий этот неотменяемый, и пусть кто-нибудь попробует усомниться.

Затея с Временным Расстрельным Комитетом была обоюдоострой подлостью — что понимали все, к пониманию вообще способные. Вопрос заключался лишь в том, которую сторону уколет первой. Кучке студентов, замешавшей всё это варево с листовками, страсть как хотелось закрепиться, перейти от тайного сеяния смуты к публичной позиции — ведь не для того варево мешалось, чтобы прихлёбывал его кто-то другой. А генералам, выставившим себя узурпаторами, нужен был способ преступную свою ответственность разделить, распылить, размазать слоем потоньше — но не взаправду, а так, чтоб и влияние удержать, и стороннего наблюдателя запутать. Потому что сегодня все наблюдатели, а завтра глядишь — и уже свидетели, судьи, палачи. Вот и сговорились на Временном Расстрельном Комитете: покивали, поулыбались, каждый про себя надеясь, что сомнительная сделка в итоге выйдет боком не ему, а тому, кто сидит напротив. Гныщевич потом взбудораженно смеялся, что это, мол, как ставки на портовых боях. Мальвин прежде не замечал в себе тяги к азартным играм, но правда была в том, что ему просто не попадалась верная игра. Выигрывать или проигрывать интересно только весь мир сразу — а в закрытом Петерберге, где за кольцом казарм без пропуска не погуляешь, город и есть весь мир.

И из всех опьянённых ставкой игроков был только один, против которого не найдёшь приёма, потому что он не дожидается удачного расклада, а готов рисковать головой на каждом ходу.

Твирин отдал солдатам приказ расстрелять наместника, хотя генералы выделяли людей только на конвой да живое заграждение — а большинство площадных зевак и не поняли наверняка, что такое им посчастливилось подглядеть. Вольности и самоуправство в казармах плохи, но это дело частное — как пристрастие к бутылке приличного человека, который не забывает проверить дыхание на перегар, выходя из дома. Другой коленкор, когда непотребства прилюдны.

К военным Пакт о неагрессии мягче, но только с одного ракурса, а если пристальней всмотреться — конечно, строже. За применение силы (тем паче — за убийство) ответ держит старший по званию, давший отмашку. По другим правилам европейские простолюдины, религиозные и богобоязненные, воевать не ходили бы вовсе — а сколь бы ни грезили о том европейские мыслители, без хоть каких-то вооружённых столкновений не живётся даже Европам.

Солдаты, выполнившие приказ гражданского лица стрелять на поражение, не просто на свой военный устав наплевали, они себя поставили в сомнительнейшую ситуацию относительно несчастного Пакта, а Пакт пока что в юридическом смысле главенствует над любыми уставами. Судить сообразно военным порядкам нарушителя Пакта о неагрессии — тоже преступление, поэтому генералам теперь тесно, куда ни повернись. На том ведь и держится военная иерархия, что отвечает за содеянное всегда командир, а не исполнитель — что перед требовательным европейским богом, что перед предельно реальными законниками в комичных париках. А если так сложилось, что не отвечает, то и лояльность ему под вопросом.

В принципе, эту мелодию уже насвистывали — с расстрелом Городского совета было ведь нечто похожее, но здесь тонкость: что же всё-таки там было, а чего не было, знают только сама Охрана Петерберга да Твирин, в безымянном внутреннем дворике Западной части лишним глазам неоткуда взяться. Оттого, собственно, первые слухи о Твирине и состояли сплошь из противоречивых домыслов. Теперь же не переловишь всех наивных зевак, способных дать показания на разбирательстве, если оно всё же грянет. О такой перспективе вслух не говорят, но думы о ней прилежно кладут за пазуху каждое утро.

И вся эта затейливая вязь юриспруденции, которую можно нескончаемо вертеть в уме с хэром Ройшем и Скопцовым, виновнику нынешнего положения не нужна и не слишком любопытна: у него чутьё и наитие. Бывают разные таланты — к искусствам или к наукам, к составлению смет на клочке обёрточной бумаги, как у Приблева, или к жонглированию словами, как у графа Набедренных, но талант Твирина так запросто по имени не назовёшь. Он словно слышит каким-то особым органом, чего хотят солдаты и куда они с наибольшим рвением побегут.

В день прилюдной казни заговорщиков и прочих неугодных солдаты хотели бежать подальше от пальбы в площадных зевак. Какие бы небылицы ни ходили об их жестокости, вслепую расстреливать напирающую толпу — иное дело, нежели разбой и мародёрство на улицах. Это «иное дело» — уже настоящая война, притом с собственным городом, не нужная вообще никому.

Напирать площадные зеваки стали, когда объявили о расстреле наместника. Вряд ли они задумали его спасти — толпа не может думать, толпа только пучит глаза да делает пару лишних шагов: как, неужели самого наместника, не нашего какого, а целого европейского политика — и в цепях на убой? Пару лишних шагов до давки, до паники, до необходимости отбросить людскую стену назад. Пару лишних шагов до войны.

Приказ сейчас же стрелять в наместника спас площадь: отрезвил толпу, освободил от страшной необходимости солдат. С чем после этого приказа остались генералы, никого уже не интересует, потому что Временный Расстрельный Комитет остался, к примеру, с кабинетами прямо в казармах.

До площади кабинеты эти служили для допросов заговорщиков. Допросы были формальностью, поскольку формальностью были и сами заговорщики, но уж по комнатёнке-то на каждую часть нашлось — чтобы всё чин по чину. Прямые распоряжения на сей счёт не звучали, но Временный Расстрельный Комитет не тешил себя надеждой, будто после площади сможет вернуться в казармы — роль исполнена, спасибо, до свидания, больше никаких игрушечных солдатиков, игрушечных солдатиков так и так европейская общественность не жалует, не каждому ребёнку выпадает это счастье в руках подержать.

Но на площади всё сложилось поперёк генеральских намерений, и никто теперь не мог захлопнуть казарменные двери перед Временным Расстрельным Комитетом. Тем вечером караульные протянули Мальвину ключи без тени сомнения — и посмотрел бы он на того, кто осмелился бы их за это отчитать. А к утру Мальвин подготовил бумагу: расписал, как уж сумел за ночь, права и обязанности Временного Расстрельного Комитета, чтобы доставшееся нечаянной удачей и впредь в руках держать покрепче. Гныщевич бумагу сперва засмеял, но всегда вдумчивый Плеть его осадил: как бы ни была наивна бумажная защита, с ней таки лучше, чем без неё. Твирин молча кивнул, но сам отнёс бумагу генералу Йорбу, и тот подписал. Генерал Скворцов подписал с ворчанием, и Мальвин вновь ему удивился: либо ворчи до последнего, либо соглашайся — а так-то зачем? Завидев полученные подписи, не стал мяться и генерал Каменнопольский, исповедующий политику флюгера, зато разошёлся генерал Стошев: кричал о юнцах и наглецах, отказал наотрез. Мальвин пожал плечами: генералов, положим, четверо, но цепью-то они не связаны, каждый сам по себе. Хочет Стошев сам по себе быть против — сколько угодно, ему же хуже. Он тогда ещё попрекнул Мальвина револьвером (конфисковали у кого-то из площадных зевак, беззастенчиво бросившихся обыскивать трупы), а Мальвин в ответ на упрёки зачитал из пресловутой бумаги пункты о ношении и применении оружия и про три другие подписи напомнил. Стошев выругался, пообещал палки в колёса, на что у Мальвина тоже имелся ответ, но он его озвучивать не стал.

Бумага бумагой, она для порядка нужна и для потенциальных разъяснений с теми, у кого власть: с самими же генералами, с высокими офицерскими чинами поупрямей, с аристократией оставшейся, с не сформированным пока новым подобием Городского совета, с Четвёртым Патриархатом, когда тот очнётся. А простым солдатам и без бумаги Временный Расстрельный Комитет хорош. Героем у Охраны Петерберга, конечно, персонально Твирин, но чтобы с тобой тоже считались, достаточно постоять с ним рядом в нужный момент.

Случаются в жизни такие нежданные минуты ясности, когда мерещится, будто просыпаешься, хотя и до того вполне бодрствовал, но тут просыпаешься на самом деле, оглядываешься, с едва ли не болезненной остротой сознаёшь мир вокруг себя и бесконечно ему изумляешься. Приблев недавно обронил, что странный этот эффект как-то связан не то с кровообращением, не то с кислородом. Впрочем, с чем бы ни был, за последнюю неделю Мальвин научился эффекта бояться: только благодаря ему и вспоминалось, что Твирин — это ведь Тима, он полузапретных игрушечных солдатиков видел разве что у Мальвина и не умеет даже погоны читать. Точно не умеет, Мальвин успел втихаря подтвердить своё подозрение.

Такие мысли стекали струйкой пота по спине, но спину, спасибо лешему, посторонним не видать.

— Андрей… Миронович, н-да, — запнулся Лен Вратович, — раз уж мы с вами повстречались сегодня, пусть и по такому поводу, позвольте задать вам сторонний вопрос…

— Задать — это всегда пожалуйте, — Мальвин хмыкнул. — Ответ обещать не могу.

Падон Вратович зыркнул заинтересованно, почти одобрительно. Одобрение это было липким.

— Вы о Тимофее что-нибудь слышали?

Ещё час назад, ожидая, пока к нему сопроводят старших Ивиных, Мальвин буквально репетировал приличествующее случаю встревоженное удивление, чего прежде с ним не бывало. Ходил от стены до стены, перебирал подходящие реплики и даже открылся заглянувшему с письмом от хэра Ройша Скопцову — в одиночку задача не решалась. Рассыпалась мелочью из карманов, раскатывалась по углам, а собрать, выковырять из щелей не давало постыдное, если начистоту, беспокойство. Скопцов вздыхал и теребил краешек мягкого шарфа, не в силах высказать овладевшее им осуждение.

«Бросьте, своей оценкой вы меня не заденете», — взмолился Мальвин.

«Что вы, дело не в оценке! Или и в ней тоже, просто… Понимаете, мне совестно, что за всё время мы ни разу не задумывались об этом, кхм, аспекте образа Твирина, хотя подворачивались же оказии. Неужто он всамделишно таится? А документы, а…»

«Когда у вас в последний раз спрашивали документы? По возвращении с завода, перед признанием Революционного Комитета? А у Твирина какой безумец документы спросит?»

«Действительно».

«Он человек без биографии, вся его биография — казармы. И это хорошо. Он пуст, что значит — чист».

«Граф бы сказал, что он у нас метафора народной воли. Или даже самого города», — смущённо заулыбался Скопцов.

«Ай, чего граф только не говорил! Вспоминал, к примеру, европейскую религиозно-бюрократическую практику, когда грешники могут грамоту об отпущении грехов прикупить. Издевался: „ежели Твирин есть, всё позволено“…»

«Это он любя!»

«Не сомневаюсь. Он, в конце концов, прав, хоть и по своему обыкновению избирает для того спорные выражения. Твирин нужен Охране Петерберга таким, каков он сейчас, и биография здесь только помешает, — Мальвин побарабанил пальцами по столу. — Ну сами посудите: какой Твирин из скромного и послушного купеческого воспитанника? Заохают, смаковать будут каждую деталь, мигом выдумают изъяны и им подтверждения притянут. Ни к чему это. Был безличный эпос, а станет непонятно что!» — только по лицу Скопцова он и догадался, что повысил голос.

«Но ведь его семья… то есть не семья…»

«Воспитатели», — подсказал Мальвин уже спокойней. Не Скопцова же вина, что люди всегда рады обглодать до костей тех, кого вчера превозносили, как только представится повод. Ничья это не вина, просто следует держать все поводы за восемью замками и не искушать.

«Воспитатели, да. И прочие, к слову, воспитанники — их же много! Так вот, все они могли его уже видеть, хоть бы и на площади. И тогда от слухов не убережёшься».

«А думаете, узнали бы? — в который уж раз задался вопросом Мальвин и продолжил, убеждая скорее себя, нежели Скопцова: — Издалека не разглядишь, к тому же он и внешне теперь на прежнего Тиму Ивина походит весьма относительно».

«Глазам поверить сложно, тут вы правы, — Скопцов опустился на стул, вцепился в свой шарф мёртвой хваткой, страдальчески нахмурился. — Мне пришло на ум одно решение, но оно категорически безнравственно, и я не знаю, стоит ли — всё же не чужие люди… Но если вы полагаете необходимым…»

Необходимым Мальвин полагал Твирина. Неспроста же он, всегда мнивший себя скептиком и апологетом критического взгляда, сразу после образования Временного Расстрельного Комитета не остался со всеми обсудить дальнейшие действия, а вышел из кабинета генерала Каменнопольского прямиком за Твириным. Перед лицом подлинных феноменов меркнет всякий скепсис и потухает критика во взгляде.

Потому теперь головной болью Мальвина было защитить Твирина от блёклой и тем опасной биографии Тимы Ивина.

— Слышал ли я о Тимофее? — неуклюже потёр лоб Мальвин. Головная боль подразумевала что-то ещё: неугомонные руки, спрятанные глаза, спасительную суету. Мальвин знал, конечно, все эти признаки, но применить их к себе никак не мог, а потому решил обойтись без.

— Вы всё-таки префект в Йихинской Академии, у вас есть возможность быстро справиться о любом студенте, — укоризненно качнулся вперёд Володий Вратович.

— Я нынче нечастый гость в Академии, увы.

— Быть может, мы могли бы попросить вас? Вы ведь в детские годы водили с Тимофеем дружбу… — непривычно вежливым тоном напомнил Лен Вратович. Мальвин внутренне заёрзал: иерархия в купечестве тверда и незыблема, и тон этот резал слух.

— Понятно-понятно — вы человек занятой, важный, но минутку выкроили бы, Андрей Миронович! — подбросил дровишек Падон Вратович.

Володий Вратович будто весь надулся, как голубь Золотцева отца, и облик его стал совсем уж грозным.

— Тимофей не вернулся ночевать накануне того, как с Городским советом вышла эта история, — заговорил он против ожиданий тихо и глотая окончания. — Мы, конечно, искали, но такая кругом началась суматоха, что от поисков толку не было, попробуй кого-нибудь найди в рехнувшемся городе, когда одни сплетни страшней других. А потом прояснилось, что студенты Академии вроде как в общежитии, ну мы и поуспокоились немного, хотя не дело это всё равно, но тут уж ничего не попишешь, тем более что и других забот полон рот. Но время-то идёт, в Академии вон лекции опять читают, а от Тимофея ни весточки, и в общежитии его то ли не видели, то ли… — Володий Вратович оборвал вдруг сей захлёбывающийся монолог и шумно отвернулся.

Мальвин, признаться, оторопел.

И понял в полной мере Скопцова: «всё же не чужие люди». Промелькнули пыльные давно Тимины жалобы, к Твирину отношения не имеющие: торгаши и толстосумы, приютом владеть не лучше скотобойни, так и так откармливать, чтобы потом сожрать, а до того держать чисто, но всё равно в загоне. Что-то ещё он говорил, было у него какое-то совсем уж хлёсткое сравнение…

— Прошу прощения, что ходил вокруг да около, — с решимостью встал зачем-то на ноги Мальвин. — Не знал, как подступиться. У меня есть основания полагать, что Тима мёртв.

Сам не понял, как вместо «Тимофея» вырвалось другое — детское, жалостливое.

— Эвон как оно, — прищёлкнул языком Падон Вратович. Верно, значит, Мальвин его самым непростым из старших Ивиных назначил.

— Мне, в принципе, известно, где ночевал Тимофей перед тем, как в городе случились беспорядки, но это только в том смысле важно, что я знаю, кто и в котором часу его в последний раз видел. Когда же беспорядки случились, он, видимо, оказался неподалёку от казарм, что тоже вполне сообразуется с моими сведениями. Вы ведь знаете, Охрана Петерберга держит псов, псы натасканные, и если, не приведи леший…

— Довольно, — бухнул Володий Вратович.

И чего, спрашивается, «довольно»? Такая человеческая гора этот Володий Вратович, а одного упоминания уже довольно. Вот уж никогда не угадаешь, где у другого предел.

— И как же оно так, что вы узнали, а мы нет? — уточнил, но без рвения, Падон Вратович.

— Временный Расстрельный Комитет проводил ревизию казарм. Не уследивший за сворой пёсник сам сознался, что его безалаберность привела к жертвам. Тело — ещё до ревизии — было захоронено за пределами города анонимно, как это у Охраны Петерберга нередко, к несчастью, бывает. Но осталось кое-что из вещей, если нужно, я пришлю.

Скопцов уверял, что в отцовской Южной части у него есть с детства знакомый пёсник, который в случае надобности всё подтвердит, а задавать неудобные вопросы и рассказывать кому постороннему не станет: пожилой человек, всю жизнь служит, Скопцова жалеет и считает за внука.

Из обещанных же вещей в комнате общежития, которую Скопцов делит с Хикеракли, Тима когда-то забыл шейный платок. От шейного платка в этой роли у Мальвина свело зубы: представилось, как потешался бы над ними главный специалист в романном мышлении, будь он в Петерберге.

Скопцов неожиданно взъярился:

«А чего вы хотели? Чтобы он забыл в нашей комнате рубашку? Извините, пожалуйста, но такого не было».

«Да? — невпопад переспросил Мальвин, задумавшись над нюансами грядущей лжи. — А мне-то казалось…»

«Вам казалось, — возразил Скопцов и спохватился о вечном своём смущении: — Давайте прекратим сплетничать о покойнике, всё это и так невероятно омерзительно, меня уже трясёт от отвращения к себе».

«Спасибо вам, — со всей искренностью ответил Мальвин. — Без вашей помощи я не решился бы хоронить Тиму Ивина, а это наилучший путь, раз уж мне придётся прямо сейчас разбираться с его воспитателями. Мы с вами защищаем легенду от поползновений реального мира. Это нужное дело, пусть и грязное. Шейный платок так шейный платок, простите мне мою неуместную разборчивость».

Ну в самом деле! Радоваться надо, что хоть шейный платок нашёлся — не Твирину же досаждать вопросами, осталось ли у него при себе что-нибудь от Тимы Ивина. Мальвину беспричинно и навязчиво мерещилось, что с Твириным о Тиме Ивине разговаривать не следует вовсе — будто от таких неосторожных разговоров что-то сложное и хрупкое обязательно перекосится на сторону, споткнётся на ровном месте.

Никто ведь не питает иллюзий, что без Твирина сейчас можно было бы положиться на Охрану Петерберга?

— У вас найдётся выпить? — огляделся Лен Вратович потерянно.

О водке и нужном числе рюмок Мальвин позаботился сразу после ухода Скопцова.

— Шельмец, — неожиданно резюмировал Падон Вратович, опустошив рюмку. — Вот ей-ей, всегда чуял, что найдёт он свой способ из-под крылышка-то улизнуть. И что характерно, улизнул. Одно слово — шельмец!

— Ты что несёшь-то! — громыхнул Володий Вратович. — Это ж мы виноваты…

— В чём мы виноваты, того он не знает, — ничуть не устыдился Падон Вратович. — Не знал. В любом случае, дело прошлое.

— Леший с ним, с прошлым. Но вот за женитьбу мы с этим налогом зря взялись, тогда меня дурные предчувствия и одолели… — пробормотал Лен Вратович, а затем повернулся к Мальвину и всё так же потерянно и жалко принялся объяснять: — Думали женить его на дочке хозяина одной нашей скобяной лавки в Людском, хозяин совсем уже старик, помер бы — была бы экономия, он ведь себе хороший процент от сбыта в карман кладёт. Вот на такие места своих воспитанников расставлять и надо, чтобы все вложения окончательно в одно хозяйство объединить. Дочке хозяина половина от лавки причитается, а поженили бы их с Тимофеем, никаких бы трудностей и не возникло… Да и налог на бездетность опять же. Сказать не успели, конечно, всё искали момент получше — он же шебутной, обозлился бы непременно, хотя девка хорошая, даром что вертихвостка. Ай, тьфу… Не могу.

Мальвин решительно не догадывался, на кой ему это знание, но слушал смиренно: всё ж таки Тиму хороним, уже Скопцов в общежитие за шейным платком отправился.

В дверь постучали и передали, что Твирин (разумеется! кто ж ещё в такую минуту?) желает переговорить как можно скорее. Посланник был столь бел лицом, что Мальвин вышел с ним в коридор — расспросить. Тот отвечал, что сам ничего не знает, но у железной дороги найдены трупы нескольких солдат, а почему да как — прямо сейчас разбираются.

В кабинет Мальвин вернулся, всеми силами пытаясь загасить раздражение: что-то происходит, какие-то новые тревожные неожиданности сыплются на голову, нагло подчёркивая, что жизнь не стоит на месте, усложняется теперь с каждым часом, а он тут занят демонстрацией сочувствия Тиминым воспитателям! Не будь они Тимиными воспитателями, давно бы допросил, вынес вердикт, назначил санкции и двигался бы дальше — время-то задержавшихся не обождёт. Больно уж резво оно бежит для тех, кто играет в азартные игры сразу на весь мир.

— Господа, я скорблю вместе с вами, но не могу в честь этой скорби игнорировать непосредственные свои обязанности. Вам известно, по какому поводу вас вызывали. Полагаю, всем нам будет лучше, если вы объяснитесь самостоятельно.

Володий Вратович и Лен Вратович кивнули равнодушно — в связи с открывшимися обстоятельствами повод этот явственно перестал их занимать.

— А я вас прищучил, Андрей Миронович! — почти что радостно вскричал Падон Вратович. — Вы же как сказали? Хотите, мол, кое-что из Тимофеевых вещичек пришлю. А это что значит? Что вы, Андрей Миронович, нас ни расстреливать, ни даже в казармах заточать не намереваетесь. Ну и чем тогда пугать станете?

Мальвин скрипнул зубами: Падон Вратович — лешиный погадок, но прищучил по делу. Ошибка глупейшая и досаднейшая, внимательней надо со словами обращаться.

Всех предыдущих, включая собственного отца, дядю и бабку, Мальвин так и допрашивал: смотрел тяжко, вворачивал что-нибудь про «заговорщиков», напрямую не угрожал, но пользовался вовсю хмурой славой Временного Расстрельного Комитета. А тут сорвалось с языка, будь неладен покойный Тима Ивин!

— Опытный вы человек, Падон Вратович, — покаянно ощерился Мальвин, — я и не надеялся вас провести. Да и зачем бы мне это? Мы же с вами соседствовали, семьями конкурировали, друг на друга в окна косились — так неужто сейчас вдруг не поймём друг друга?

Интонация была чужая — вернее, наоборот, на удивление родная. Будто Мальвин вырос настоящим купеческим сыном, а не неудачей и просчётом, в Резервную Армию не попавшим и потому пристроенным в Академию, чтобы пристроить хоть куда-нибудь.

— Поймём непременно, — Падон Вратович огладил брюшко и лукаво прищурился. — Только вы уж, Андрей Миронович, больше соседей-то своих преступниками не обзывайте.

— А кто ж вы, если не преступники? — так же сахарно спросил Мальвин и сам себя не узнал.

— Ну кто-кто. Простые торговцы, о торговых делах без меры пекущиеся.

— В том и беда, Падон Вратович, что без меры.

«Без меры» — это вот как. Три дня назад один из хикераклиевских приятелей, носящих теперь орхидею, своими ушами слышал в кабаке, что какой-то буян, состоящий вроде бы на службе в богатом купеческом доме, похвалялся: хозяева, мол, целого члена Революционного Комитета захватили и по складам своим прячут.

Революционный Комитет своих членов пересчитал и убедился, что все в наличии, но беспокойству это не помешало: Революционный-то Комитет, в отличие от Временного Расстрельного, никто в городе толком по именам не знает. Что совсем молодые люди там есть — известно, что большинство из них вроде бы студенты — тоже ходят слухи, но сколько, к примеру, их и как с ними лично переговорить — уже нет. Систему подачи предложений и прошений наладили рабочую — и через Временный Расстрельный Комитет (публичные ведь фигуры), и лично через графа Набедренных (он ведь речи читает), и через учебные заведения, и через тех не расстрелянных секретарей Городского совета, которых хэр Ройш счёл надёжными в качестве перебежчиков.

Почему прятались? Потому что, как шутил граф, во всякой настоящей силе должна быть загадка, иначе сила силой быть перестаёт: покажешь все лица, и кто-нибудь непременно сочтёт, что лица эти никуда не годятся — по возрасту ли, по происхождению или по опыту. Те же примерно соображения, из которых Мальвин со Скопцовым сегодня Тиму Ивина псами затравили.

И следовало отсюда вот что: если буян из кабака не помутился умом от пьянства, некая купеческая семья уверилась, будто вычислила члена Революционного Комитета и теперь держит его у себя с неизвестными целями.

Ну, неизвестность целей тут для Мальвина самая фигуральная. Ясно же, недовольны тем, что вся торговля революционными событиями приговорена: Порт стоит, поезда не идут, банки заморожены, ещё и цены зимние Революционный Комитет погрозился устами графа сам установить. Вот они и пригласили мнимого члена на переговоры — убивать, конечно, не станут, а теми же «пилюлями» проклятыми погрозить могут.

С одной стороны, конечно, пусть себе травят, раз член всего лишь мнимый. С другой — нельзя им с рук спускать, а то силу почувствуют и потом, чего доброго, настоящего члена изловят, а то и другой способ выдумают условия диктовать.

И Мальвин взялся эти осиные гнёзда ворошить.

За вчерашний и позавчерашний день стало ясно, что у них круговая порука. Объединились и примирились перед угрозой фиксированных цен — это ж надо! Подтвердили, что разрабатывают перечень требований, но в том, что пленник вообще существует, не признаются — требования, мол, вполне мирным путём думают передавать.

Мальвин слушал третий день это воркование и понимал: врут. Считают, что есть у них в руках член Революционного Комитета, и потому блефуют до последнего. Самого Мальвина полагают членом именно Временного Расстрельного и надеются, что связи между комитетами не слишком крепкие, а потому можно ещё чуточку потянуть. Видимо, несчастный мнимый член чего-то им уже наобещал, и сдаваться сейчас до печёночных колик обидно.

Поэтому Мальвин давил на самое тонкое да рвущееся их место — желание подставить конкурента. Стоило посулить возможность стрелки перевести, они ей пользовались: не без экивоков, пленника по-прежнему отрицали, но изо всех сил намекали, у кого следовало бы спросить получше. Собственные отец, дядя и бабка вчера указали Мальвину на старших Ивиных.

Мальвин ещё раз взглянул на лоснящегося самодовольством Падона Вратовича и решил прежде дочитать-таки письмо от хэра Ройша.

«Всенепременно, — настаивал хэр Ройш, — выручите этого невольного самозванца, поскольку меня терзают опасения, что самозванцем он может быть вполне вольным. Делайте что хотите, уступите им какую-нибудь мелочь, но раздобудьте же его в кратчайшие сроки».

— Падон Вратович, я вам по-соседски советую: расскажите, что знаете.

— Ох, Андрей Миронович, Андрей Миронович! Если бы даже и творилось что, нам-то какая печаль? У нас своих печалей предостаточно — Тимофей вот умер, а до того пропал, только о нём целыми днями и думали, только о нём, дела забросили…

— Это правильно. Значит, и не почувствуете особенно грядущих изменений, — покачал головой Мальвин.

— Каких это таких изменений?

— Ну как же. Не найдёт Революционный Комитет пленника, так всех подозреваемых семей имущество городу перейдёт.

— Батюшки! — Падон Вратович притворно всплеснул пухлыми ручками. — Какой будет богатый город и какой при том бедный. Это ж кто ж всем этим добром ворочать вместо нас будет? Добро без умелых рук пропадёт, сами понимаете.

— Жалко до слёз, — не менее притворно завздыхал Мальвин. — Вот так из-за одной недальновидной семьи столько добра у всех сразу пропадёт.

Падон Вратович встрепенулся.

— А ежели б нашлась эта семья, какое ей наказание полагалось бы?

— Наивные у вас вопросы, Падон Вратович. Конфискация имущества, конечно. — Мальвин помолчал немного и хмыкнул с торжеством: — Ну и лишение купеческого свидетельства. А то мы-то с вами знаем, как оно бывает, когда у купца имущество пересчитывают, чтобы отнять: сразу выясняется, что добра у него за душой всего ничего, а годик пройдёт — и снова знай себе торгует. А в гору идёт так споро, что диву даёшься, как это он за годик столько подкопил! Так что если имущество забирать, то только с торговым правом вместе.

У Падона Вратовича мигом порозовели наетые щёчки. Мальвин не сомневался, что уж теперь-то они друг друга поняли — по-соседски.

Щедрый подарок перепал Падону Вратовичу: взять и лишить любую семью купеческого свидетельства, сделав вид, что именно она мнимого члена Революционного Комитета и изловила.

Что изловил оного сам Падон Вратович, Мальвин сомневался ещё меньше, чем в установившемся между ними понимании.

Пусть сначала отдаст, лешиный погадок, а там поглядим.

Прочь из кабинета Падон Вратович вышагивал победителем. Так-то промолчал, но с походкой уже не совладал.

И хорошо, что промолчал: вот Мальвин тоже пока промолчал про скорое удесятерение гильдейского сбора. Чтобы соседа раньше времени не расстраивать — у него как-никак воспитанник умер.

Глава 50. Гад

Когда Гныщевич вышагивал по улице, шпоры его ритмично звякали; так было испокон веков, и он давно уж прислушался к металлическому стуку. Но с недавних пор к тому прибавился ритмичный pas солдат, из коего шпоры снова вдруг всплыли. Топ-дзынь-топ-дзынь. Как бы сказал бесценный наш граф? Контрапунктом.

Щекотал он, этот контрапункт. Ух щекотал. Всё никак не нащекочется, даже неловко становилось: несоразмерное какое-то удовольствие. Тут не улететь бы в бесплодные мечтания.

Солдаты шли за ним, как ходили за ним не раз, но теперь они не догоняли, а сопровождали. L'accompagnement. Охраняли они его, хотя от кого Гныщевича охранять? Он как говорил, что не нужны ему защитники, так и продолжал это говорить. Но одно дело — телесная своя сохранность, а совсем другое — как оно выглядит. Ходить при шестёрке солдат статусно.

Не говоря уж о том, что они слушались.

Да и повод подвернулся.

Вообще говоря, не нужен был Гныщевичу повод. Как собаки да волки орошают углы и деревья, чтобы засвидетельствовать сферу своего владения, так Временный Расстрельный Комитет полил кровью ступени Городского совета, и с этого дня их стали слушать. Их стали слушаться. Расценили как полноправных — может, не совсем à part entière, но всё-таки тех, кому и полагается дальше принимать решения, определять судьбу города. Даже генералы склонились, не стали бороться. Почему? Гныщевич бы на их месте стал.

Каждый из четырёх членов Временного Расстрельного Комитета облюбовал себе одну из частей — это как-то само собой вышло, и Гныщевичу выпал, конечно, знакомый Стошев, к которому город и так уже попривык тянуться со всяческими административными жалобами. Когда Городской совет заворачивал, в смысле. И на Гныщевича эти жалобы тоже мигом распространились, по какому поводу он велел обжить себе кабинет. Даже, пораскинув умом, перенёс туда сейф из общежития. Общежитие выродилось в очаг болтовни и назойливых префектов, да и несолидно члену Временного Расстрельного Комитета через полгорода за бумажками носиться.

Жалобы же Гныщевич ссылал в Комитет Революционный, представленный на этом фронте либо графом (если жалобы духовного толка), либо Скопцовым (если организационного), либо Коленвалом, который отыскал-таки приложение своему несгибаемому духу. Занялся Коленвал вопросами поставки и распределения зимнего провианта. Получалось у него из рук вон, что было absolument уморительно.

Сам же Гныщевич всё больше упивался тем, что солдаты перестали задавать ему вопросы. И ещё переоборудованием производства, конечно. Но в первую очередь солдатами.

А потом как-то раз троих солдат недосчитались.

Ну то есть как недосчитались? Солдаты-то были на месте, в одном из казарменных зданий Южной части, прям рядышком с железной дорогой. И головы их тоже были на месте, но вот к плечам они крепились нерешительно. Смотрелось жутковато, даже Гныщевича передёрнуло: один сидит на месте, как живой, только всё пузо в крови; ещё двое — на полу. Они, значит, вскочить успели, ружья похватать.

Это кем же надо быть, чтоб всех перерезать, но при этом ни один из троих не успел в тебя выстрелить?

Таврская mythologie вся держится на том, что есть в мире верх, а есть низ, ну и в этом главный смысл. Разделены верх и низ горизонтом. Вроде верят они в то, что раньше верха и низа как раз не было, а была плоскость, но потом как-то развалилось. И по этому поводу резать врагу горло строго горизонтально — дело дурное; горизонтальным разрезом, мол, мир создался, негоже росам такие почести оказывать. Поэтому горло режется либо наискось, либо делается в конце специальное движение закорючкой, чтоб ровную линию попортить.

Тут не надо великим исследователем быть, чтоб, глядя на тройку солдат, понять, чьих рук дело.

Другие-то, может, в этом вопросе и не специалисты, но ведь Золотце, чтоб ему пусто было, голубил из Четвёртого Патриархата: поговаривают, направляется в Петерберг таврский бунтарь Хтой Глотка. Не то контрабанда ему нужна, не то надумал из Росской Конфедерации бежать. И потому хэр Ройш, чтоб ему того пуще было, при виде трупов только усмехнулся: а Золотце, мол, в Хтоя Глотку не верил.

Может, линии наискось да закорючки он рассматривать и не умеет, но само перерезанное горло уже напоминает о таврах. Тем паче когда у тавра прозвание — Глотка.

«И почему было не попроситься, не договориться? Ведь мы бы его пропустили», — посетовал Скопцов.

Твирин, конечно, взбеленился. Notamment, это Гныщевич, постучав в казармах задумчиво шпорами, понял, что Твирин взбеленится, как только о случившемся узнает. А тавра в Петерберге долго искать не надо — известно ж, где обретаются. Если Хтой Глотка, например, умный и, например, в таврский райончик сразу не кинулся, всё равно можно Цоя Ночку поворошить — рано или поздно ведь любому равнинному вожаку надо где-то нарисоваться!

Птицей бодрою полетел Гныщевич к Твирину, всё это осознав. Прилетел клянчить, чтобы тот тавров сгоряча не бил, дал самому разобраться. Твирин на это бледно и презрительно дёрнул головой.

«Mon garçon, — благопристойно указал ему Гныщевич, — у тебя прекрасная борода и — сейчас — абсолютная власть над Охраной Петерберга. Подумай секундочку не о ней самой, а о том, как её приложить. Власть, я имею в виду. Тавры отмалчиваются, но проблем не создают; пойди что не так, они нам — о, они нам ещё как помогут, уж поверь. Землю-то из-под ног у себя не выбивай».

«Он поднял руку на солдат», — равнодушно ответил Твирин.

«И потом, разве мы не на одной стороне с равнинными таврами? В борьбе с Четвёртым-то Патриархатом? У них тут свой интерес, у нас свой, но почему бы нам друг другу не помочь? Ну или хотя бы не мешать. Не мешать ты можешь?»

«За преступление против Охраны Петерберга нужно призывать к ответу».

Гныщевич скорчил гримасу.

«Non, милый Твирин, это упрощённый взгляд на вещи. Что нужно, ce qu’il faut, так это следить, чтобы затраты компенсировались прибылями. Вот пойдёшь ты Хтоя Глотку сейчас ловить. Думаешь, тавры его не укроют? Думаешь, наши, городские тавры салом заплыли и нож удержать не смогут? Если повезёт, припрячут его так, что и в закрытом городе не сыщешь, только дураком тебя выставят. А нет — сколько ты ещё солдат за свой ответ потратить готов?»

Это Гныщевич врал — сомневался он, что городские тавры так уж против солдат сильны, да и не имел представления, захотят ли они вообще Хтоя Глотку прятать. Цой Ночка своё сытое промежуточное положение любит, ему шибко принимать чью-то сторону не с руки.

Врал, да не врал. Твирин после расстрела пришёл в себя, перестал казаться бельмом на солдатском глазу, но в том-то и было дело. Ни минуты Гныщевич не сомневался, что сложит Твирин за пресловутый «ответ» пол-Охраны Петерберга под таврские кожаные сапоженьки. Или под чьи угодно другие.

А Охрана Петерберга была отчасти и Гныщевича. И потом, Твирин же хороший мальчишка — решительный до шельмочек, смелый, а главное… Passez-moi l'expression? Чуткий. Замкнутый, но чуткий — или, вернее, чующий, что под носом творится. Наверняка без головы, на одном только инстинкте, но это тоже по-своему талант. Знал ведь, чем солдат приворожить.

Но, как всё те же собаки да волки, от вони городской он слегка ослеп, и это желание непременно покарать Хтоя Глотку тоже из слепоты было. И очень Гныщевичу захотелось мальчишку на путь истинный вернуть, чтоб не растерял награбленное.

Мальчишка благих намерений не понял, но в конечном итоге позволил Гныщевичу «предварительно» разобраться самому. Préliminairement! Что он, европейская комиссия, предварительные проверки проводить?

А впрочем, и то дело.

«У тебя, mon garçon, нет перспективы, — поведал ему Гныщевич, совсем уж намереваясь уходить. — Соображения у тебя нет. Но ты мне нравишься. Дарю тебе по такому поводу подарок. Ты хоть знаешь, что когда хэра Штерца стреляли, он не был уже действующим наместником?»

Твирин не побледнел — куда уж! — но вперился в Гныщевича с надрывом.

«Уж потрудись мне поверить. Замена ему прибыла… когда? А вот дня через три, как мы хэра Штерца арестовали. Мсье Армавю, из самой Франции. Сидит под арестом в Алмазах. И я знаю это наверняка, поскольку сам его туда и проводил. Слышишь, Твирин? Ты меня пойми верно — я у тебя твоего не отбираю. Но за будущностью ты не следишь, если о таком précédent не знаешь. Смотришь внутрь казарм, когда надо на обе стороны. Это я тебе по-дружески говорю».

«Ему место не в доме господина Солосье, а под настоящим арестом, — отрезал Твирин. — В казармах».

Гныщевич нарочито всплеснул руками:

«И наглядно подтверждаешь мои слова. Хоть к нему солдат не посылай — хэр Ройш тебя съест».

Солдат Твирин не послал, но на следующий же день Гныщевич с Плетью сами переместили мсье Армавю из Алмазов в казармы — в затхлые и промёрзшие недра йорбовской Западной части, где новый наместник и сгинул. Выглядел он, кстати, для арестанта чрезвычайно цветуще. Мылся явно каждый день, кушать изволил отменно. Но рта не разевал — видать, из-за здоровенного синячины на скуле.

«По-французски лепетать вздумал, — с усмешкой пояснил господин Солосье. — А ведь я ему говорил: в этом доме что угодно можно, но по-французски болтать запрещено».

Выстроив солдат караулом у дверей Алмазов, Гныщевич тоже усмехнулся. К нему господин Солосье претензий никогда не предъявлял. Это можно было бы счесть знаком того, что не считает он гныщевичевский французский достаточно французским, но куда приятнее было предполагать свою исключительность.

— Ждать здесь.

Мсье Армавю чах и сох без своих costumes exquises, но Гныщевич, конечно, не пошёл бы за ними — тем паче самолично, — когда б не ещё одно дельце. То самое, за которое столь бесславно полегли трое солдат.

— Вы зря, monsieur Солосье, отказываетесь от охраны, — дружественно обратился Гныщевич к хозяину, открывшему ему дверь. — Общественного же значения дом у вас, да и посмотрите, как красиво они стоят.

— Что ваши солдаты против моих поваров, — ухмыльнулся господин Солосье, пропуская его внутрь. Внутри не наблюдалось никакого движения, что было весьма кстати. Мельком приподняв шляпу, Гныщевич направился на второй этаж — в маленькую комнатку прямиком под голубятней, где обретался до недавних пор мсье Армавю.

Сегодня в ней обретался хэр Ройш. Растянув в длинных пальцах рулончик бумаги, он кропотливо листал томик Фрайда и переписывал зашифрованное набело.

— Не следовало приводить с собой солдат, — недовольно заметил хэр Ройш, не спеша отрываться от гадания на голубях. — Благодаря тебе весь город знает, что здесь находится штаб Временного Расстрельного Комитета, а то и Комитета Революционного.

— А то и ты, — фыркнул Гныщевич. — С каких это пор ты мне тыкаешь?

— Потому что иначе ты будешь издеваться над тем, что я тебе выкаю, — хэр Ройш с сожалением отложил перо и потянулся. — Я был бы рад остаться в собственном особняке, но переучить голубей невозможно — прилетают они только в Алмазы, увы, а перспектива носить послания Золотца по улицам меня не слишком прельщает. Лучше, хе-хе, разобраться кулуарно.

Гныщевич, ухватившийся уже было за один из наместнических баулов, отнял руки и внимательно всмотрелся в хэра Ройша. Хехеканье — это что-то новенькое, voilà quelque chose de nouveau!

Ещё до дня расстрела — с кончины хэрхэра Ройша и, соответственно, хэрройшевской полной и окончательной реабилитации — последний вернулся в родной дом. Гныщевич не вникал, но юный любитель голубей будто бы выковырял откуда-то свою едва живую от страха мамашу, отвёл ей комнатушку в уголке и назначил остатки особняка безраздельной сферой своего влияния. Кухарок каких-то поувольнял. В общем, дал развернуться тяге к самоуправству.

Оттого, видать, что-то в нём и переменилось. Появилась старческая тяжесть — со смертью папаши, что ли, по наследству перешла? Хэр Ройш ведь был из тех дряблых и скучных людей, которые получают удовольствие от всяческих диких мелочей — вот от расшифровки голубя, к примеру.

А сейчас не получал, это было заметно.

Гныщевич себе хэром Ройшем голову не забивал, у него для головы другого содержимого хватало, но само собой подумалось: ну и pourquoi тогда? И хехеканье это.

— Я пришёл за наместническим барахлом, — сообщил Гныщевич. — Тебе пора сменить деятельность. Отрывай зад и помогай.

— Уволь, — снисходительно махнул ладонью хэр Ройш. — Ты Армавю Твирину отдал, тебе с нюансами и возиться.

— Отдал, — кивнул Гныщевич, возвращаясь к баулам. — Зачем ты вообще его от Твирина скрывал? Имеешь что-то против Временного Расстрельного Комитета?

— Очень сложно и неприятно играть в карты с тем, кто полагает, что всякий козырь нужно непременно сжечь как аморальное и оскорбительное явление.

— Тоже мне! Ты как будто меньше него расстрелов хотел.

— Расстрелов тех, кого не жалко. Уж тут-то ты меня лучше прочих понимаешь, — хэр Ройш вздохнул. — Ситуация с наместниками сложилась прекрасно, практически идеально. Нам необходимо было расстрелять крупную официальную фигуру, связанную с Европами, чтобы отчертиться от последних и подкрепить риторику графа Набедренных делом. Но при этом в действительности вы расстреляли лишь хэра Штерца, бывшего наместника. Это безусловная пощёчина Европам, но она вовсе не обязательно означает полный разрыв дипломатических отношений, в который пока что верят простые петербержцы. Мы удовлетворили общественный запрос и сохранили козырь на случай неблагоприятного развития событий. Зачем жертвовать такой удачей в угоду неуместному ражу Твирина?

Гныщевич прищурился.

— Так тебя Твирин не устраивает?

— Я никогда не любил людей, лезущих заниматься чужим делом. Твирин хорош на своём месте, но место это чрезвычайно конкретно: в городе, над солдатами.

Гныщевич пожал плечами. Он, пожалуй, был согласен: приди кто к Твирину с вопросом, каковы наши отношения с Европами, тот бы попросту его не понял.

— Ты разобрался с таврами? — хэр Ройш всё-таки оторвал зад, но подошёл не к баулам, а к окну, и уставился на Большой Скопнический.

— Это твоя забота? — огрызнулся Гныщевич. — Non, mon ami, это моя забота. Когда надо, тогда и разберусь.

— Раньше ты утверждал, что забота это наша и что было бы хорошо заручиться поддержкой равнинных тавров — если не физической, то хотя бы идейной. Я с тобой согласился. Интересуюсь достижениями на этом поприще.

— Потому что твоё место — не в городе, а dans les cieux над всей Росской Конфедерацией? Повторяю для самых умных: когда разберусь, тогда и скажу, — отрезал Гныщевич и подхватил первые два баула. Заходов придётся сделать три, а то и четыре, но нечего солдатам бегать по Алмазам. Ещё надумают себе камушков повыковыривать.

Не был Гныщевич уверен в том, что с таврами разберётся, ох не был. Отбив у Твирина право поговорить с Хтоем Глоткой самостоятельно, сыскал он оного, конечно, в доме у Цоя Ночки, куда заявился без предупреждения и стука. И правильно сделал.

Не пустил бы его Цой Ночка, если б загодя о визите знал.

Хтой Глотка был для своего положения удивительно молод — тридцати набежать не успело. Хотя для какого положения? Даже росы знают, что таврские военачальники кличут себя «урагадами» — больно уж просто из такого имени шутки делать. Хтой Глотка же, как быстро выяснилось, скромно именовал себя просто «гадом» — воином, значит.

«Tahagadh меня прозвали, — флегматично сообщил Хтой Глотка, — красным человеком».

Ещё быстро выяснилось, что Цой Ночка его до дрожи в подбородке боится.

Хтой Глотка был именно таков, каким и представляешь себе равнинного головореза — правда, головореза средненького пошиба. Крепкий, но не детина, с тонкими запястьями и короткой, едва доходящей до ключиц косой. Раскосые его глаза смотрели прямо перед собой, не спеша даже подняться на собеседника, а по шее сбоку убегал под ворот рубахи широкий и злой шрам. Как если б ему голову отрубали, да не отрубили. Одет Хтой Глотка был просто, без равнинных выкрутасов, и простой же, ничем не украшенный нож плотно прижимался к его бедру.

«Мал’чик мой, — заспешил при виде Гныщевича Цой Ночка, — сейчас не время…»

Тот и слушать не стал — уселся за стол напротив Хтоя Глотки и подпер кулаком щёку.

«Чё коса-то такая неказистая?»

Хтой Глотка снизошёл перевести на Гныщевича глаза, и у того продрало морозом по спине. Было в нём такое маниакальное спокойствие, calme такая maniaco, что хотелось немедленно прикрыть зад шляпой и бежать куда подальше.

Сперва Хтой Глотка заговорил на таврском, но никто его не понял.

«…Ты, швал’, даже родного языка не знаешь, — с отвращением выплюнул он, обращаясь явно не к Гныщевичу; акцент у него был сильнее привычного, будто он сопел над каждой фразой. — Почему у тебя в доме рос?»

«Кому рос, а кому представитель нынешней петербержской власти, — фыркнул Гныщевич, не давая Цою Ночке и слова вставить. — Чё коса такая короткая, спрашиваю?»

«Это мой мал’чик, — всё же влез Цой Ночка, — он на нашей стороне».

«На нашей стороне росов нет».

«Вот поэтому вы и проигрываете, — Гныщевич как можно вольготнее откинулся на стуле. — И хорош мне воду лить. Не росы ли ваших же ущербных отсюда в Латинскую Америку переправляют? Или ты думаешь, местные тавры Петерберг в кулаке держат? Ха!»

«Так ты мне врал», — Хтой Глотка снова не повернул головы. Цой Ночка скромно жался в углу, в стороне — и где только хватка, где глазомер? Ясно же, что если грозный этот гад надумает кому горло резать, до угла ему допрыгнуть куда как быстрее выйдет, чем до того, кто сидит за столом напротив.

Но Гныщевичу стало Цоя Ночку жалко. Разве он виноват, что весь из себя такой jouisseur? Что любит сытость да тепло, виноват разве? Цой Ночка по своим меркам и так за «равнинных брат’ев» из кожи вон, а тем, гляди-ка, всё мало. Тоже тут выискались, великие борцы.

Великий — это который побеждает, а не который косой потряхивает да рассказывает про подлость росскую.

«Слушай меня сюда, — решительно нагнулся вперёд Гныщевич. — Ты, умник, головой вообще подумал, куда едешь? Ты знаешь, что творится в Петерберге?»

«Что мне за дело до дел росов? У нас договорённост’».

Что ж, зато ответил напрямую. Это было уже хорошо.

«У тебя не договорённость, а чрезвычайно непрактичное мышление. Peu pratique! Поскольку, что б ты там ни думал, я до таврских дел не лишний, объясняю. В Петерберге — революция. Да-да, вот такая, какую вы, великие воины, себе всё устроить не можете. Городской совет расстрелян, наместник тоже — ты вообще знаешь, что это всё за чины? Росские власти, в общем. На их место пришли власти новые. Например, я. И эти новые власти старые порядки не любят. Эти новые власти вполне могли бы поддержать вас в вашей войне. Но ты, умник мой, перерезал троих ребят из Охраны Петерберга, а Охрана Петерберга — главная новой власти поддержка. Что тебе там нужно было, контрабанда? Поздравляю, свою возможность с Революционным Комитетом договориться ты уже почти уничтожил. Зарезал. Тебе вообще très chanceux, что к новым властям отношусь и я — я-то готов тебя выслушать. Остальные предпочтут застрелить без суда и следствия. Так что вперёд. Говори».

Хтой Глотка, конечно, не заговорил — сразу, по крайней мере. Он не шевельнулся и не изменился в лице, но зверский огонёк в нём приутих. Задумался, значит.

Что ж, пусть подумает. Гныщевичу тоже было о чём подумать.

О том, например, зачем он вообще всё это делает. Врывается тут, читает речи. Если без драматизма, то можно ведь было решить вопрос куда мягче — отдать Хтоя Глотку на откуп Твирину, но объяснить, что община тут ни при чём и вовсе не виновата. Кого-нибудь бы задело, но вообще нет Твирину резона на общину нападать. Обошлось бы.

Так зачем? Ради Плети, вроде бы к равнинному делу неравнодушного? Ради самой Равнины? Да ведь далеко она, и какой до неё Гныщевичу интерес.

Ради Цоя Ночки, с любопытством сообразил он. Даже ради репутации Цоя Ночки. Ради того, чтобы таврские дела оставались таврскими делами, не превращаясь в общегражданские. Чтоб даже Охрана Петерберга зубки поприбрала и понимала: тавры с таврами судятся по-своему, нечего тут лезть.

А это — зачем? Да просто затем, что так хочется таврам.

За то, что они способны подобрать на улице полумёртвого росского мальчишку и полюбить сильнее, чем требует того шкурный интерес.

«Мы проигрываем, — наконец подал голос Хтой Глотка, и в голосе этом больше не было рыка — скорей уж задумчивость. — Из упрямства проигрываем. Можно много говорит’ о чести, но чего стоит чест’, приводящая тол’ко к поражениям? Тавры всегда пол’зовалис’ ножами. Но ножи слишком дороги. Мы поддерживаем традицию, и традиция эта стоит нам слишком дорого».

«Так ты приехал за ружьями?» — немедленно сообразил Гныщевич.

«За патронами. Руж’я у нас ест’».

«Давно пора».

«Давно и ест’, — Хтой Глотка усмехнулся будто бы не без самодовольства. — У меня ест’, но меня не слушали. Тепер’ придётся. Тепер’ у меня ест’ орудия. Полевые, среднекалиберные, лёгон’кие. Которыми Европы за океаном порядок наводят».

Гныщевич присвистнул, и тут уж Хтой Глотка позволил себе самодовольство подлинное, но скоро помрачнел обратно.

«Орудия у меня с конца лета простаивают. Без снарядов они хлам железный».

«А тебе, значит, снарядов кто-то из местных обещался отсыпать? Или с моря?»

«Из Латинской Америки. Росы л’ют плохие гил’зы. В вашем августе мой человек уплыл туда с договором. Снаряды и ружейные патроны должны были вернут’ся, но на Равнине их нет».

Гныщевич задумчиво постучал себя по подбородку. Тавры решили вооружиться стрелковым да артиллерией! C’est nouveau! Они хоть залпы-то давать умеют? Кони их от пальбы не понесут? А впрочем, уж обучились как-нибудь.

Хтой Глотка по-прежнему не шевелился, но теперь на его смуглом лице с прямо-таки неприлично правильными чертами появилось новое выражение. Он ждал ответа.

«Нет ваших снарядов с патронами и не будет, — развёл руками Гныщевич, — и не бросайся тут мне на Цоя Ночку. Завернули все корабли, Порт закрыт. Вернее, завернули те, что от нас плыть хотели, но те, что к нам, сами передумали причаливать. Pardon».

«Если ты власт’, — спокойно отозвался Хтой Глотка, — сделай так, чтобы причалили».

«Из-за океана силой мысли перенесу, ага. Не поплывут они сюда, non. Ты хоть поинтересовался, когда к нам последний корабль приходил? Ай, что с тебя спрашивать, — досадливо прищёлкнул языком Гныщевич. — Ружья у вас тоже европейские?»

«Руж’я росские, ваши же. Патроны — специал’ный заказ».

«Временный Расстрел’ный Комитет стерпел, что мал’чик мой с тобой по-людски разговаривает, — снова влез Цой Ночка, — но корабля не стерпит. Это стол’ко внимания, стол’ко вопросов…»

«Временный Расстрельный Комитет — это я, — иронически воздел палец Гныщевич, — но в остальном ты прав. Корабля не будет».

Хтой Глотка не шевельнулся. Вот он, le prédateur parfait! Когда имеешь дело с простым человеком, даже если тренированным и на ринге, всегда видно, что он думает, что собирается делать — любого выдают инстинкты. Хтой же Глотка думал, видать, о том, прирезать ли Гныщевича с Цоем Ночкой за ненадобностью, но абсолютно ничто этих его мыслей не выдавало. Он будто спал с открытыми глазами.

О том, смог бы прирезать, если б захотел, Гныщевич аккуратненько размышлять не стал.

Потому что совершенно очевидно: смог бы, и даже бы не употел.

«Росы, — разомкнул Хтой Глотка уста, — убивают не всех. Они не трогают женщин, не трогают детей, не трогают мирные поселения. Делают самое отвратител’ное. Выжигают тех, кто горит, и превращают остал’ных в рабов. Заставляют верит’ в то, что жит’ под ними лучше, чем в постоянной войне. Они даже и не воюют. Ловят uragadhoitha, или не ловят, просто назначают награду, и тогда… Мы сражаемся двадцат’ лет, и двадцат’ лет у них ест’ руж’я, ест’ артиллерия — малокалиберная, крупнокалиберная, какая вздумается. Если бы они хотели, они давно бы нас уничтожили».

«Может, они гуманны?» — хмыкнул Гныщевич.

«Гума… как ты сказал?»

«Человечны».

«Играт’ с жертвой — не человечно. Нет, они нарочно тянут эту войну».

«Четвёртому Патриархату нравится имет’ запасную армию, — со знанием дела качнул головой Цой Ночка. — А без войны оправдания армии нет».

Гныщевич умилился.

«Раз они тянут эту войну, мы должны её закончит’, — продолжал Хтой Глотка. — Последние нескол’ко лет… Росы стали делат’ с нами то, что делают с вами. Всех пленных мужчин, кто брал в руки нож, кормят такими…»

«Пилюлями?»

«Я не знаю этого слова. Кормят особым лекарством, чтобы люди сходили с ума. Не могли бол’ше воеват’, не могли бол’ше жит’».

«Да, пилюлями нашими, — кивнул Гныщевич. — Даже удивительно, что только теперь, я б на их месте давно уже начал. Пилюли для того и изобретены!»

Как ни странно, Хтой Глотка не обиделся.

«Мы должны эту войну закончит’, — с религиозной настойчивостью повторил он, — пуст’ для этого нужны руж’я и пушки. Три месяца назад я был на Равнине. Я держал в руках своего отца. Тело своего отца. Он дышал, но он был мёртв».

«И ты его, bien sûr, добил?»

Хтой Глотка долго молчал.

«Я не смог. Один рос подобрался ко мне со штыком, — он оттянул воротник, и Гныщевич увидел, что шрам на шее указывает на два других — у самого сердца, — и я ему позволил. Я не мог тогда сражат’ся. Потом я его убил. Но недостаточно убит’ одного роса. Они травят нас ядом и выжигают наше сердце. Они берут в жёны наших женщин и учат наших детей вашему языку. Они пришли на нашу землю, но им не нужна наша земля. Им нравится нас пытат’. И многие из нас верят, что лучше жит’ так, чем умерет’. Многие заразилис’ росским духом. Я это изменю».

Гныщевич закатил глаза и некоторое время внимательно изучал потолок.

«Я тебе поставлю вопрос прямо. Если успокоишься патронами — патроны не беда, патроны в городе всяко есть. Не заокеанские, не специальный заказ, но уж перебьёшься чем дают. Мы сейчас под это дело два завода переоборудовали. Вот со снарядами твоими может быть уже посложнее, европейских пушек у Охраны Петерберга на вооружении всего ничего. Зато те, что есть, как раз среднекалиберные. Что у тебя там полевое да лёгонькое — французские на семьдесят пять, германские на семьдесят семь? Ну шрапнель-то я, положим, сыщу как-нибудь, а на деликатесы всякие, дымовые и зажигательные, особо не рассчитывай. Но сначала… Давай уж как деловые люди поговорим, — он прищурился. — Какие ты мне дашь гарантии, garanties какие, что тавры, закончив эту войну, не решат продолжить её где-нибудь поглубже в Росской Конфедерации?»

И, кстати, не хотим ли мы этого?

«Тавры не завоеватели».

«Все не завоеватели, пока не начинают завоёвывать. Вы привыкли жить в постоянном кровопролитии. Вы вообще сумеете без него обойтись?»

«Наше военное дело — святое, — осклабился Хтой Глотка. — Закончив войну, мы вернём ему то значение, которое должно у него быт’. Мы будем учит’ся бою ради Небесного Табуна».

«Табуны свои оставь при себе, — Гныщевич встал. — Дело твоё такое. Сиди тут и не высовывайся. В прямом смысле — nulle part. Я что-нибудь придумаю. Сроков не даю. Гарантии даю. И соображай: я тебе жизнь спас, а вместе с тобой, как ты говоришь, и всей вашей великой войне. Начнёшь тут какие художества — второй раз спасать не стану».

Хтой Глотка, чуть ли не впервые за всё это время пошевелившись, медленно и глубоко кивнул. В одном этом движении было столько силы, столько владения совершенно бесполезным человеческим органом шеей, что Гныщевич снова почувствовал мороз по всей коже.

Этот гад ведь прирезал троих для того только, чтоб в город попасть. Даже не задумался небось, что можно воспользоваться полезным человеческим органом языком.

Гныщевич отсалютовал и направился вон.

«Тавр обрезает себе косу, когда его побеждают, — прозвучало ему в спину. — Моя коса никогда не была длинной, потому что каждое поражение в нашей войне — моё поражение».

Выйдя на свежий воздух и весьма судорожно его глотая, Гныщевич подумал, что на более веское выражение доверия, чем cette déclaration, рассчитывать не приходится.

И потому спустя почти неделю он, ритмично звякая шпорами, вышагивал по Людскому, через рынки и далее — промеж всяческих мануфактур — в направлении затхлых и промёрзших недр йорбовской Западной части, где сох и чах мсье Армавю, а шесть солдат несли оному его бесчисленные баулы с чемоданчиками.

Au demeurant, к самому наместнику солдат не пустили, что Гныщевича вполне устраивало. Не обращая внимания на наместнические гневные расспросы, содержимое баулов с чемоданчиками он вытряхнул прямо на койку, оставив в камере только совсем уж солидный деревянный сундук. Прочие же сумки были сложены друг в друга и с владельцем разлучены.

Сумки эти отличались добротным пошивом, вензелем Франции и запахом слащавых духов, а также какой-то пакости из Алмазов, где господин Солосье по-прежнему иногда занимался ювелирным делом. Очень европейским видом эти сумки отличались.

Что Гныщевича устраивало особенно.

Ему предстояло ещё неплохо так пробежаться по городу, но это не страшило. Страшила перспектива обманывать своих же людей.

Гныщевич ни секунды себе не льстил. Это был un acte de sabotage. Саботаж ведь чистейшей воды — ссыпать на сторону патроны, ни перед кем в этом деле не отчитываясь. Не говоря уж о снарядах.

Ему так Цой Ночка предлагал ссыпать предназначенные для «Метелей» бриллианты — заменять фальшивками, а настоящие перепродавать. И Гныщевич Цою Ночке рассказал всё, что о таких идеях думает. Воровать у себя же — затея бредовая, бредовей не сыщешь.

Только это не воровство. Это инвестиция. Un investissement в таврскую освободительную войну.

И потом, Плеть, Мальвин, хэр Ройш и даже Скопцов об инвестиции знали. Не знали только простые солдаты, лишённые умения смотреть на перспективу. Ну и Твирин как их глашатай.

А новые гильзы уже отливают — подумаешь, наука.

Собранное предстояло везти на «Метели», поскольку на себе живой человек такой вес ни за что не утащит. «Метели» по морозу и снегу лучше бы из стойла не выезжать, но что остаётся? Только проклинать таврскую освободительную войну за увеличение инвестиций.

Ну ничего, автошку свою он потом специально хорошенько смажет да переберёт.

Когда Гныщевич доделал все намеченные дела, спина его начала разламываться от веса баулов, на Петерберг снова посыпало, и над снегом сгустился вечер. Хтою Глотке Гныщевич выписал пропуск как общинному тавру — au bout du compte, ему ведь не предъявляли никаких обвинений! Оставалось только уповать на то, что пропуск за попечительством члена Временного Расстрельного Комитета что-то да значит. Мальвин, конечно, похвалялся тем, что соорудил им всем официальный статус, да только что эти статусы — бумажки.

Постовой на воротах, седеющий дядька лет сорока с широким лицом, на Гныщевича поглядел дружелюбно, а в «Метель» специально не полез — так, сунул глаза за стекло. Гныщевич же баулы с надушенными чемоданчиками специально не прятал, разложил по сиденьям открыто.

— Далеко ль вы?.. — в вопросе постового слышалось больше приятельского любопытства, чем бдительности, так что бдительность Гныщевич решил усыплять превентивно.

— Да вот, — кивнул он на баулы, — аристократическое барахло распределяю.

Патроны Гныщевич постарался равномерно собрать по тем трём частям, где не имелось Твирина. Ну просто чтоб не волновать мальчика лишний раз. Плеть заботливо раскопал шесть ящиков официальной некондиции, а остальное пришлось расхищать едва ли не горстями.

А уж со снарядами мудрили всю неделю. Поначалу таскали по паре за раз, потом Гныщевичу надоело, и он затеял ремонт заветного склада, где и хранились боеприпасы к малочисленным европейским пушкам. Тут очень кстати пришёлся обычный хозяйственный раж генерала Стошева, которому только дай что-нибудь подлатать да перестроить. Вот покуда он пил соки из солдат, перемещённый на время ремонта запас снарядов и ополовинился. Потом, правда, придётся опять что-то выдумывать для объяснения — не то крышу протёкшую, не то вешать на кого-то воровство. Та ещё морока.

Всё это, tout de même, меркнет по сравнению с одной простой мыслью: Гныщевич весь день ходит по городу с мешками ворованных патронов за плечами, и ни один хам не попытался его не то что проверить — остановить.

Вот оно, счастье.

— Сами таскать будете? — постовой уважительно хмыкнул. — Давайте Петрошку позову — подсобит.

— У твоего Петрошки дел получше нет? Так я придумаю. Не мешайся, mon troupier. Не так тяжело барахло, как бумажный труд по его переписыванию в пользу чугунолитейного завода. Ты мне выезд-то приоткрой.

— Что ж там такое, что на заводе сгодится? — полюбопытствовал постовой, наплевательски покидая свой пост и тренькая ключами.

Патроны были завёрнуты в тряпьё, и в полумраке можно было надеяться, что вглядываться не станут.

— Рубашечки, — нежно пропел Гныщевич. — Надо ж чем-то масло по станкам размазывать.

Постовой таким ответом полностью удовлетворился — уж не из-за внятности его, ясно, а из-за того, как образ чесал презрение к высшим сословиям. Позавчера, когда вывозили с Плетью через Восточную часть полсклада снарядов, пришлось куда бóльшую изобретательность проявить. Всем-то есть дело, в какие это дали члены Временного Расстрельного Комитета самолично на двух телегах навострились! А с другой стороны — не были бы членами Временного да Расстрельного, в жизни бы без досмотра не выехали, изобретай не изобретай поводы.

Вот и теперь постовой услужливо отворил ворота, ну и дальше обошлось без казусов: Гныщевич прошуршал шинами по свежему снежку с полчаса и остановился, не доезжая пары сотен метров до более-менее приметного дуба. Встречу ему Хтой Глотка назначил не в каком-нибудь населённом пункте, пусть бы и заброшенном, а буквально под броским кустом, и рисковать судьбой «Метели» Гныщевич не собирался. Ведь возжелает, изверг загребущий, прикарманить и автошку, золотом крытую! А она и так уже сегодня исстрадалась.

Гныщевич, до позавчерашней вылазки за пределами Петерберга бывавший только с севера, уповал на то, что приметный дуб — тот самый, а баулы с чемоданчиками сумеют добраться до него волоком. Пусть и в четыре захода.

Тавры выросли буквально из-под земли. Так рассказывают про волков или грифонов: стоишь, мол, себе возле опушки, а потом — бац! — и повсюду глаза загораются. И было их, этих глаз, добрых два десятка пар.

Гныщевич мысленно ещё раз возблагодарил свою дальновидность. Надумали бы Хтоя Глотку ловить да стрелять — одними пятнашками с общиной не отделались бы.

— Я не считал, — провозгласил он в темноту, подтаскивая последние два чемоданчика к дубовым корням, — но патронов на вас хватит. Чуть авто не надорвал. Шрапнель, осколочные, зажигательные, совсем по пальцем перечесть дымовых — уже здесь, лапником накрыты. Adieu.

И он развернулся уходить. Никуда бы не ушёл, конечно, не убедившись, что доставил обещанное действительно таврам и тавры — те самые, но развернулся.

Полдюжины грузных фигур сразу устремились вперёд него направо — хоть и не указывал им никто, где тот лапник, прикрывающий бесчисленные ящики. Ох и умаялись они позавчера с Плетью схрон в снегу выкапывать, маскировать его полночи под бурелом, подтащили даже обрушившийся ствол — а эти уже разобрались, подлецы. Но трогать не стали, дождались встречи. Неужто уважение у них такое?

— Гнышэвич, — позвали со спины. Исконно росский звук «щ» Хтою Глотке не удался.

Гныщевич остановился. На ногах и с соратниками за плечом выглядел Хтой Глотка ещё менее внушительно, но поверх рубахи он накинул одну только кожаную куртку; даже употев под весом саботажа, Гныщевич не мог не отнестись к подобной стойкости с уважением.

— Ты сделал бол’шое дело.

— Сделал бы больше, если б ты не начал с резни солдат, — прищурился Гныщевич. Хтой Глотка молчал и извиняться не спешил.

Соратники его, то есть прочие гады, деловито потрошили баулы и надушенные чемоданчики, сноровисто раскидывали лапник.

— Ты сказал мне, что управляешь этим городом, — медленно проговорил Хтой Глотка, — но росы не умеют управлят’ и не умеют подчинят’ся. Я слышал у Цоя Ночки, что не все вами довол’ны.

— Все и не бывают довольны.

— Ест’ люди, которые говорят, что вы делаете тол’ко хуже. Что при Городском совете было понятно, как решат’ проблемы, а тепер’ даже этого нет.

— Я им сочувствую.

— В районе, где у вас в городской черте стоят заводы… При заводе, на котором делают мыло, ест’ склад. Они там иногда собираются. Я слышал у Цоя Ночки, что вы убили всех, кто хотел жаловат’ся, поэтому они не будут жаловат’ся, а будут действоват’. И тебя не любят бол’ше всех, потому что ты убил бол’ше всех.

— Росы! — рассмеялся один из тавров помоложе.

Этот смех отрезвил. Потому как без смеха выходило, что господа insatisfaits организовались как-то уж шибко быстро. Насмотрелись на красивый пример, сволочи?

Гныщевич вздёрнул подбородок и улыбнулся.

— У меня есть тебе и ещё один подарок. Да… тебе и не только тебе. От самых росских росов.

Он отстегнул поясную сумку и кинул её Хтою Глотке. Тот недоумённо нахмурился.

— Ты нас всё ругаешь, ругаешь — воевать не умеем, подчиняться не умеем. Есть у нас один такой рос, который particulièrement, вот просто до чрезвычайности не умеет ни подчиняться, ни воевать. Зато ум живой. Он ещё давно придумал — отыскал каких-то местных аптекарей, тоже росов, и сунул им для опытов наших пилюль. Тех самых, которыми папашу твоего затравили. Давно это было, года два назад. Аптекари химичили-химичили — ну и нахимичили. Не панацея… знаешь такое слово? В общем, гарантий нет, но вероятность излечения имеется.

А всё граф, его сиятельство граф. Взял да со скуки отстегнул пилюль на радость аптекарям. Гныщевич, как про хтой-глотковского папашу услышал, мигом к За’Бэю и метнулся. Оказалось — так точно, что-то из всей этой затеи вышло. Петербергу уже не надо, в Петерберге о пилюлях все забыли, но вообще-то перспективы проклёвываются блистательные.

Эдак ведь всех ущербных вылечить можно.

Граф-то, bien sûr, о перспективах не думал, а всё равно — золотой же человек. Платиновый. Посмотришь, как у Хтоя Глотки от содержимого сумки лицо покорёжило, и сразу становится ясно, что в этой жизни побеждает — умение резать по горлу с закорючкой или полёт фантазии.

— Это лучше колоть, мне сказали. Шприцы-то раздобыть сможешь? И не перебей мне в дороге ценнейшее invention scientifique. Ампула на человека, всего около сотни.

— Сто человек… — лицо Хтоя Глотки вдруг треснуло совершенно дикой ухмылкой. — Я знаю такие сто человек, которые росов и без патронов, и без снарядов бы положили. Если мы их обратно достанем… — И он, не зная, как лучше выразить светлые чувства, поднял на Гныщевича лицо и протянул по-росски руку.

Но никто из его соратников не возмутился.

Ту руку пожав и оставив обалдевших от счастья тавров трясти лапник, Гныщевич направился обратно к «Метели», поскрипывая свежим снежком. Морозило, конечно, жутко. Сведения о недовольных звучали, конечно, обидно. Ведь не сволочи ли? Им свободу суёшь, кушай да радуйся, а они возмущаются, что бумажку с прошением некуда поднести. Притом что есть куда, бедного Стошева завалили.

Но на обиженных воду возят в самом удачном случае, а обычно вместо воды обнаруживаются всяческие фекалии. По какому поводу нужно не ныть, а проводить беседы с умниками из мыловаренного склада. Наверняка ж они просто болтуны.

Хтой Глотка зато молчалив. Гныщевич напряг заиндевевшее лицо, улыбнулся «Метели» и с сожалением отметил, что по двери её уже пополз ледок. Уж конечно, созерцать, как эдакая скромная по таврским меркам, но всё равно махина трясётся при виде подарочка, заготовленного на случай его хорошего поведения, приятно. А le comportement оказалось вполне bien и даже bon. Сам догадался проявить благодарность.

Обратно по снегу «Метель» шла со стоном, но ходко, а город издалека выглядел мирным и совсем тёмным — только звёздочки казарменных окон и светятся, да желтоватое марево сверху. Как чашка хорошего горячего супа.

Хотя простое росское слово «спасибо» Хтой Глотка так и не сказал.

Ну да гад — он и есть гад.

Глава 51. Симптомы болезни

— Благодарю, что согласились заняться этим расследованием со мной. Спасибо.

Плеть покосился на собеседника с любопытством. Мальвин не только хранил подчёркнутую вежливость, но и полагал, что за исполнение своего дела следует благодарить. Эта благодарность была как росчерк под документом, а под каждым документом должен стоять росчерк.

Росчерком шли они по Петербергу. Росчерком загорались фонари, отделяя сегодня от завтра.

Плеть и Мальвин заканчивали обход отрядов в гражданском, пытавшихся подметить недовольных. В последние дни Петерберг зафыркал недовольством, и на месте одного спасённого самозванца, называвшего себя членом Революционного Комитета, прыщами вскочили ещё четыре. Велели наливать им в кабаках в счёт городского бюджета, на чём и попались. Самозванцев в кабаках встретили прохладно, а затем Плеть своими глазами увидел листовку, гласившую: переворот ни к чему не привёл, пусть молокососы пустят к управлению городом людей опытных и разумных.

Революционный Комитет в ответ на это почесал в затылках и собрался на первое своё совещание. На первую встречу, которую назвали совещанием. Раньше встречались сами собой, без названий, а теперь вдруг потребовалось.

После расстрела многие ресурсы были отчуждены в пользу города. Состояния аристократов, банковские активы европейских предприятий, партии товаров, не успевшие выехать прочь. Вслед за Коленвалом и Приблевым Плеть заинтересовался подсчётами. И изумился.

Петерберг был богат.

Даже если не принимать в расчёт осиротевшие заводы, ставшие собственностью Союза Промышленников, а не города. Хватало товаров, хватало денег.

Не хватало только еды. Откуда браться еде в зажатом казармами городе? Объезд ближайших деревень и поселений показал, что там имеются достаточные запасы, но переместить их в Петерберг все разом было бы затруднительно. Негде хранить, не справимся с переработкой. А это означало, что для самостоятельной жизни следовало бы вернуться к прежней модели обеспечения, а проезд, соответственно, снова приоткрыть.

«Исключено, — качал головой хэр Ройш. — Золотце сообщает, что Четвёртый Патриархат за нами шпионит. Не все из присутствующих знали? Прошу прощения. Слухи о нашем положении наконец добрались до Столицы почти в полной мере, притом что мы старались поддерживать закрытый режим».

«Так может, и шут с ним, с режимом? Ведь не работает», — махнул рукой Драмин.

«Полагаете? С расстрела Городского совета прошло больше месяца, а Столица по-прежнему не предприняла меры и даже не созрела до внятной артикуляции необходимости оных. Я полагаю, что лучший способ сдерживать ситуацию — сохранять её».

«Сохранять, да… — поправил очки Приблев. — Вообще говоря, всё не так плохо, как можно предположить. Нас, конечно, очень спасает, что Петерберг и раньше был закрытым городом, так что ужесточение пропускного режима никого… ну, знаете, не оскорбило принципиально. Мы собрались по поводу самозванцев и общего недовольства, но я вообще-то думаю, что любое недовольство вызывается не теми проблемами, что озвучивают недовольные, а целым комплексом всяких… Давайте я вам по своим вопросам отчитаюсь, раз уж я, получается, глава экономического отдела».

«Голова, — хмыкнул Хикеракли, — голова экономического отдела. Больше-то там никого нет. Экономическая голова Приблева».

«Голова финансов! — засмеялся тот. — Рассказываю. У нас тут было небольшое обсуждение, но на нём не все присутствовали… В общем, Петерберг окончательно отказался от любых налогов в пользу столичной казны. В рамках заявленной автономии. И это, конечно, очень сильно играет нам на руку, потому что даже те, кого нынешнее положение притесняет, всё равно если не остаются в прибыли, то хотя бы могут надеяться на то, что прибыль получат в перспективе. Раньше промышленники платили примерно двадцать-двадцать пять процентов в пользу Росской Конфедерации и ещё процентов десять в пользу Петерберга. Я повысил внутреннюю ставку до пятнадцати, но вы понимаете, что разница разительная».

«Ещё сбор за членство в Союзе Промышленников, — лениво заметил Бася, — фиксированная сумма. Эти деньги идут на переоборудование предприятий, так что давление на городскую казну ниже».

«Да, да… — Приблев рассеянно кивнул. — С предприятиями вот как: есть норматив продуктов, которые те обязаны предоставить городу. Ну, полезных в нынешнем положении. Собственно, с переоборудованием помогает Союз Промышленников. Сейчас декабрь, так что ясно — тёплая одежда, товары бытового потребления, обогрев, зимнее обслуживание транспорта… В Петерберге почти все работали на экспорт, так что перестраиваться сложно. И потом, серьёзным планированием много где занимались владельцы самолично, но владельцев нет, а управляющие вообще не все умеют…»

«Вот с этим мы им и помогаем, — подхватил Бася. — И не ной, mon garçon! В Петерберге хотя бы есть промышленность. И резвая, а не полтора ржавых завода. Жили б мы в Куе…»

«В Куе бы переворота не случилось, — деликатно поправил граф. — Куйская гордость со времён Империи зиждется на феноменальном умении игнорировать бедственное и унизительное положение».

«Я расписал на все основные товары коридор цен, — продолжил Приблев, — и на закупку, и на перепродажу. Это вообще мера спорная — раньше регулирование было стихийным, в основном за счёт частных договорённостей между различными игроками рынка. Ну, в том диапазоне, который оставляли соглашения с Европами, конечно... Но я опасаюсь, что иначе мы уязвимы. Даже при наличии нормативов достаточно одного перекупщика, и Петерберг останется без какого-нибудь необходимого товара. Вот хоть бы без сапог. Будут себе пылиться на складе у какого-нибудь… А с учётом безработицы…»

«Безработицы, да, — мотнул головой Коленвал. — Этим я вплотную занялся».

Что с продовольствием у него не сложилось, стало ясно за несколько дней, поэтому он переключился на нечто более близкое и понятное. На работу, в которой мог подавать другим пример. На работу с работой.

«Биржу открыл в бывшем Доме письмоводителей — его всё равно разнесли, а после расстрелов новые кадры туда не рвутся. Можно было в здании Городского совета, но не хотелось ассоциаций. Каждое утро публикую у двери список имеющихся работ. Работ много — нужно чинить всё то, что успели раскурочить солдаты… Помощь на производствах. — Коленвал кивнул самому себе. — Рад сообщить, что у меня уже сложился постоянный контингент — из бедноты, из тех, кто остался ни с чем, когда город полностью закрыли… Ну там кабатчиков, раньше обслуживавших иностранных гостей, стенографистов, кормившихся в разгромленных конторах. И даже из вовсе случайных людей, бывших в Петерберге проездом. Конечно, на ручной труд идут не все, но тут уж сами виноваты. Кстати, из близкого же контингента взял себе пару секретарей. Оплата за работу не самая щедрая, но по желанию — напрямую товарами по производственной цене. Тут всё в целом движется гладко».

Плеть полагал, что Коленвал чересчур оптимистичен. Революция встряхнула город, и многих скинуло с насиженных мест. Возможность подыскать себе разовое занятие на бирже не отвечала на вопрос, как жить дальше.

«Ты, Коля, упомянул Гостиницы… кабатчиков, которые раньше обслуживали иностранных гостей, да? — тихо сказал Скопцов и застенчиво улыбнулся. — Я, выходит, здесь та голова, что болит по общественным делам… В Гостиницах много разорившихся. Они ведь зарабатывали на гостях, и, понимаете, там такая модель торговли… нерациональная. То есть кабаку в Гостиницах платят не за то, что он предлагает нечто полезное, а, как бы это, в порыве. И нашлось несколько добрых душ, приютивших у себя иностранцев — кормят их почти на свои деньги. Господин Приблев любезно согласился выкупить у Гостиниц за счёт города всякие побрякушки — ну, знаете, росские штучки, которые увозили на память, всяческие там золочёные табакерки да тарелки с надписями на росском, их же невероятное множество, а теперь надобность отпала. Но я думаю, что вот этим кабатчикам, принявшим к себе иностранцев, тоже нужно что-то заплатить. Это, конечно, не очень практично, но важно ведь — ведь важно не забывать тех, кто делает доброе дело!»

«И где-то в Петерберге, — пробормотал Хикеракли, — стоит и ждёт доброхотов целый склад золочёных табакерок».

«Не где-то, а в Усадьбах, — ухмыльнулся Бася. — В бывшем особняке барона Копчевига. Он близко к казармам, присматривать удобно».

«Но новые склады, к слову, нужны, — Драмин лежал грудью на столе, на скрещенных руках, и говорил почти мечтательно. — У нас ведь вся логистика построена леший знает как. Ресурсы везли через Петерберг в Европы, товары отправляли на продажу в другие города. Это смешно, но то, что производится, попросту негде хранить! Есть, да, опустевшие аристократические особняки, но как вы себе представляете всамделишные склады в Усадьбах? Так что генерал Стошев был с самого начала прав, Петерберг придётся расширять. Теперь, видно, нам. Вот. А в остальном всё хорошо. Благодаря бирже руки есть. Кому что-нибудь раздербанили или сломали — выдаём материалы на починку, если сам не чинит — чиним вместе с ним, отряжаем нуждающихся в грифончиках. Зима ведь, а в Петерберге и окна никто прямо заколотить не может! Ну, переделываем. Что же касается общего переустройства и расширения города…»

«Расширение пока что исключено, — поджал губы хэр Ройш. — Выпускать кое-как собранные группы строителей за пределы города, даже под присмотром солдат, небезопасно. Строительство, положим, провести ещё можно, но как потом позволить пользоваться этими складами? Казармы слишком выгодно защищают нас от возможных утечек и побегов».

«Но не всю же жизнь мы будем за казармами сидеть!» — возмутился Драмин.

«Вот когда перестанем, тогда и будет смысл обсуждать склады. Это в любом случае не самая насущная проблема. Господин За’Бэй, лучше расскажите, как обстоят дела с леший знает как построенной логистикой».

«Леший знает как они обстоят, — отплюнулся За’Бэй. — На санях таскаем. Теперь ведь нельзя позволить людям самостоятельно решать, что да как возить!..»

«Нельзя, — равнодушно согласился хэр Ройш, — нельзя безнадзорно выпускать случайных людей за пределы города».

«Поэтому возят не случайные, а специально нанятые в сопровождении солдат. За городской счёт! И солдат не хватает. Как работает, вы и сами знаете: до деревни, лесопилки или шахты пустыми, обратно с материалами. Спасибо хоть деревень много, там не артачатся, продают по нормальным ценам, мы у них перед носом машем купеческим дозволением с новыми заказчиками дела обустраивать — ну им и хватает. Они, по счастью, о наших переворотах особых мнений не имеют. А что делать, если снег сойдёт? — За’Бэй поёжился. — Хоть бы сошёл уже… Но где на такой случай крепкие телеги взять, я не знаю. И коней тоже не хватает».

«Дам я вам грузовые авто, — неохотно тряхнул пером на шляпе Бася, — дам! Je vais vous les donner. Это моё детище, мой главный проект личного обогащения, я его со второго курса лелею. Так что мотайте на ус, господа Революционный Комитет, чем я ради вас жертвую».

«Единственный ус Революционного Комитета сейчас находится в Столице», — хмыкнул За’Бэй.

«У Твирина тоже есть, к бороде прилагается», — сложил руки на груди Бася.

«А Твирин и не состоит в Революционном Комитете, — спокойно сказал Мальвин. — Потому его сегодня с нами нет».

Повисло неловкое молчание.

«Вот что, господа мои хорошие, — Хикеракли вдруг хлопнул ладонью по столу. — Кончайте мне по ушам траву развешивать! Вы что, патриархи? Тут всё хорошо, там всё хорошо… А откуда тогда контрреволюционные листовки? Недовольство тогда откуда?»

«Есть листовки, а есть и самозванцы, — прищурился Бася. — То есть те, кто к нашей славе хочет присосаться. А значит, славу видит. Равновесие выходит».

«Я тебя умоляю!»

«Это я тебя умоляю, — хэр Ройш сложил пальцы, — вот ты нам и расскажи, откуда недовольство. Ведь именно ты, Хикеракли, ничего не делаешь, то есть отвечаешь за общение с людьми».

«И вам отвечай, и им отвечай… — Хикеракли закатил глаза. — А я тебе скажу, хэр мой Ройш, я вам всем скажу. Знаешь, милый Приблев, к чему приведёт твой коридор цен? К чёрному, что называется, рынку. Уже ведёт. Предприятие не может продать товар в лавку дороже, чем за сто грифонов. Зато может продать его весь одному торговцу, а торговец будет сбывать за сто двадцать официально, но только тем покупателям, кто согласится ещё сотню пожертвовать на развитие лавки. А из этой сотни половина возвращается производителю — в благодарность, так сказать… И поэтому, друг Коленвал, твоя биржа скоро станет единственным местом, гарантирующих обретение сапог по ценам производителей, и кинутся туда не нищие-обездоленные, а все подряд».

«Я умею отличать тех, кто хочет работать, от дармоедов!» — рявкнул Коленвал.

«Во-первых, Коля, не умеешь. Во-вторых, ты с наплывом не справишься и скинешь это дело на секретарей — ты ж сам для себя любишь, чтоб по-людски, чтоб с обеденным перерывом, чтоб без галдения... А они уж найдут способ со страждущими договориться, уж найдут, тут ты мне верь! Твоих, друг Драмин, бригад, — повернулся Хикеракли на стуле, — на всех не хватает, потому что они о биржу тормозятся. И те, до кого ты пока не дошёл, с каждым днём ненавидят тебя всё сильнее — почему соседу починили, а мне нет?»

«Могут сами явиться за материалами и сами всё сделать, объявления по городу висят», — флегматично заметил Драмин.

«А зачем, если сосед не ходил? Но это мелочи, мелочи. У тебя, За’Бэй, по деревням за ресурсами сколько солдат для присмотру ездит? А надо в два раза больше. Голова-то твоя где? Сам не заметил любви народа к дереву? Ведь зима ж на дворе, дома топить надо — у тебя ж давеча одни ребятки целые сани увели, да не только гружёный лес — сами сани распилили и распродали».

«Было такое», — расстроенно кивнул За’Бэй.

«А про тебя, друг Гныщевич, я вообще молчу. Странно, что до сих пор камушком по макушке не оприходовали. Больно ты, друг Гныщевич, наглый — на тебя и купечество собак повесило, и все те — помните о таких? — которым вообще идея расстрелов не ах. А вы тут поёте, как у нас всё прекрасно, пташки певчие».

Хикеракли раздражённо насупился. Плеть, хоть и был в Академии вольнослушателем, один раз сдавал с ним вместе экзамен, и тогда его детская почти обида на лектора была такой же. Что ж вы, мол, голоса логики не слышите.

«Всё, о чём вы сейчас говорили, решается ужесточением контроля, — спокойно сообщил Мальвин. — Нарушения закона не означают, что он плох. Просто нужно внимательнее следить».

«Солдаты, — фыркнул Хикеракли, и фыркнул очень невесело, — опять солдаты, всегда и везде солдаты. А ты, хэр Ройш, меня спрашиваешь, откуда листовки. — Он сдулся было, но вдруг подскочил, размахивая руками: — Так у вас ведь и солдат на всё не хватает!»

Плеть поймал полувопросительный взгляд Мальвина и, чуть кивнув, заговорил:

«Мы с господином Мал’виным полагаем, что у этой задачи имеется решение. Мы уже начали претворят’ его в жизн’».

Все заинтересованно обернулись, даже Хикеракли.

«Солдат действител’но не хватает. Обстановка стала спокойнее, но зато стало и бол’ше преступлений не по агрессии — краж, мошенничества, вымогател’ств. Город закрыт, и всех, кто зачем-нибуд’ выезжает, также нужно сопровождат’. Нужны патрули, нужна постоянная охрана всех важных объектов».

«В то же время, — подхватил Мальвин, — в городе имеется огромный рассадник преступности — Порт. Безработица там сейчас почти полная. И преступность растёт не потому даже, что люди в Порту так уж агрессивны, а из-за того, что им попросту нечего делать. На биржу такие не пойдут. И мы с господином Плетью решили, что в Охрану Петерберга следует добрать солдат — в первую очередь из Порта».

Хэр Ройш кивнул — не одобрительно, а принимая к сведенью. Давая понять, что это не его ответственность и не его решение.

«Как сказал бы господин Твирин, это невозможно, — иронично склонил голову граф, почти подмигивая Басе, с которым репетировал когда-то свои „как сказал бы“. — Кхм-кхм, так как бы он сказал? Положим, особенное положение Охраны Петерберга — для солдат вопрос чести. Отберите его, и вы лишитесь солдат».

«Это уже происходит, — поправил Плеть. — Господин Мал’вин объяснил неправил’но: мы не добираем солдат в Охрану Петерберга. Мы добираем тех, кто хочет в будущем стат’ солдатом».

«Дружина „Кандидаты в Охрану Петерберга“?» — улыбнулся граф.

«Мы назвали эту организацию Второй Охраной. Хотя это не отдел’ная организация… Просто что-то вроде солдат рангом ещё ниже, чем рядовые».

«Поэтому у них только один погон, — этим своим решением Мальвин был будто горд. — Пришивают на гражданскую одежду. Имеют право носить оружие, но стрелкового мы им не выдаём: кто умеет обращаться с ножом — пусть, остальные пока обходятся самой сменой статуса. Непосредственно отвечают они перед теми солдатами, кто на эту роль вызовется, из ефрейторов».

«И солдаты вызываются, — заметил Плеть. — Людям нередко нравится учит’ желторотых. А мы в обмен получаем увеличение нашей силы. Патрулироват’ Вторая Охрана пока не будет, а вот за деревом можно послат’ только пару настоящих солдат и шест’-сем’ новых».

«А кроме того, ситуация в Порту разряжается», — подытожил Мальвин.

После этого Революционный Комитет ещё долго — всю ночь — обсуждал различные частности и нюансы. Хикеракли сперва бурчал: боролись, мол, боролись, а теперь других методов, кроме как силовых, изобрести не можете; сперва бурчал, но потом подключился к обсуждению.

Будь с ними тогда Твирин, он бы, наверное, не подключился.

И зря, полагал Плеть. В любом сообществе должен быть порядок. И порядок этот приходит изнутри: когда солдат стало не хватать, по городу начали выскакивать дружины, больше похожие на банды. Не со зла, просто людям хотелось наводить дисциплину своими руками. И такую возможность следовало им дать, но по уму, под присмотром. Размер Второй Охраны был строго ограничен — иначе не присмотришь, но желающие приходили каждый день.

Благодаря чему у Мальвина и появилась возможность заняться контрреволюционными листовками. Он схватился за неё с радостью, будто что-то хотел доказать. Отправил туда, где листовки в первую очередь разумно вывешивать, отряды солдат в гражданском — следить. Правда, обнаружилось затруднение, какое и на ум никому не могло прийти: не у всех солдат была зимняя гражданская одежда — привыкли к утеплённым шинелям. Пришлось второпях обеспечить, изъяв у швейной мануфактуры партию, и потому в некоторых отрядах попадалось по два-три человека в одинаковых чёрных пальто.

Может, из-за этого, а может, потому, что солдат успели выучить в лицо, отряды за пару дней так никого и не изловили. Завидев Плеть и Мальвина, они привычно вытягивались, уже наверняка выдавая себя любому внимательному прохожему. Мальвин качал головой, и вокруг него жирным дымом клубилась сердитость.

— Гныщевич вед’ называл склад, на котором собиралис’ недовол’ные, — напомнил Плеть. — Там ничего не нашли?

Напомнил и сам себе усмехнулся. Бася остаётся Басей только в доме, которого нет, а Мальвин слишком формален, чтобы говорить ему «ты». Слова требуют такого же порядка, как и люди.

— Вы знаете, у меня нет односложного ответа на ваш вопрос. Что-то да нашли, но вовсе не то, что найти было необходимо, — озабоченно покачал головой Мальвин, но потом хмыкнул: — Анекдот это, если взглянуть отстранённо, форменный анекдот. Как только Гныщевич поделился своими сведениями, мы опросили бедняков, отирающихся неподалёку от того склада. За скромное вознаграждение те подтвердили: да, мол, ходят туда-сюда какие-то люди, которым тут вроде как не место. Один даже назвал вечерний час, к которому есть надежда застать этих подозрительных ходоков. Застали, нда. Не уверен, что могу коротко объяснить, в чём суть. Вы вникали в историю с купеческим похищением мнимого члена Революционного Комитета? Где же всё-таки они его держали, мы вряд ли узнаем, но когда пошли допросы, кое-кто предусмотрительный выдумал от себя отвести взгляды, создав шевеление на чужой территории. Этот склад в совместном владении хозяина мыловарни и одной купеческой фамилии, вот туда и заслали людей — чтобы напустить для нас туману. Чтобы мы решили, будто пленник там содержится. Но люди — они же люди, из них всего двое и понимали, в чём настоящая цель хождений, а остальные знай себе выпивали да таскали мыло, сговорившись с лопухом-сторожем.

— Получается, очага недовол’ства там вовсе не было?

— В том-то и дело, что был. Самоорганизовался от пьянства и атмосферы секретности. Обсуждали каждый вечер всякую чушь: нужны или не нужны расстрелы, кого б убить или тоже похитить, чтобы о своих правах заявить. Какие права, это ж всё наёмные работники, грузчики в основном, которые для всех подряд купцов по очереди надрываются, — Мальвин снова покачал головой, теперь с досадой. — Напугали, разогнали, но как подумаешь, сколько по городу таких вот стихийных собраний…

Ещё на совещании Революционного Комитета Плеть отметил, что все меняются. Кто-то, как Хикеракли или За’Бэй, выглядел измученно и устало. Кто-то, как Бася или граф, пуще прежнего расцветал. Хэр Ройш с Коленвалом лучше устроились в собственных костюмах, распрямили спины, а Приблев с Драминым наточили любопытство.

И только в Мальвине не изменилось ничего, и револьвер на его поясе висел так, будто был там всегда, просто раньше не бросался в глаза.

— Если на таких собраниях тол’ко болтают, может, и не стоит тратит’ на них силы?

— Стоит, — отрезал Мальвин. — Это графу дозволено верить, будто город можно удержать за собой одним лишь предъявлением последовательных улучшений жизни. Но ведь нельзя. Улучшения не берутся из воздуха — и из щедрого кармана графа они тоже не берутся. Улучшения — это кропотливая работа, а работе нужна слаженность и дисциплина, без которых мы просто развеем по ветру весь бюджетный резерв, добытый расстрелами. Люди должны занимать себя этой работой, а не недовольствующими собраниями.

Плеть помолчал. Мальвин говорил так твёрдо и убеждённо, как умеют говорить только люди, неуверенные в своих словах.

— Проблема Городского совета состояла в том, что указы не исполнялис’, а методы были неэффективны. Вам поэтому так важно добит’ся этих арестов?

— Мне? — широко шагавший Мальвин не замедлился, но в движениях его появилось напряжение. — Я полагал, что нам.

— Вы не на то слово упираете. Мне важно добит’ся этих арестов, чтобы показат’ самим людям, как верен и хорош порядок. Но меня не обижают неудачи. Неудачи — част’ любого пути. А вас — обижают.

Мальвин, взглянувший было на Плеть, снова обернулся вперёд. В себя.

— Признаться, не рассматривал нашу насущную необходимость под таким углом, — сыграл желваками он.

Плеть не любил так разговаривать. Когда всё видишь, слова излишни. Зачем рассказывать человеку то, что он уже знает? Может, потому Плети и было так просто с Басей, из которого мысли и чувства лились сами — через край.

И всё же этот разговор был нужен. Не Плети и не Мальвину. Просто — нужен.

— Ест’ люди, — медленно ответил Плеть, — которые много говорят о том, что и как они сделают. Многое хотят сделат’. И поэтому не могут. У меня ест’ такая теория: чем бол’ше в человеке желания, тем мен’ше в нём возможности. Их сумма — постоянное число.

— Ваш друг Гныщевич эту теорию опровергает.

— Он особенный, — Плеть не стал давить улыбку. — И вы тоже особенный. Вы очен’ мало хотите и поэтому у вас очен’ многое получается.

— Многое ли? — рывком потемнел Мальвин. — Не знаю. Я работаю. А жужжащее недовольство не работа, недовольным быть легко. Мы ведь все вышли из недовольства, но вышли, а эти, теперешние — остались. Почему? Потому что недовольство не только не работа, но и не поступок. Лишь поступки заслуживают восхищения и лишь работа — уважения, всему остальному попросту нет места. Нигде.

— Может быт’. — Плеть не стал напирать на то, что поймать недовольных Мальвину мешает именно неродное ему желание их поймать; когда такое говорят со стороны, это только вызывает раздражение. — Вы поэтому в тот ден’, когда мы впервые говорили с генералами, так решител’но ушли за Твириным? Потому что он совершил поступок?

— Да. Один он и совершил. Листовки — наши или теперешние — всего-навсего подготавливают почву, но конкретного ничего не дают. Вы задумывались о том, что было бы с Петербергом сейчас, не соверши Твирин свой поступок?

— Нет, — честно ответил Плеть. — Я никогда не думаю о том, что было бы. Я думаю о том, что ест’. И не с Петербергом, а с люд’ми. Я думаю, что всех поразило то, что вы тогда сделали.

— Почему? — искренне удивился Мальвин.

— Потому что Твирин один, а нас много. Мы должны быть бол’ше него. Разве вы сами не чувствуете? Его звали на совещание Революционного Комитета. Звал граф, и я тоже звал. Но он за нами не пошёл, а вы за ним — пошли. И всех это поразило, потому что вы тогда показали то, что остал’ным было неприятно видет’.

— Что?

— Что мы бол’ше него, но всё равно идём за ним.

— Так и должно быть. У него есть то, чего нет у меня. У всех нас нет. По-моему, вывод очевиден.

Нет, Плети вывод очевиден не был. И Мальвин ему очевиден не был. Но он не стал об этом говорить. О том, чего не понимаешь, говорить не следует. Следует прямо спрашивать или не спрашивать.

Плеть решил не спрашивать.

— Если не ошибаюсь, теперь мы с вами направляемся в «Петербержскую ресторацию», — заметил Мальвин голосом человека, не заметившего незаданных вопросов. — Просветите меня, зачем?

— У меня ест’ одно подозрение. Я не знаю, верно ли оно, и не рискую проверят’ в одиночку.

— Я бы предпочёл, чтобы о подозрениях мне сообщали заранее.

Револьвер у Мальвина был всегда — и как остальные умудрялись его не замечать?

— Мне пришла в голову мысл’, что новые листовки тоже инициировал Веня.

Теперь Мальвин всё же остановился — то ли бешеный, то ли оглушённый.

— Вы в своём уме?! — почти закричал он.

— Да. Это не значит, что мой ум всегда прав. — Плеть нахмурился своим мыслям. — Мы с ним похожи. Я тоже знаю, что такое жит’ в рабстве, и я знаю, что такая жизн’ делает с люд’ми. Я знаю таких людей — тех, кому дорог один тол’ко беспорядок. Одни принимают ограничения, другие от них убегают. Трет’и начинают видет’ их везде и везде их ломат’. Веня из трет’их.

— Но… Нет, подождите. Он ведь имеет непосредственное отношение к Революционному Комитету! Он, в конце концов, слишком многим обязан графу, и было бы попросту немыслимо, если бы он… Нет, так не может быть.

— Люди, которых освобождают, не умеют чувствоват’ благодарност’, потому что не умеют чувствоват’ свободу. К ней можно тол’ко прийти самому. Я не требую вашего присутствия. Но мы до сих пор не знаем, как Веня в одиночку напечатал свои первые листовки стол’ быстро. Если вас интересуют подпол’щики, задат’ этот вопрос было бы полезно.

Мальвин напряг руки так, что в щелях между перчатками и обшлагами вздулись вены, и притянул к себе голос разума. Трезво кивнул. Плеть раньше думал, что Вениной природы не видит один только граф; выходит, не только.

Бригадам Драмина не следовало ограничиваться жилыми домами: на площади перед Городским советом горела лишь половина фонарей. Приглашение встретиться Плеть отправил Вене письмом; даже не Вене, а просто в особняк графа. В ответ пришла короткая записка с местом: «Петербержская ресторация» — и временем: сегодняшнее число, восемь вечера.

Разбитое расстрелом наместника стекло заколотили щербато, нарочито неловко, не счищая сохранившихся стекольных когтей. Это памятник революции. Все окна были налиты шампанским внутренним светом, в котором купался дорогой хрусталь и беспечные люди, и только в одном случился расстрел. Теплолюбивые баскские клёны с языкастыми красными листьями заботливо от него отодвинули.

Веня сидел как можно дальше от клёнов и всего живого, как можно ближе к расстрелу. Он был один. Странно; Плеть не сомневался, что Веня придёт с графом, потому что графа ему не жаль.

На плечах у Вени была шубка из бесценного меха жемчужной лисицы, в пальцах — длинный чёрный мундштук. Шапку он положил на стол. Пил воду, ел какую-то распаренную крупу. Цой Ночка, строго следивший за формой бойцов для ринга, всегда смеялся над диетами — говорил, что тело само вберёт в себя то, что ему нужно, а от остального избавится.

Веня не смеялся. Он растягивал губы в вежливой и чарующей улыбке, но шампанские его глаза оставались злыми, а наброшенная на плечи шубка не скрывала ошейника.

Мальвин спешил. Извинившись не к месту за приглашение, он расспросил про листовки. Очень просто, ответил Веня. Я использовал наборщика в одной из типографий в Людском, и тот дал мне копию ключа. Через неделю, когда хоть сколько-то подзабылось, пришёл туда ночью и размножил отпечатанные на машинке бумаги.

Записав адрес типографии (имени помощника Веня не знал), Мальвин, покосившись на Плеть, поднялся уходить. Плеть не стал его задерживать. Было ясно, что его не стоит задерживать.

Веня выверенным движением вставил в мундштук очередную папиросу.

— А вам что от меня нужно? — насмешливо спросил он, и в этой насмешке было столько уверенности, что Плеть смутился. Ему померещилось, что Веня уже знает тему беседы.

Это иллюзия, поправился Плеть. Веня посвятил всего себя иллюзиям; иллюзия знания не может быть самой сложной.

— С тех пор вы бол’ше не были в типографии?

— Нет. Зачем мне? — Веня презрительно нахмурился, но потом на его лицо сбоку снова всползла усмешка. — Если вы хотите мне что-то сказать, говорите прямо.

— Хорошо. — Плеть ничего себе не заказывал, хотя соседние белоснежные скатерти «Петербержской ресторации» не пустовали, а белоснежные официанты ловили его взгляд. — Я думаю, что новые, контрреволюционные листовки могли напечатат’ вы же.

Веня распахнул глаза — один, тот, что виден был за волосами — и срывающимся голосом рассмеялся.

— Думаете, с одного раза происходит привыкание?

— Думаю, что одна и та же болезн’ может раз за разом имет’ одинаковые симптомы.

— Болезнь? — Веня нервно и вызывающе вскинул плечами. — Восхитительно! Болезнь! Вы полагаете, что я болен?

— Я знаю, что вы бол’ны, как болен я сам… Хикеракли в последнее время почему-то увлёкся европейскими сказками. Он рассказывал мне одну историю — про то, как фабричную куклу превратили в человека. И человек этот умер, потому что ему хотелос’ обратно в витрину, чтобы его купили. А когда его просто любили обычные, настоящие люди, он этого не видел. Думал, что любов’ — это тол’ко когда покупают.

В таврском языке есть слово «чаi:hto:boi», означающее что-то вроде «говорящий дважды». Оно сродни росскому «двуличный», но отличается. Чаi:hto:boi — это и мудрец, слова которого нужно толковать, и тот, кого ты просто не понимаешь. Считается, что если ты кого-то не понял, это потому, что он говорил одни слова, а ты услышал вторые. И те, первые, нужно вытаскивать, выискивать. И ещё так иногда называют постоянных лжецов, потому что, когда человек всегда лжёт, узнать правду очень легко: нужно лишь перевернуть все его слова на вторую сторону.

Веня был таким по природе, и он сам это знал. Потому пытался не говорить прямо, а выскальзывать.

— И на этом основании вы сделали вывод, что я предаю Революционный Комитет? Восхитительно!

— Вы не можете предат’ то, чему не принадлежите. И я думаю, что вас контрреволюционные листовки в любом случае обрадовали. Петерберг худо-бедно приходит в порядок. А порядок вас убивает.

— «Убивает»? Какая чушь! — Веня присосался к мундштуку и нарочито вульгарным жестом выдохнул. — Нет, представьте себе, я им вовсе не рад.

— Я вам не верю, — просто ответил Плеть.

Веня сощурился.

— И откуда в вас столько самонадеянности! — иронически воскликнул он.

— Я вед’ сказал, что сам болен этой болезн’ю. Не имет’ себя, а потом себя получит’ — это очен’ сложно. Я видел тех, кто не сумел этого пережит’. И не знаю, пережил ли сам.

— Так, может, это вы напечатали листовки?

— Нет. Я не такой, как вы, и симптомы болезни у меня другие. Когда я понял, что не умею быт’ свободным, я отдал свою свободу одному человеку. У меня была такая возможност’, и у вас она тоже ест’. Но вы не такой, как я, и не хотите этим пол’зоват’ся.

На шампанском Венином лице запрыгали пузырьки. Он весь запрыгал в натянутом смехе, но понять, что чувствует чаi:hto:boi, очень легко: просто перевернуть все его чувства на вторую сторону.

— Мой один человек — не ваш один человек. Моего одного человека такое бы, — он презрительно закатил глаза, — оскорбило. Нет, нет, вру. Он ведь даже не оскорбляется! Опечалило бы.

— Значит, вы никогда не найдёте покоя. Но это тол’ко обстоятел’ство. Вам попросту не хочется.

— Да что вы ко мне лезете? Не печатал я ваших листовок, и я им вовсе не рад! — Веня снова вскинул плечами. — Поверьте, я бы предпочёл радоваться. И откуда вам знать, чего мне хочется? Если бы мне, как вы утверждаете, хотелось бессмысленно рушить ограничения, я давно бы уже ушёл прочь и снял вот это, — он постучал мундштуком по ошейнику.

— Верно, — Плеть взял долгую задумчивую паузу; Веня не сводил с него злого взгляда. — Почему, когда Революционный Комитет пришёл к власти, вы не освободили своих брат’ев по несчаст’ю?

— Они свободны.

— Не вашими усилиями.

— А какое мне до них дело? — фыркнул Веня. — Они мне не братья. Они мне никто.

— Ясно, — медленно кивнул Плеть. — Вот поэтому вы и не ушли. Вам не хочется рушит’ мир тех, кто для вас неважен. Тол’ко тех, кого вы замечаете. Кого чувствуете.

— Я устал от этого разговора, — Веня раздражённо схватился за шапку, но с места не встал. — Я пытался сбежать, вы не помните? Сразу после появления Твирина, когда меня арестовали? Думал, что спрячусь хотя бы там, — он нервно засмеялся, и шапка ткнулась в скатерть. — Но он же меня нашёл. Он же меня вытащил. Он же людей за меня под ружья подвёл. Зачем? Зачем ему это, такому беленькому? Нравится красивый мирок, чистый мирок, где все добры и разумны? Какая чушь!

— Зачем вы ломаете над этим голову?

— Что вы имеете в виду? — отдёрнулся, как от дурного запаха, Веня.

— Его желания и ваши желания никак не связаны.

— Нелепость. Разумеется, связаны. Нельзя не принимать в расчёт чужие интенции.

— Но вы вед’ сами сказали, что не понимаете их. Так зачем ломат’ голову? Значение имеет тол’ко то, чего хочется вам. Чего вам хочется?

— Не думаю, что вас это касается.

— Я и не жду ответа.

— Мне хочется… А знаете, — истерическим жестом сплёл пальцы Веня, — знаете, вы, пожалуй, правы. Мне хочется трещин в этом бесконечном, постоянном статус-кво. Мне хочется движения. Мне хочется, чтобы люди открыли глаза и посмотрели на правду. Разве по мне не видно, что я… кто я… Разве нет? Разве не унизительно, когда вместо тебя видят размалёванную фарфоровую куклу?

Плеть кивнул. Веня много смотрел наружу и мало внутрь; а вернее, он смотрел внутрь только так, чтобы видеть то, что вписывалось в наружное. Он знал, но не знал, что являлся чаi:hto:boi.

— Я думаю, — ответил Плеть, — что человек не творит себя сам. Его творят и другие. Когда кто-то видит в тебе то, чего ты сам увидет’ не можешь, это значит, что ты плохо смотришь. А оно в тебе ест’.

— И я лучше, чем думаю сам? О, какая пошлость!

Но может ли он не слышать, сколько в этом его возгласе надежды? Может. Как не услышал бы её Мальвин. Плеть не уставал удивляться тому, как глухи бывают люди.

— Если бы вы в самом деле хотели кого-то уничтожит’, вы бы давно это сделали.

Веня не ответил. Истеричность его утекла тёплым вином, оставив только устало сникшие плечи. Он сидел за столиком бесценной фарфоровой куклой, которая очень хочет стать человеком; нет, которая стала человеком и теперь не может отличить людей от кукол. Плеть понял, что ошибался. Пошлость? Может быть — он не слишком хорошо разбирался в пошлости.

Но теперь точно знал, что Веня лучше, чем хочет быть.

— Я пытался сбежать, — почти прошептал тот. — Но меня вернули. Насильно. Я этого не хотел. Нет, нет, неверно… Я не пытался сбежать, мне просто было хорошо в городе. Мне хотелось быть там, где беспорядки, где волнения, где расстреляли Городской совет. В городе. В живом городе. Я просто забыл обо всём остальном — и не хотел вспоминать. А затем меня вернули — затем он меня вернул, и я был болен, я не смог… Я простудился в казармах. Мне нужно внимательно следить за своим состоянием, иначе… иначе конец. Видите, что я ем в самой «Петербержской ресторации»? Мне даже нельзя обычную еду, мясо и сладкое… И потом… Теперь я здоров. От простуды, а не в том смысле, который вы подразумеваете своими пошлейшими метафорами. Знаете, почему я не ухожу теперь? — он вскинул пляшущие глаза. — Думаете, привязался, привык? Нет, что вы. Вы неправильно всё понимаете. Я не хочу что-то рушить, я не хочу уничтожать, помилуйте, что за детские фантазии. Но я хочу влиять. Чтобы я решал, как будет. Чтобы мне не приказывали, а меня слушали. Слушались. А как можно проверить, что тебя слушаются, если не повелеть нанести себе вред? Если не требовать чего-то глупого, ненужного? Не быть капризным, противным, невыносимым? Покладистого, милого, хорошего будет слушать любой — а я не хочу, чтобы слушали мои выученные манеры! Это не я! Моя дрессировка — это не я! Понимаете? Это — не я!

Он тяжело дышал. Пузырьки на лице вытекли капельками пота — такими же аккуратными, стройными, красивыми, как и всё в нём. Такими же выдрессированными.

И ему было легко. Очень легко.

— А где — вы? — тихо спросил Плеть, хотя не нужно задавать вопрос, ответ на который знают оба собеседника.

Или, вернее, знают, что ответа нет. Но он приходит со временем. Ответы похожи на времена года: они наступают в срок, прячься не прячься, ищи не ищи. Как свобода, они находят только того, кто к ним готов.

Плеть извинился за свои ошибочные подозрения, кивнул на прощание и вышел из «Петербержской ресторации» прочь. Веня снова натянул на себя фарфоровое лицо и картинным жестом подозвал официанта.

Но, увидел через стекло Плеть, когда счёт мгновенно поднесли, Веня остался сидеть на месте, невидящим взглядом замерев между куцыми строками.

Веня остался сидеть — растерянный человек, накинувший поверх дорогой шубки костюм томной, шикарной и чуть небрежной куклы.

Глава 52. Телеграмма

А Столица — она словно на подушках вольготно раскинувшаяся, томная, шикарная и чуть небрежная от собственной томности да шикарности. Золотце по сторонам смотрел с любопытством и даже, бывало, сердечным замиранием, но домой тянуло нестерпимо. В кривобокий, тесный, шумный, коротконогими переулками прихрамывающий, моряцким узлом на Порт завязанный, ошейником казарм задушенный Петерберг.

И ведь казалось же когда-то, что площадь перед Городским советом велика, а в Столице дворы попадаются что та площадь. Вот у Патриарших палат — площадь так площадь, Золотце привык, что столько пустого места только в полях и сыщешь. Из окошка под самой крышей Главного Присутственного вид открывался просторный и широкий, вполне головокружительный, а всё равно: собственно, площадь, нарядная вереница торговых рядов слева, справа — глупого яичного тона картинная галерея (разве ж в так выкрашенном хранилище может содержаться достойное искусство?) да ракушка балетного театра. Прямо напротив — штабные корпуса, «генеральские палаты», величественные, но будто нарочно склонившие голову с докладом перед палатами Патриаршими. Столичного Городского совета из этого окошка уже не видать, хотя до него отсюда всего полчаса, если пешком по снегу. А в Людском районе, помнится, с крыши доходного дома поновее можно и Порт разглядеть, и по рогатине расходящихся железных дорог Ссаные Тряпки поискать.

Найдётся ли на всю Столицу хоть одна такая крыша, с которой весь город перед тобой?

— Милый, ты грустишь? — прощебетала над самым ухом звонкоголосая горничная с пятого этажа Главного Присутственного. — Всё смолишь и смолишь без остановки, а у меня, между прочим, дед был фельдшером, он говорил, неполезно это!

Фельдшером Золотце и сам успел побывать — в последний свой день дома. Дома даже батюшке никогда дела не было до Золотцевых папирос, а тут какая-то горничная, пусть и звонкоголосая, пусть и тоненькая, пусть и большеглазая. Со всех этажей Главного Присутственного она, конечно, самая хорошенькая (только в Канцелярии есть одна, которой под силу тягаться, да Канцелярия-то и не в Главном Присутственном), но хорошенькая не хорошенькая, а от папирос и вздохов о доме нежные ручки пусть уберёт. Золотце ведь может ручки-то пообкусать.

— Как же тут не смолить, — нарочито трагично отвернулся он. — На кухне теперь о том только и разговоры, что в Петерберге — прости, дорогая! — кровопролитие. Вроде уже не первую весточку из окрестных поселений передали, просители с делами и роднёй в Петерберге требуют подтверждения или опровержения, а наши парчовые мешки всё не шевелятся.

Бесчисленная обслуга Патриарших палат Четвёртый Патриархат величала исключительно «парчовыми мешками» — за накидки, положенные в дни особо значительных заседаний. И совсем не презрительное это прозвание, разве что самую малость. Отношение у бесчисленной обслуги к Четвёртому Патриархату было такое, как у добрых деревенщин к домашней скотине: неразумные твари, но полезные и потешные, ходишь за ними, спину гнёшь с утра до вечера, зато всегда есть о чём посудачить. Судачили так, что только успевай запоминать — а Золотцу-то по дороге в Столицу казалось, будто за каждую туманную сплетню придётся на клочки порваться! Ей-леший, смешно теперь.

— Милый, да как же не шевелятся? — всплеснула нежными ручками горничная. — Ты не переживай, разберутся уже совсем скоро с твоим Петербергом — вот вернется инспекция из Кирзани, так сразу и…

— Пффф! — Золотце поморщился. — Нам бы с тобой работать, как наши парчовые мешки! Ты подумай: вот на кухне если б сказали, что аперитив с закусками подадим, когда уж порося допечём?

— Разнос был бы, — горничная округлила и без того огромные глазки.

— А они себе шельм валять позволяют оттого лишь, что им-то разнос не грозит.

— Грозит-грозит! С утра опять европейская писулька пришла. Эта, ну, телеграмма!

— Ай, будто что толковое в этой писульке! — отмахнулся Золотце. Всем своим горничным (да и не только, собственно, горничным) он, не скрываясь, рассказывал: за Петерберг радеет, поскольку после Парижа прожил там целых два года и прикипел душой.

В чём оного прикипания причина, додумывали уже без его участия — и справлялись на славу. Чего только Золотце о себе и Петерберге не узнал! Особенно огорошивала версия, будто там у него любовь. Звучала она от тех же горничных, с которыми у него тут, в Столице, своё подобие любви нарисовалось. Загадочна человеческая душа, больно много любви ей требуется: и простая-осязаемая, в комнатке под самой крышей Главного Присутственного, чтоб жизни радоваться, и сложная-поэтическая, в далёком и опасном Петерберге, чтоб мечтательно вздыхать. А что есть в том некоторое моральное противоречие, это чепуха, выходит, полнейшая.

— Не слыхала я, что в писульке. Телеграмме. Но самый старший Асматов с такой физией её четыре раза перечитывал, что разнос наверняка. Ты самого старшего Асматова знаешь? Он даже чихвостит если кого, всё равно ни лешего у него по физии не поймёшь! А тут прямо борода вспотела.

Самого старшего Асматова (а также просто старшего и младшего) Золотце «знал» как облупленных. «Знать» — это на языке бесчисленной обслуги «прицельно подглядывать и собирать именно об этом человеке уморительные истории», словно в уморительных историях идёт нескончаемое состязание.

Асматовых хэр Ройш упомянул Золотцу в числе наиболее дальновидных и трезвомыслящих членов Четвёртого Патриархата и велел глаз с них не сводить. Но тут у Золотца и своё индивидуальное любопытство проснулось: дело делом, а он ведь к продолжению асматовского рода самое непосредственное отношение имеет! Супруга первого его клиента по печным вопросам — она как раз в девичестве Асматова, дочь самому старшему, сестра просто старшему и тётушка младшему. Печного ребёнка за своего выдавать готова, а значит, будет печной ребёнок по документам наполовину Асматовым. Факт этот Золотце веселил невероятно, но и ставил неминуемо перед размышлением: а как оно всё дальше-то?

Когда Золотце первого клиента очаровывал, у него в мыслях не то что свержения Городского совета не было, а даже и этого злосчастного налога на бездетность! Он думал стать поставщиком уникальной услуги для состоятельных господ, а теперь-то грифонью долю состоятельных господ Петерберга перестреляли, да и благополучие оставшихся под вопросом. Нет, ни о чём Золотце, конечно, не жалел, просто дивился обычной жизненной иронии: то ни лешего у тебя в перспективах, то всё разом — но всего-то не воплотишь, непременно несоответствие какое выползет.

О, Золотцу в Столице через ночь снились печи! Насмешливый мистер Уилбери прямо там, на выделенном графом складике препарировал сухонький труп лорда Пэттикота, роняя на него пепел с папиросы и то и дело нечаянно проливая виски. Говорил (почему-то по-французски): такова, мол, судьба всякого угнетателя, il ne pouvait pas être autrement. Печи за его спиной были и похожи, и не похожи на печи: конструкция (на дилетантский взгляд) прежняя, но металл какой-то незнакомый и окошечко в створке совсем большое и прозрачное, даже и склоняться не надо, чтобы полюбоваться содержимым. Внутри печей спали сном нерождённых солдаты Охраны Петерберга, сразу в шинелях. Приблев, бесконечно трогательный под бременем ответственности, возражал: нерентабельно вместе с шинелями выпекать, себестоимость взлетает, а проку чуть. Мистер Уилбери яро ему жестикулировал, и виски опять проливался: вот если б с ружьями пеклись, ух зажили б мы тогда!

Просыпался Золотце в чувствах самых растрёпанных: столичная его миссия была как раз такой, о какой всегда мечталось, чтобы батюшкины подвиги повторить, но до чего же вдали от дома одиноко. Тем более — когда дома невесть что творится.

— Дорогая… А когда, говоришь, инспекция из Кирзани обратно выезжает?

— Так того никто не знает. С Кирзанью тяжко, там ведь жуть высокий — как это называется…

— Процент неимущих.

— Да, вот он. Они ж там бунтуют, чтоб налог под них переписали, а инспекции велено как-то оценить, давать добро аль не давать — нешто у такого дела будет точный срок?

Золотце скривился: то, что горничная хорошенькая, увы, не гарантирует прочие удовольствия. Совсем уж бестолковой её не назовёшь, хотя чувство впустую потраченного времени всё равно постукивало по нервам. В батюшкиных историях все самые полезные непременно были и самыми хорошенькими, и тут бы усомниться в правдивости историй, но Золотце с покаянной ясностью сознавал: просто ему самому до батюшки ещё очень и очень далеко. Тому под силу любое неструганое полено обучить приношению пользы, да так при том, что полено о роли своей не догадается.

Батюшка, благодаря ювелирным делам вхожий в лучшие дома Европ, вплоть до королевских, торговал в молодости отнюдь не только браслетами да подвесками, а всё больше сведениями компрометирующего свойства. Шпионил и на тех, и на этих, получая то двойную выгоду, то лоскут неба сквозь решётку — как повезёт. Золотцу с детских лет хотелось — того же, туда же, так же.

Постучаться однажды ночью в собственную дверь — промокшим, продрогшим, голодным, пьяным и весёлым, в рваной шёлковой рубахе под деревенским тулупом — и, закинув гудящие ноги на стол, самому рассказать батюшке такую историю, чтобы он хохотал в голос, хватался за голову и, быть может, под конец задумчиво пробормотал: «Всегда знал, что ты красавец, но тут уж, тут уж… Прямо и слов-то подходящих не подберёшь!»

Золотце потянулся через колени хорошенькой горничной за следующей папиросой.

Комнатка под самой крышей Главного Присутственного была чем-то вроде кладовки, куда стаскивали, скаредно освободив от рам, устаревшую стилем или содержанием живопись. Золотце облюбовал комнатку за вид на площадь и шершавые потолочные балки, но вообще-то уединённых закутков по всем Патриаршим палатам было разбросано достаточно, чтобы всякий желающий из обслуги мог при необходимости улучшить свои жилищные условия. Официально, конечно, в гнезде росской государственности ночевать да кальсоны сушить не разрешалось, только разве ж так засилье остановишь. Золотце познакомился со здешним часовщиком, который из палат уже с дюжину лет, говорят, не выходил: кормился с кухни, одевался в форменное, устроился где-то за курантами — ну и кто его погонит? Замученные мужья оставались на пару дней, чтобы не слушать упрёки жён, неверные жены безопасно предавались утехам, прогулявшие арендные деньги балбесы спасались от уличной участи. Совершеннейший, одним словом, притон.

Золотце притону радовался невероятно: такой распорядок жизни превращал занятия шпионажем в увеселительную прогулку, коей — согласно батюшкой исповедуемым идеалам — он быть и должен. Кухонная работа Золотце обременяла не слишком, поскольку обслугу в Патриаршие палаты набирали щедрыми горстями — будто и таким тоже методом красовались перед целым миром, будто непомерно раздутый штат полотёров и прочих шторовыбивателей кому-то что-то доказывал. Одних младших поварских помощников, не доросших до специализации, на кухне числилось с полсотни, что обеспечило Золотцу изрядную вольницу. Правда, выписанная батюшкиным поваром рекомендация — о ирония! — оценивалась тут непристойно высоко, а потому Золотце отдали на растерзание усатому и остервенелому соусье, пара недель с которым должна бы приравниваться к службе в воюющей с таврами Оборонительной Армии, ведь соусы — занятие катастрофически нервное. Страшнее, вероятно, только прислуживать фритюрье, а вот помощники всяких там энтреметье, ротиссье, пуассонье и грильярдье казались теперь Золотцу жизни не видавшими, хоть и были в отличие от него всамделишными кулинарами.

Батюшка просто не сможет не улыбнуться тому, что самой трудной частью всей затеи с бессовестным обманом Четвёртого Патриархата оказались соусы!

Но на соусы, по счастью, достаточно было тратить в день всего часа четыре, остальное же время Золотце использовал на благо Петерберга: угощал хорошими папиросами шторовыбивателей и стелил на пол комнатки под самой крышей пуховое одеяло для горничных. От таких воистину промышленных объёмов сладострастия можно и погибнуть во цвете лет, не дождавшись возвращения домой, но по батюшкиным историям Золотце твёрдо выучил, что без сладострастия никуда. И правильно сделал: тревожный и не обсуждавшийся парчовыми мешками в открытую слух про путешествие таврского вожака в Петерберг пересказан был именно сладострастным шёпотом — ну, в качестве опорной точки фантазий. Вот тогда Золотце и понял разом примерно всё о человеческом устройстве — и запоздало сам перед собой признал, что проклятый-то персональный оскопист графа Набедренных наверняка разбирается в прежней петербержской политике получше даже хэра Ройша.

— О, гляди, Тепловодищев! — прильнула к окошку хорошенькая горничная, принявшись затягивать шнуровку, будто с площади кто-то мог такие нюансы рассмотреть.

По снежному полю, неэкономно раскинувшемуся в самом сердце Столицы, катилась вызывающе петербержская «Метель». Когда Золотце увидел её впервые, он — дурак дураком — остолбенел, но объяснение нашлось скорое и тривиальное: молодой граф Метелин (ха-ха), ради своего заводского переустройства разорвавший невыгодный контракт на металл с графом Тепловодищевым, перед оным графом эффектно извинился «Метелью». И это он ещё легко, по правде сказать, отделался.

Тепловодищев чудился Золотцу буквально по-романному тёмным двойником графа Набедренных. Да, он был лет на десять старше, с недавних пор заседал в Четвёртом Патриархате и к аристократии относился ресурсной, а не владеющей производствами, но общим контуром судьбы графа напоминал невероятно. Тоже единственный наследник богатейшей фамилии, тоже осиротел в возрасте самом юном, тоже получил семейные дела в цветущем состоянии и тоже занимался ими вполруки — но этого делам хватало, чтобы цвести себе и дальше, ибо организация тоже была отлажена до него. Даже славу эксцентричного интеллектуала Тепловодищев снискал удивительно родственную. Правда, отучился он не в Йихинской Академии, а в каком-то из европейских университетов, на факультете — граф, вы проигрываете этот раунд! — богословия, Европы всё-таки. Хотя «отучился» — это, конечно, преувеличение: сбежал с третьего курса. Но справедливости ради следует заметить, что у Революционного Комитета нынче именно третий курс — и где та Академия?

Феномен Тепловодищева обслуга Патриарших палат обожала, в чём вновь прослеживалась параллель. Из всех парчовых мешков он был самый непредсказуемый и взвивающий вокруг себя подлинные ураганы пересудов, но вот характер их заключался в ином. Золотце не знал человека более скандального, избалованного, капризного, обидчивого и доходящего в своей обидчивости до изощрённейших эскапад. Будто весь мир рождён, чтобы играть Тепловодищеву на арфе подле ложа, а ежели у мира другие планы, пусть пеняет на себя. Обслугу он увольнял толпами, предварительно отчитав за примерещившийся непочтительный чих, но всё не удосуживался сообразить, что на увольнение надо бы заявленьице если не подавать, то хотя бы подписывать — чай не своих домашних лакеев разгоняет! Так что никого, конечно, не увольняли — переводили только подальше от тепловодищевского кабинета, а то и просто советовали глаза не мозолить. Глаза же его — ну в точности как у графа! — смотрели скорее на люстры да потолочную роспись, нежели на всякую бренную чепуху, а потому некоторых смельчаков он увольнял по нескольку раз. Что смельчаков развлекало и толкало мериться числом инцидентов.

Несносный, то есть, тип — зато как оживлял он пейзаж! Упорно разъезжал по снегу на противящейся тому «Метели», раз в месяц оплачивал смену картин в кабинете на ещё более смущающие умы, не отказывал себе в швырянии бокалом в прочих уважаемых членов Четвёртого Патриархата, хлопал дверьми до обрушения лепнины, имел вечно перпендикулярное мнение по всем вопросам, неожиданно вдруг вгрызался в законодательные акты трёхсотлетней давности, чтобы только доказать свою правоту, с размахом пресекал попытки себя женить, по какому поводу бесстыже врал о взятом на душу ещё в Европах обете целомудрия. Золотце на Тепловодищева косился с особенным умилением: пусть и иначе исполненная, а всё равно в каком-то смысле та же ария. Хоть в Филармонию его зови, но в Столице, говорят, Филармония так себе.

— Он Фыйжевску-то отказал в инспекции, — тоже польстилась на папиросу хорошенькая горничная; и зачем только поминала деда-фельдшера? — Сказал, нечего инспектировать, в Фыйжевске хорошо живут, пусть платят весь налог. Сцепился с Жуцким, ух как перья летели! Ткнул этим, как его, которое про лоб?

— Лоббированием интересов родных краёв? — хмыкнул Золотце, в красках воображая, где же растут метафорические перья у безапелляционно лысого Жуцкого.

— Вот-вот! На заседании в микрофон жабой индокитайской породы его назвал.

Микрофоны в Четвёртом Патриархате любили — несмотря на то, что заседательные залы (Золотой, Пурпурный, Лиловый — и ещё полдюжины цветастых) построены были почти столь же удачными акустически, как аудитории Академии. За эту неоправданную любовь Золотце был всем причастным искренне благодарен: и придумывать не надо, как подробности заседаний подслушать, сами орут на весь этаж. Да и Золотцев интерес подозрительным не выглядел — на языке обслуги такой досуг звался «пойдём, что ли, радио послушаем». Столица вообще полнилась треском настоящего радио, чем опять не походила на Петерберг. В детстве Золотца, помнится, и дома буйствовала мода на радио, на приёмники тратились даже бедняки, но затем как-то всё зачахло. Потому, наверно, что радио разговаривало о Европах, европейском боге, европейских нравах, европейских знаменитостях и едва ли не о европейском крое сюртуков, а в портовом городе Петерберге этого добра и перед глазами достаточно, чтобы ещё и уши тем же терзать. Но в целом, говорят, Росская Конфедерация радио ценила — уж Столица-то точно, Золотце убедился.

— А Жуцкой так прямо и утёрся? — уточнил он для порядка, изучая индокитайскую как раз шелкографию, надоевшую кому-то из парчовых мешков и пылившуюся теперь в этой кладовке. И ведь роскошество немыслимое, не новодел, а подлинник эпохи древних династий, грифончиков с неё можно выручить на два десятка налоговых выплат. Оттого — где там? — в Кирзани и такой процент неимущих, что в Столице шелкографии как перчатки меняют.

— Дык с Тепловодищевым ни с того ни с сего Дубин согласился — и все так и сели.

— Ох ты ж что творится.

Дубин был тяжеловесом запредельным, обслуга величала его «дед-кувалда». По большинству проблем мнения он придерживался самого средненького, зато если уж попадала ему раз в сорок лет вожжа твёрдой позиции под хвост, носители противоположных точек зрения могли заранее заявлять об отпуске и отправляться в утешительный европейский вояж.

Это Дубин ещё месяц назад громыхнул: ну закрылся Петерберг и закрылся, молчит и молчит — у Петерберга специфика, там целая армия ради этой специфики поставлена, армия, мол, разберётся. Для моря, мол, всё равно не сезон, увеличим нагрузки на железную дорогу, переждём.

Спасибо дубоголовому Дубину за предоставление Охране Петерберга свободы разобраться, но анекдотично же до колик! Теперь-то кто в Четвёртом Патриархате поумнее локти кусают, а всё равно не решаются на внятную реакцию — Дубин не велел. Втихаря засылают шпионов, вот только о каждом шпионе Золотце исправно извещает хэра Ройша, а там уж они с Охраной Петерберга как-то решают вопрос — те, пройдя через кольцо казарм, словно растворяются. Четвёртый Патриархат изъёрзался весь, да раньше надо было думать. Шпионы тогда хороши, когда на товарный поезд вскакивают скорее, чем необходимость в них станет ясна каждому дубину. Вот уж практическим подтверждением этого закона природы Золотце всяко мог похвалиться.

— Сладкий!

— Котик!

— Что-что ты сказала?

— Нет, погоди… — расслышал Золотце из-за двери сразу два знакомых голосочка и еле удержался от глупого смешка: вот точно такая история у батюшки приключилась, он в её финале себя несчастным воздыхателем какого-то лорда объявил, от безысходности пустившимся в распутство. Дамы, конечно, с готовностью и любопытным сочувствием очаровались скандальным сюжетом, претензии свои отозвали, но то в Британии было. В Росской же Конфедерации этой дешёвкой не откупишься и тем паче не покоришь дам — для покорения запретность нужна, диковинность и угроза тюремного заключения.

Откуда следует вопрос: а Золотцу-то как выпутываться?

— Гийом!

— Мсье Бюаш!— возникли дамы на пороге.

Одна — как раз вторая самая хорошенькая горничная, из Канцелярии. Другая была не во вкусе Золотца, зато шепнувшая из страсти про таврского вожака.

Третья, оторопевшая, сидела подле на пуховом одеяле.

Золотце понял, что ничего лучше батюшкиного метода сейчас не выдумает, а потому понадеялся подменить один трагизм другим трагизмом — более уместным на росской территории, нежели роняющее рафинированных европейцев в обморок пристрастие к своему полу. У нас, в конце концов, города бунтуют и без вестей закрываются.

— Так я и знал, что этим кончится! — заломил он руки, по-прежнему давясь весельем. — Так и знал… Новая жизнь, выдумал тоже, тьфу. Не стоило даже пытаться — это, в конце концов, нечестно, грязно, низко! И делает только больней.

Спасала Золотце лишь мысль о том, что батюшка-то тысячу лет назад наверняка нёс околесицу ещё несуразней и пошлее.

— Выходит, сладкий, это правда? — пролепетала горничная из Канцелярии.

Золотце уронил кивком голову, чтобы не выдать себя перекошенной физиономией.

— Котик, зачем же ты молчал? — охнула горничная не в его вкусе.

— Да ты плачешь, милый! — разглядела-таки выступившие слёзы хохота горничная, сидевшая с ним на одеяле.

Золотце от души всхлипнул. В ту же минуту его принялись гладить три пары нежных ручек, что означало: бесконечные расспросы о новостях из Петерберга эффект возымели самый романный, жадные до всех форм любви горничные давно сочинили ему петербержскую судьбу на своё усмотрение и теперь оной упиваются. Ни одной мелодраматической подробности он пока не озвучил, а горничные уже со своим воображением договорились. Оно, конечно, не гарантирует, что и впредь удастся избегать выцарапывания глаз, но чем уж богаты.

— Ну не убивайся, сладкий! — ворковала горничная из Канцелярии. — Я знаю, что тебя утешит: скоро всё-всё про Петерберг твой прояснится. Прояснится, ты не бойся. Вот только что Тепловодищев прикатил, ему писульку из Европ в руки сунули, а он ка-ак заголосит: чего, мол, мы ждём? Срочное, мол, заседание уже объявил кто? А коли срочное — это, стало быть, всего за два дня соберутся. Ну, может, за три. По Петербергу заседать будут, по нему одному!

Золотце нахмурился: заседаний Четвёртого Патриархата, посвящённых именно Петербергу, прежде не созывали. Заседание — это ведь когда все-все члены являются, по протоколу не больше четырёх единовременно могут отсутствовать. А чтоб такая прорва надутых господ обсуждала всего один вопрос, нужен взаправду весомый повод.

Ох, неужто разобрались наконец?

Горничная не в Золотцевом вкусе на горничную из Канцелярии бросила взгляд столь гневный, что странно даже, как та от него не задымилась.

— Ты и не разумеешь, небось, о чём писулька! И не «писулька», милочка, а телеграмма.

— Да какая разница, главное — заседать будут. Она ж не из Петерберга, а из Европ! Что Европы-то знать могут такого, чего у нас не слыхали?

— А вот и могут, — клацнула зубками горничная не в Золотцевом вкусе и с торжеством обернулась к нему: — Европы, котик, телеграфируют, что в Петерберг новый наместник должен был в том месяце приплыть. А от него ни слуху ни духу. Теперь-то точно инспекцию направят!

После того, как весть прозвучала, минуло ещё полчаса нежных ручек — и в эти полчаса Золотце накрепко запомнил походку каждой устремившейся по позвоночнику мурашки. О таком надо немедля слать голубя, но от горничных попробуй сбеги, тем паче когда они тебя утешают. До вечера Золотце всё же терпеть не стал, сослался на соусы — пусть утешения и перемещались потихоньку за известную грань, суля обернуться действительно редким сладострастием.

Вот тогда Золотцева история про повстречавших друг с другом дам была бы позадорней батюшкиной, но пришлось честно сказать себе: с мурашками имени нового наместника так и так ни лешего бы не вышло.

Мы же не в авантюрном романе.

До обиталища господина Ледьера, голубиного собеседника батюшки, от Патриарших палат пути было часа на два: страшный, страшный город Столица, конца и края ему не видать! А уж в бедненьких сапогах и плохонькой шубейке, нужных для убедительности, пробежку не устроишь — скользко, тесно, неудобно. Какое, оказывается, счастье дорого одеваться. Пока не попробуешь обратного, не поймёшь.

В пустом омнибусе Золотце рискнул раскрыть труд мистера Фрайда, которым шифровались голуби, и тем сократить себе и будущему письму дорогу. Раньше шифровал он строго под кровом господина Ледьера — и конфиденциально, и ошибка глупая не прокрадётся — но сегодня мочи не было ждать.

Наместников обыкновенно посылали без лишнего шума. Слухи о скорой смене европейского надзирателя над городом, конечно, начинали расхаживать загодя, но мало кто умел отличать их от пустого фантазирования. В том и ценность тихого прибытия, чтобы Городской совет не успел подготовиться, причесаться на европейский манер и заглушить миазмы духами. Четвёртому Патриархату Европы тоже не докладывали до последнего — все всем родственники и деловые партнёры, непременно кто-нибудь да передаст в город намёк.

Будь оно всё иначе с оповещением, может, нового наместника и не решились бы внаглую хватать. А может, и решились бы — сведения Золотца из дома были скудны и шифровались по мистеру Фрайду.

Но раз Европы телеграфировали в Четвёртый Патриархат о наместнике, значит, волнение их за Петерберг сильнее устоявшихся правил игры в проверки. И уж после такого жеста Четвёртый Патриархат отсиживаться прекратит.

Хорошо это или плохо, отсюда Золотцу не разобрать. Очевидно, что переговоры перевернувшегося с ног на голову Петерберга с Четвёртым Патриархатом неизбежны, но когда для них лучшее время — теперь или потом, — пусть взвешивают в самом Петерберге.

А для того нужно поскорее выпустить голубя.

— Ну-ка повтори, кассахская шлюха! — с воплями ввалились в омнибус солдаты Резервной Армии. Золотце поначалу никак не мог привыкнуть к их красным знакам различия на таких знакомых шинелях. У Охраны Петерберга-то синие.

Мистера Фрайда с черновиком письма пришлось укрыть в шубейке.

— Как ты меня назвал? Да в твоём поганом рту зубов не останется!

Золотце и не понял, отчего мурашки вдруг стали настойчивей. Не понял, не поверил, не совместил в уме голос со столичными декорациями, тем более — с красными знаками различия на такой знакомой шинели, — но мимо ума, одним телесным инстинктом утопил кончик носа в растрёпанном воротнике.

Повезло: Метелин скользнул по нему пустым от злости взглядом.

— Все вы шлюхи, — ответил Метелину кто-то хриплый и спокойный, тоже в шинели рядового. — Я под вашим проклятущим плато полжизни прожил, насмотрелся.

— Клим, да будет тебе, — вплёлся новый голос, — у него фамилия росская…

— Эка невидаль! Они своих ещё и не так пропихивают.

— …и мало того — ты держись! — графская.

— Графская? А платочек с вензелёчком покажешь? Кружевной, а?

Разразился гогот.

Золотце живо представлял, что сейчас будет, и уже прикидывал, как бы половчее прошмыгнуть к дверце, когда омнибус из-за драки остановится. Лишь бы не перевернулся — это же Метелин!

Другое его размышление тоже заключало в себе тезис «это же Метелин!», но было куда более отвлечённым и при том поразительным.

В одинаковых-то шинелях людей видно чётче и чище: тот старше всех, хоть и держится молодо; этот, наоборот, молодой, а уже наклёвывается проплешина; третий всё детство недоедал и нынешнюю службу почитает за праздник; четвёртый редко пьёт, но вчера позволил себе лишнего; пятый любуется собой и к ночи надеется на приключения. А Метелин — кассах. Надо же.

Кассах несомненный, прям как другой помощник у Золотцева остервенелого соусье: волосы чернущие, едва не блестят — теперь же, когда аристократические локоны сострижены в пользу службы, ещё и сразу ясно, до чего жёсткие. Глаза хоть и серые, а всё равно кассахские, и линия скул, и контур рта, и совершенно всё на свете! И как только раньше удавалось не замечать.

Впрочем, известно как: у аристократа впереди всего вензель, фамилия, репутация — тем более в тесном Петерберге, где аристократов по сравнению с той же Столицей немного, а потому каждую семью как облупленную знают. А ведь и батюшка однажды обронил: мол, у метелинской-то семьи секреты имеются. Золотце тогда выкинул из головы — батюшка во времена их дружбы частенько по Метелину проходился, беззлобно, но с подковыркой.

Вот, значит, в чём подковырка.

Метелин ударил, конечно, первым. Остальные солдаты мигом повскакивали с мест, занятых полминуты назад, и Золотцу почудилось, будто омнибус уже накренился. Быстрым движением приподнял повыше свой воротник, покуда до него всяко никому дела не было. Вроде и не следовало никаких фатальностей из встречи с Метелиным в Столице, но отчего-то очень хотелось, чтобы не заметил и не признал. Мало ли что. Ну мало ли!

Набить Метелину его неожиданно кассахскую морду пытались двое, трое разнимали, но этого хватило, чтобы омнибус встал и снаружи донёсся окрик. Выбираться Золотцу не пришлось — буянов самих выволокли. Не то оказавшиеся поблизости другие солдаты из патруля, не то случайные храбрые прохожие, что вряд ли.

Оставшийся путь до обиталища господина Ледьера Золотце вертел в голове разницу между отношением к таврам и кассахам, сожалея, что нет с ним графа, способного прояснить некоторые нюансы становления оных отношений в историческом процессе.

От Метелина — свела же нелёгкая! — и благополучно миновавшей опасности узнавания на душе вдруг стало легко. Не то чтобы Метелин мог сойти за добрый знак, но в знаки Золотце верил не слишком и потому посмеивался: бывают же нелепицы! В бескрайней-то Столице на одном омнибусе трястись.

Голубятня господина Ледьера располагалась не на чердаке, как у батюшки, а в саду, в отдельной постройке — столичные сады, как и всё столичное, куда просторней петербержских. Сегодня над постройкой голубей кружило будто бы многовато: неужто господин Ледьер в такой морозный день — конец декабря! — надумал дать им порезвиться чуток?

Господин Ледьер, обычно кругленький и румяный, выкатился в гостиную ртутным шариком:

— Жорж, деточка, тебе телеграмма!

— Телеграмма? — Золотце потряс головой, толком не придя ещё в себя с мороза. Ну прямо праздник телеграфа нынче, ей-ей.

— Она, вроде как, мне, эта телеграмма, вызвали вот утром в почтовое отделение. Я и не предположил, мы же голубями, а послано из-под Супкова. Жорж, деточка, Супков — он же ближайший к Петербергу хоть сколько-то крупный город?

— Ыберг ближе, — эхом отозвался Золотце. — Но до Супкова по зиме добираться сподручней, дорога в Ыберг через скалы, крошечные, но скалы… Там, знаете, в декабре такие заносы, что без надобности никто не поедет, неразумно это… — тараторил он и не чуял пальцев, которые всё никак не справлялись с разворачиванием почтового листка.

«СКАЖИТЕ КВАРТИРАНТУ зпт ПУСТЬ БЕЗ СОЖАЛЕНИЙ БРОСАЕТ ВСЁ И МЧИТСЯ ДОМОЙ тчк БЕДА».

— И голуби тут, деточка… Ты видел — голуби?

Глава 53. Анатомический театр

Голуби хохлились между белым снегом и чёрной гарью. Их было немного, большинство разлетелось — наверное, в Столицу к господину Ледьеру, на дом которого они обучены. Приблев всё смотрел и отстранённо, пусто думал: любопытно, можно ли как-то установить признаки, отличающие тех, что предпочли беспечно улизнуть, от этих, надувшихся в щелях между кирпичами? Может, размер гипофиза или сила крыла? Или у голубей, как у людей, есть характеры? И что тогда принуждает остаться: верность или лень?

Золотце низко сидел на корточках и плакал. Не рыдал, не ревел, не выл и не хныкал, а просто плакал. По крайней мере, именно так Приблев всегда представлял себе то, что называют этим словом в книгах. Золотце плакал, как потерявшийся на улице ребёнок, не успевший устать от собственного горя. В нём не было ни упоения, ни истерики. Одни только слёзы.

— Вы понимаете… Мы стерегли то, что теперь… В нетронутом виде, до вас… — собственный голос звучал у Приблева так, как слышится через микрофон: настолько чуждо, что не противно, а удивительно. — Но, ну, хоронить, собственно, нечего. Простите.

Кое-где на обрывах кирпичей даже виднелись пятна крови, уже въевшиеся в их текстуру и замазанные гарью, но всё равно бурые. Драмин без энтузиазма заметил, что любые органические останки следовало бы счистить, чтобы их гниение не привлекло крыс или чаек из Порта, но на этом обсуждение и закончилось. К Алмазам не прикасались, лишь поставили охрану от мародёров.

К тому, что осталось от Алмазов, не прикасались.

Всю ночь не пытаясь лечь и марая лёгкие папиросами, Приблев репетировал слова. Он знал, что встречать Золотце ему, что никто другой из очевидцев не сумеет с ним поговорить.

Он не знал, что говорить будет так сложно.

Пару часов назад Золотце вернулся на повозке от станции за Перержавкой таким… радостным. Нет, он был обеспокоен телеграммой, но поверхностное его беспокойство блекло, поскольку из-под него торчала тоска по Петербергу — и радость оттого, что он возвращается в родной город, к друзьям, домой.

Домой.

— Простите. Простите, что мы ему не помешали. Простите, сейчас я вижу, как это было…

Золотце не ответил и не показал спрятанного в ладонях лица, лишь продолжали вздрагивать его плечи. Шляпу он уронил, и ту отнесло снежным ветром в сторону; она зацепилась за куст и трепетала теперь полями, как голубь, не решивший, стоит ли ему податься в Столицу.

Те вэльстерские дутыши, что остались, наверное, внесут какой-нибудь вклад в породу петербержских голубей — если, конечно, вообще способны с ними скрещиваться. Осталось немного, меньше десятка, но Приблеву думалось, что вклад этот всё равно можно измерить. Знать бы только как.

Знать бы четыре дня назад, что господин Гийом Солосье способен ошибиться.

Это ведь Золотце — это ведь Золотце так верил в непогрешимость, в абсолютную удачливость своего батюшки. Так верил, что никому и в голову не пришло усомниться. И когда молчаливый обычно слуга встревоженно распахнул дверь без стука, чтобы рассказать о бомбе, тикающей в щели между камнями декоративно выщербленного фундамента, Приблев, Коленвал, Гныщевич, Скопцов, За’Бэй и хэр Ройш невольно обернулись на господина Солосье. Они собрались, чтобы ещё раз уточнить некоторые нюансы общего плана экономического развития Петерберга.

Сущий смех: собрались обсуждать план экономического развития, но когда слуга ненормально тихим голосом сказал про бомбу, обернулись к старшему. К удачливому и непогрешимому господину Солосье, который усмехнулся и энергичным, скупым движением велел всем немедленно выметаться. Слуге он доверял, но пуще того доверял себе.

И когда члены Революционного Комитета отошли за садовую ограду, вынес из Алмазов импозантный ящичек с инструментом и принялся в бомбе копаться.

«Что же он делает? — обеспокоенно спросил Коленвал и крикнул громче: — Что вы делаете?»

Господин Солосье с улыбкой махнул рукой.

«Погодите, детишки… Давненько я такого не видал, настоящая Европа! Тут в два счёта… Да-да, было дело, как раз такую разбирал. И собирал, кстати! Эх, вот чего мне в Росской Конфедерации не хватало, так это традиции политических убийств. А вы идите-ка, отойдите подальше — от греха… Да не волнуйтесь, дело совсем пустячное…»

«Она с часовым устройством? Сколько там осталось?» — поинтересовался За’Бэй.

«Это только в литературе у бомб есть часики, на которых время до детонации указано. А эффективному взрыву они только мешают — зачем подсказывать?»

«Я полагаю, что вам также следует отойти, — хэр Ройш оглянулся по сторонам, но в ранний декабрьский час Большой Скопнический не успел вскипеть жизнью. — Давайте не будем рисковать и вызовем Охрану Петерберга».

Господин Солосье хмыкнул в усы.

«Вы думаете, в этом городе есть хоть один солдат, лучше меня понимающий в бомбах? Идите, детки, займитесь своими салочками. Я тут прямых улик не вижу, а вам ещё нужно понять, кто и зачем её заложил. Хорошо засунул, стервец, так просто не вытащишь — кладку разбирать бы пришлось…»

«C'est cela, — согласился Гныщевич, — тут вы правы, нечего тянуть. Я отдам приказ, чтобы оцепили район».

И он легко убежал в сторону ближайшей ставки патруля, но прочие, как вэльстерские дутыши, остались. И ведь Приблев видел — все видели! — как выверенная небрежность господина Солосье сменилась напряжением, как он переместился с корточек на колени, а пинцет перестал ловко придерживать пальцами и принялся зажимать зубами, пока орудовал кусачками. Все видели, как какую-то металлическую плашку он уронил, не успев перехватить в воздухе, и как на лбу его выступил пот.

«Слушайте, я так не могу, — тряхнул головой Коленвал, — я тоже в этом что-то понимаю, надо помочь».

«Коля, это опасно!» — схватил его за руку Скопцов, но Коленвал не стал слушать и решительно направился к Алмазам.

Приблеву даже казалось, что он видел тот самый последний момент — что видел, как болезненно жёстко замер господин Солосье, вздрогнув на секунду раньше, чем Коленвал вошёл в садик и упал.

Алмазы будто подпрыгнули на одной ножке, фыркнув сбоку веером камней, и косо осели, а короткая багровая вспышка, ахнув, тут же уползла внутрь, и её скрыл густой липкий дым. У Приблева зазвенело в ушах. Скопцов вскрикнул. Хэр Ройш оцепенел. За’Бэй побежал вперёд.

Верхний этаж Алмазов, балкончиком выпиравший над нижним, рухнул вниз одним величавым обломком, погребая под собой всё, что ещё могло оставаться. Из накренившейся, медленно заваливавшейся голубятни, как камни из фундамента, прыснули вэльстерские дутыши.

Почему-то беззвучные хлопки их крыльев были единственным, что пробиралось сквозь звон в ушах.

— А другие?.. — невнятно пробормотал Золотце.

Он уже спрашивал — спросил сразу, как только узнал, но Приблев рассказал ещё раз:

— Коленвала немного контузило — видимо, взрывной волной… А впрочем, ему досталось и обломками. Хикеракли всё шутил, что лицо его давно кирпича просило, вот так и вышло… — Приблев неловко сделал вид, что хихикает. — Больше жертв нет, слава лешему. Гныщевич быстро подоспел с патрулём, квартал оцепили, панику разогнали. В соседнем доме вылетели стёкла, там ребёнка сильно оцарапало, но ничего серьёзного. Ещё один мужчина от испуга выронил картину в тяжёлой раме и разбил себе палец на ноге. А Коленвал тоже обошёлся — от кирпича трещина в черепе, слух из-за контузии упал, но ведь он был близко к… Могло быть гораздо хуже. Так что настоящая жертва, получается, одна.

— Слух упал? У Коленвала? — недоверчиво, как спросонок повторил Золотце. — До чего навязчивая ирония… Он, выходит, теперь ещё громозвучней орёт? — и задрожал в припадке не то смеха, не то истерических слёз.

А может, это и не вэльстерские дутыши вовсе, подумал Приблев, они же на вид не слишком отличаются от обычных городских голубей. Может, все вэльстерские дутыши разлетелись, а в обломках Алмазов хохлятся вовсе не они. Приблев в этом совершенно не разбирался.

— Что же касается виновника, вы сами понимаете, бомба-то, ну… разорвалась, — невпопад сообщил он. — Мы не знаем даже, когда её заложили, а улик нет. Слуга господина… вашего отца, господин Тащорский, сообщил о бомбе в семь часов тридцать одну минуту утра, взрыв случился в семь часов сорок девять минут — это определённо, тут нашёлся один… циферблат. Конечно, мы ужесточили меры по пересечению городской границы, то есть Временный Расстрельный Комитет ужесточил, но около семи и около восьми из Петерберга за деревом выехали две группы — вторая успела, пока мы, то есть Временный Расстрельный Комитет, не проинформировали Южную часть. Обе группы вернулись в полном составе, но мы до сих пор не уверились полностью, что это те же люди, могла же произойти какая-то подмена… То есть не мы, а… Вы понимаете. И по-прежнему ведутся дознания, арестовали несколько человек, которых видели в окрестностях Алмазов около семи… Но пока что никакой определённости.

— Бомбу могли заложить хоть накануне.

— Да, теоретически, но это было бы не очень логично, — ухватился Приблев. — Чем дольше она там находилась бы, тем выше были бы шансы обнаружения. Так что мы исходим из того, что много времени пройти всё-таки не успело…

«Выше шансы обнаружения». Коряво, официозно, будто не друга Приблев утешает, а зачитывает какой-то отчёт.

Он репетировал совсем другие слова.

— Слишком уж явно собирались здесь, да? — уточнил Золотце новым, неожиданно спокойным тоном. Он всё ещё сидел на корточках, но ладони от лица отнял.

— Вероятно. Революционный Комитет ведь децентрализован. Сходу и не придумаешь, какое ещё место могло ассоциироваться со всеми нами сразу — кроме разве что Академии, но закладывать бомбу под Академию — это… Да и сложно, сложнее было бы.

— Кто, спрашивается, посещает нынче Академию… — усмехнулся Золотце и окунул ладони в снег. Ладони были голыми, и от холода по ним побежали красные жилки.

Снег отправился на лицо. Золотце долго им растирался, пока щёки и лоб не стали такими же мокрыми, как глаза; растирался с яростью, почти с обидой. Пытался, наверное, прийти в себя, вернуть трезвость мысли? Но какая тут трезвость?..

Слёзы были лучше. Слёзы — это неловко, неуютно, но естественно и понятно. Приблеву очень хотелось попросить: не стесняйся плакать столько, сколько тебе нужно, — но он не решился.

Рассыпав вокруг себя белёсую пыль, Золотце распрямил спину, покачнулся на затёкших, наверное, ногах и сделал неуверенный шаг вперёд. Перед ним были Алмазы — то, что осталось от Алмазов.

От Алмазов осталось чуть больше половины.

Не будет эффектной поимки, не будет очередного расстрела. Приблев понял это, пожалуй, когда в кабинет Плети в Восточной части, куда спешно набился испуганный Революционный Комитет, явилась свидетельница преступления. Явилась она сама, сама же выразила желание дать показания; симпатичная дама вся в чём-то вязаном, жила на краю Людского, видела через окно, как по саду в Алмазах кто-то ходил.

Описание подозрительной личности указывало на Тащорского — того самого слуги, что и рассказал о бомбе. И можно было бы представить, что в этом имелась какая-то хитрость, что Тащорский пытался кого-то обдурить, но в подобном ходе мысли напрочь отсутствовала логика. Дама просто подсмотрела не тот момент.

И тогда стало ясно: не будет эффектной поимки, не будет ловкого капкана. Будут долгие — до сих пор тянущиеся — допросы, будут сверяться показания, будут поиски улик, проверки закрытого режима. Будет враньё тех, кто не вовремя оказался у любовницы и не хочет в этом признаться, дополнительно запутывая расследование. Будет десяток подозреваемых, каждый из которых, скорее всего, невиновен. Будут солдаты у Алмазов, охраняющие присыпанные снегом драгоценности.

Всё будет долго, скучно и по-взрослому.

И нечего будет ни сказать, ни показать.

Приблев сам не имел к этому расследованию особой причастности — он давно дал Временному Расстрельному Комитету собственное свидетельство; что ещё ему оставалось, кроме как встретить Золотце? К тому же нельзя сказать, что за это право ожесточённо боролись.

Нельзя сказать и того, что в необходимости возвращения Золотца сомневались. Скопцов немедленно выехал в Супков — отослать телеграмму. Иначе бы не вышло — провода-то в Петерберге перерезаны, а теми, что не перерезаны, телеграмму в обычное столичное отделение не отправишь.

А ещё это удобный способ сбежать, наверное.

«Кто-то из нас сказать должен, — заявил За’Бэй. — Из тех, кто видел своими глазами. Как иначе?»

«И ты своими глазами посмотришь ему в глаза, мой заморский друг? — хмыкнул пририсовавшийся к очевидцам Хикеракли. — Расскажешь, как мы его папашу под нож подвели? А подвели мы, мы, уж не сумлевайся».

За’Бэй смутился.

«Но кто-то ведь должен сказать! Я, или хэр Ройш, или Скопцов — кому он в первую очередь верит…»

Хэр Ройш отвёл взгляд.

И тогда Приблев вызвался быть этим кем-то. В том имелась, пожалуй, некоторая самонадеянность — выходило, будто он утверждает, что верит Золотце и ему. Но разве нет? Как раз ему-то он ведь и доверил самую дорогую свою ценность, наследство лорда Пэттикота. То есть знал-то о наследстве не один только Приблев, но лишь ему Золотце как бы передал ключ, вручил своих чернокнижников лично. И потом…

И потом, Приблев надеялся, что, может быть, правда сумел бы как-то помочь если не верным словом, то хотя бы просто своим присутствием.

Ему бы, ну, ему бы этого искренне хотелось.

Золотце твёрдо поднялся по обломкам и заглянул в полуразрушенную комнату на втором этаже. Та торчала теперь в сад всем своим нутром, слегка присыпанная снегом. Свесившийся ковёр вымок и заиндевел, но где-то в глубине жилое пространство оставалось нетронутым.

Анатомический театр.

— В детстве я жил здесь, — обернулся Золотце. — Уже потом я перебрался на первый этаж, а детскую батюшка оборудовал в шлифовальную… Я вам не показывал? Ну взгляните хоть теперь.

Приблев смешался и неуклюже попытался забраться наверх. Под его ногами, однако, обломки крошились и раскатывались, так что усилий ушло немало. Руки Золотце не протянул.

— Знаете, у меня ведь тут никогда не было гостей… — заметил он вместо этого задумчивым тоном. — У меня вообще в жизни было мало гостей, батюшка не одобрял. А именно тут — вовсе, вовсе ни разочка, даже Метелин случился, когда я уже съехал из этой комнаты. И вот, принимаю. Располагайтесь, присаживайтесь, будьте как дома! — Золотце вдруг расхохотался и, хохоча, перепрыгнул с обломков прямо внутрь. — Правильно, выходит, не одобрял…

— Золотце, Жорж, — позвал его Приблев, — не стоит! Я не знаток архитектуры, но, боюсь…

— Ай, леший с ним — ну сломаю себе что-нибудь наконец! — беспечно отозвался Золотце. — Мы с вами дожили до революции, а я ведь даже ничегошеньки себе не ломал — меня, знаете, о чём-то таком аферистка Брада спрашивала, когда в Британию плыли… Почти совестно: столько раз из этого окна в сад выбирался — и нет, не навернулся… Теперь вместо окна сплошная дыра, а я… Так и не навернулся. Хотя maman, конечно, стращала и хваталась за сердце. Как будто оно у неё было, это сердце, пффф! А батюшка — наоборот, я же почти уверен, он меня в эту комнату определил, чтобы я окном чаще двери пользовался, ему-то кажется… — и он осёкся.

Мысленно повинившись перед здравым смыслом, Приблев поглубже вдохнул и тоже прыгнул в комнату. Прыжок был невелик, но за Золотце ему всё же пришлось уцепиться; тот отчётливо вздрогнул и обернулся с совершенной ненавистью на лице.

— Господин Приблев, — злобно воскликнул он, а потом вдруг прибавил совершенно иным, растерянным тоном: — я сейчас рехнусь. Вот от этого снега на паркете, от голубей этих нескончаемых… Что они вьются, что им не летелось в Столицу? Что я, леший забери, буду с ними теперь делать?

— Я, э-э-э, я не знаю, — смутился Приблев. — А вы сами любите голубей? Если любите, можно было бы восстановить голубятню — да и Алмазы мы восстановим, просто пока что, до вас, не трогали… До смешного: там, в снегу, лежат материалы вашего батюшки — в том числе драгоценные камни лежат! Они ведь разлетелись… ха, как остальные голуби. — Ему тут же захотелось откусить себе язык. — Простите.

— Я совсем не умею с голубями. И с материалами тоже не умею, батюшка ведь меня не подпускал, хотел от меня другого. А это… — Золотце неопределённо махнул рукой, — это его занятия, для души, для успокоения… Работа ювелирная — тонкая, напряжённая, требующая такой сосредоточенности! — и та для успокоения, понимаете? Вот и я не понимаю, а он смеялся, говорил: мол, если сложится большая жизнь, однажды пойму, сам начну разводить, ну, кусты какие декоративные, а то и вообще розы шёлковой нитью вышивать. Думаете, уже пора?

— Ну что вы, — немедленно затряс головой Приблев.

Но справедливо ли затряс? В этом ведь есть какой-то механизм навроде наследственности. Когда умирают родители человека, следующий на очереди он сам, верно? А значит, когда бы это ни случилось, именно что пора перенимать всё то, что родители делали. Если не растить кустики, то прицениться хотя бы к семенам.

Несмотря на отсутствие отопления и разбитые электролапмы, в комнате было теплее, чем снаружи, и Приблев почувствовал, что взопрел. Он стащил собственную лопоухую шляпу, и на это чересчур, видимо, резкое движение дальний угол отозвался хлопаньем крыльев. Там, оказывается, тоже примостились голуби.

Золотце обернулся будто бы заинтересованно, а потом вдруг с детским, смеющимся вскриком к ним прыгнул. Голуби забились и, слепо мазнув крыльями по обоям, выпорхнули из комнаты прямо под снег.

— Вы только посмотрите! — ахнул Золотце всё так же весело.

Приблев посмотрел. Под верстаком, где голуби и прятались, из каких-то щепочек и тряпочек было свито гнездо. В гнезде белели два яйца. И это посреди декабря! Да, пожалуй, объяснить такой феномен можно: обученные голуби со сбитыми ритмами привыкли к теплу своего домика, размножаются как-то иначе… А может, им господин Солосье и вовсе просто так размножаться не давал. И всё же яйца в декабре выглядели настоящим чудом.

Голубка далеко не улетела — скакала по обломкам в двух шагах от Золотца с Приблевым, не решаясь, однако, на них напасть.

Яйца белели столь же беззащитно, как и само анатомически вывернутое нутро Алмазов.

Золотце чуть отодвинул верстак и опустился рядом с гнездом, легко провёл по яйцам кончиками таких же белых пальцев.

— Вам грустно, господин Приблев? — тихо спросил он, не поднимая головы. — А зря. Совершенно, вот совершенно незачем грустить. Он бы над нашими переживаниями подтрунивал — и, быть может, даже в обидном тоне. Потому что… ну сами посудите, здесь же не о чем спорить! Ему было без году семьдесят, он прожил ту самую «большую жизнь», где всего набралось вдоволь — и удач, и неудач. Но последняя её глава — разве ж неудача? Отнюдь. Он ведь не от болезни, не среди лекарственной вони, не от слабости и немощности, а самым приличествующим ему образом! Бомба, да ещё и по политическим мотивам, во взбунтовавшемся Петерберге! И все выжили, все могут дальше бунтовать на здоровье, только его и не стало. Роман, проклятый авантюрный роман — неужто вам было бы грустно, читай вы такой?

— Мне грустно, что его не стало, — так же негромко ответил Приблев. — Я знаю, что все когда-нибудь… Но всё равно — грустно.

— А зря, — повторил Золотце и поднялся на ноги. — Ваша грусть тут уж точно неуместна.

И, почти не глядя, он что есть силы наступил в гнездо каблуком, а потом несколько раз провернул оный для надёжности. Теперь дёрнулся уже Приблев. Губы у Золотца скривились — вероятно, чтобы не дрожать.

Голубка на обломках забеспокоилась, но не успела ещё сообразить, что произошло.

— Я намерен переговорить с остальным Революционным Комитетом, — Золотце поднял каблук, с которого стекал тонкой нитью белок, и гадливо вытер его о ковёр. — Вы знаете, где их найти?

— Не думаю, что всех можно сыскать в одном месте, — Приблев не стал повторять, что место, где собирались бы все, действительно было одно. — Кто-нибудь сейчас наверняка есть в Южной части… У Временного Расстрельного Комитета новый проект, затея, так сказать, — пополнение Охраны Петерберга. Или вроде того, я не вдавался в детали. Они вроде бы обучают добровольцев, вроде бы сегодня в Южной части…

— Проводите меня, — коротко потребовал Золотце и, пряча от Приблева лицо, развернулся.

Когда они спустились по обломкам в садик, Приблев услышал сверху жалобный вопль голубки.

До казарм оба шли почти молча, как молчали и по дороге до Алмазов. Вернее, когда Золотце приехал, он сперва был очень говорлив — всё пытался спросить, в чём же беда, но перебивал сам себя, сыпал рассказами, мелкими всяческими вопросами. И Приблев малодушно отмалчивался, увиливал, надеясь довести Золотце сперва до Алмазов, чтобы тот увидел всё сам. Но, конечно, не вышло. Конечно, прямой вопрос прозвучал раньше.

И после ответа оба умолкли.

Молчание же по дороге до казарм Золотце прервал лишь единожды, поинтересовавшись, как поживают его печи. Приблеву было что рассказать: о том, как Юр нашёл с чернокнижниками общий язык, как взялся дорабатывать модель, как молил разрешить ему написать об этом монографию и получил отказ; как, несмотря на зимнее время и перебои со снабжением, всё остаётся в порядке, а сын господина Туралеева успешно зреет. Да, было что рассказать, но Приблеву померещилось, что Золотце не очень хорошо его сейчас расслышит, и потому он отделался общими словами, пообещав себе позже непременно изложить все подробности.

Возле Южной части, к западу от железной дороги, имелось нечто наподобие плаца — там, где к казармам подбирались склады и промышленные строения. Видимо, прежде здесь стояло какое-то здание, а потом его снесли, заровняли фундамент и получили голую площадку, мало к чему пригодную, но уместную для тренировочной стрельбы. Приблеву повезло, и он не ошибся: на плацу выстроились люди, на левом плече каждого из них виднелся один погон, а за людьми наблюдал весь Временный Расстрельный Комитет. Возглавлял шеренгу Твирин, Мальвин поправлял в руках одного из обучающихся ружьё, а Гныщевич и Плеть весело обсуждали что-то с обнаружившимся здесь же Скопцовым.

Скопцов заметил Приблева с Золотцем первым и побледнел.

— Чудесный день, господа! — нарочито громко воскликнул Золотце, делая рукой такое движение, будто собирался снять шляпу и только в процессе осознал, что она осталась в садике.

— Господин Золотце! — Скопцов сорвался с места, кинулся было вперёд, но, что-то разглядев, застыл. Гныщевич отсалютовал без тени заботы, Мальвин оставил осанку добровольца в покое и обернулся.

Золотце шёл к ним бодрым, упругим даже шагом. Приблев едва за ним поспевал.

— Ах, как вы возмужали, господа, за время нашей разлуки! Тяжко ли ваше властное бремя? Не жмут ли вашим амбициям сапоги?

— Жорж, — чрезвычайно корректным тоном заметил Мальвин, — я полагаю, что предстоящую нам беседу имеет смысл перенести в несколько иную обстановку.

— Отчего же, господин префект? — фыркнул Золотце. — Вы, к слову, по-прежнему господин префект? Или новые ваши подопечные, — он покосился на шеренгу, — отнимают все силы?

— Послушайте, господин Золотце, я глубоко вам соболезную, мы все соболезнуем, поверьте, — зачастил Скопцов. — Но это, право, лишнее…

— Лишнее? Ах, простите, господин Скопцов, я наверняка не по моде одет, всё-таки больше месяца чах в Столице — куда мне уследить за веяниями! Нынче, как я погляжу, самый смак в стрелковом оружии?

Золотце остановился прямо напротив Скопцова. Губы его теперь дрожали однозначно, а щёки, совсем недавно красные от снега, пылали от злости.

— Слушай, mon chiot, ты чего на ружья напал? — довольно примирительно поднял брови Гныщевич. — Как заметил наш главный плакальщик, мы все тебе сочувствуем. И делаем всё возможное. При чём тут Временный Расстрельный Комитет?

— А вот это мне и хотелось бы прояснить, — язвительно улыбнулся Золотце. — Я слышал, что разбирательствами по инциденту занят как раз этот самый комитет. И слышал, что успехи его весьма и весьма относительны, — он выжидающе уставился на Гныщевича.

На дальнем конце плаца Твирин стоял, замерев, будто он работал на каком-то приводе, который сейчас отключили. По эту же сторону Гныщевич немедленно напрягся и сощурился. Люди из Второй Охраны ещё не были в полной мере солдатами, а потому косились на сцену с нескрываемым любопытством.

Приблев попытался успокоить Золотце, но тот сбросил его руку, коротко дёрнув плечом.

— Огонь! — скомандовал Мальвин. Опомнившись, Вторая Охрана дала не слишком точный залп.

— Успехи таковы, какими они могут быт’ в действител’ности, — сказал Плеть, когда грохот выстрела утих. — Мы ведём расследование. У нас ест’ подозреваемые, они находятся под заключением.

— Но ведь, если быть честным, вряд ли хоть один из них — на самом деле?.. — не смог промолчать Приблев.

— Это расследование и установит, — Мальвин всмотрелся в мишени и неодобрительно покачал головой.

— Расследование! — презрительно тряхнул мокрыми от снега волосами Золотце. — Я ведь коротко — длинно голубями не разольёшься! — но ознакомлен с вашими теперешними порядками. Кто лицом не вышел, того и пуля, так? Но лицо, как ни крути, относительное понятие. Мне, может, вот его морда не по нраву, — открыто ткнул он пальцем в Твирина. — А он у вас, говорят, главой всего, что есть временного да расстрельного. И как быть?

Твирин отреагировал на это почти удивлённо, моргнул, как если бы Золотце выдернул его из сна. Медленно прошёл через весь плац, наверняка нарушая какие-нибудь инструкции. Ведь вряд ли можно вставать между солдатами — даже ненастоящими — и мишенями, верно? Ну, вот Приблев бы такое запретил. Просто на всякий случай.

— Вы действительно провели в Столице слишком много времени, — приблизившись к Золотцу, Твирин тем не менее в лицо ему не посмотрел, сосредоточившись на верхней пуговице. — На вашем месте я бы прежде уточнил свои представления о теперешних порядках.

— А я на вашем месте, — возмутился Золотце, — озаботился бы расследованием, будь оно неладно! Не для меня и уж тем более не для моего батюшки — ему, к счастью, дела до того быть не может…

— Огонь! — снова скомандовал Мальвин, и снова прогремел несколько бессвязный залп.

— …не моему ведь батюшке бомбу подкладывали, а всем вам. Нам! И надо быть изрядными тупицами, чтобы не понимать, какие из того проистекают следствия!

— А какие следствия, гневный мой? — Гныщевич картинно возвёл глаза. — Или ты не догадывался, что на нас будут покушаться? Не припомнишь, кто показал всему Петербергу, как нужно взаимодействовать с несимпатичными политическими фигурами?

— Полагаете, господин Гныщевич, все одной грязью мазаны? — почти закричал Золотце. — Это вы себе льстите. Я-то из Петерберга отбыл вот именно тогда, когда Петербергу и показали… Показал. Один-единственный человечек, мы ещё гадали да охали — он, не он. И что ему в голову ударило? Да и имелась ли она, эта голова? — он попытался схватить Твирина за шинель и притянуть к себе, но пальцы соскользнули с толстой материи.

Твирин заледенел и открыл было рот, но Мальвин успел его опередить:

— Жорж, вы были и остаётесь истериком. Напейтесь, проспитесь, освежитесь, а до того — держите язык за зубами и руки при себе, а то как бы не пришлось пожалеть о своей горячности.

Золотце расхохотался и с детским энтузиазмом захлопал в ладоши:

— Почудилось — или вы мне в самом деле угрожаете? Именем Временного Расстрельного Комитета?

— Что же вы такое несёте! — охнул Скопцов. — Прошу вас, господин Золотце… Речь ведь не о вас, а всего лишь о том, что мы не одни, ах, разве вы сами не видите? Здесь ведь добровольцы, Временный Расстрельный Комитет проводит учения, и…

— Так этот позор — учения? — театрально изумился Золотце и присвистнул в сторону ближайшего добровольца с погоном. — Мужичок, а мужичок! Да, вот ты, в глупой шапке. Ты не разговоры подслушивай, ты сбегай, принеси нам отстрелянные мишени, а? Полюбоваться на ваши учения.

Мужичок вопросительно уставился на Твирина, потом на Мальвина, а потом уже на Гныщевича с Плетью; подтвердить приказ соизволил один Гныщевич. Прочие добровольцы опустили ружья и, видимо, приняли стойку «вольно».

Это тоже анатомический театр, подумал Приблев. Это всё. Анатомический театр имени Золотца и анатомический театр имени всего Временного Расстрельного Комитета.

И ему, Приблеву, кажется, выписана сюда контрамарка.

А впрочем, он вовсе на то не жаловался — лишь хотел бы понимать, кому именно оно может пойти на пользу.

— Ты мне надоел, — сквозь зубы проговорил Гныщевич, — tu m'ennuies. Беды случаются. В них не Твирин виноват, в них никто не виноват. Иди в самом деле проспись.

— Мешаюсь тут, от непосредственных обязанностей отвлекаю? — жалостливо сложил ладони Золотце. — Вы же трудитесь, света белого не видите, наш безрукий угнетённый народ к агрессии приучаете. Благое дело, даже благородное! А то зачем эти бомбы, действительно? Пусть лучше сразу в спину стреляют! Ежели попадут.

— Не беритесь разглагольствовать о том, в чём не понимаете, — голос Твирина гудел от тайного гнева. — Охрана Петерберга вне всяких подозрений. Эти люди, — коротко кивнул он на добровольцев, — пока что не Охрана Петерберга, но стремятся ею стать. И до того, как вы явились со своими эскападами, они самым прямым образом приобщались к духу Охраны Петерберга.

Золотце посмотрел на него с задумчивой иронией, стряхнув свой истерически ломающийся тон.

— Вот оно что, — хмыкнул он. — К духу, значит. То-то я думаю: учения, а стреляют — хоть плачь. Господин Гныщевич, угостите револьвером? Хочу и сам постоять красивый, к духу приобщиться.

Приблев и не заметил, что Гныщевич в самом деле держал на поясе револьвер — он же вроде недолюбливал стрелковое оружие? Наверное, это у него по поводу учений. Гныщевич, купленный, видимо, апелляцией к красоте, револьвер с некоторым любопытством протянул.

Мужичок в глупой шапке успел собрать почти все мишени и держал их, как стопку газетных листов; стоял он, соответственно, в противоположном конце плаца. Едва скользнув по мизансцене глазами, Золотце отвернул голову, щёлкнул предохранителем, прокрутил револьвер на пальце, одним плавным, точным движением поднял руку и — не глядя — выстрелил.

Мужичок охнул.

Глупая шапка оказалась на земле.

— Полагаю, мне следует предложить свои услуги Временному Расстрельному Комитету, — вежливо, но в то же время как-то очень зло скривил Золотце губы в улыбке. — Вероятно, для этого мне придётся в него войти. Так уж и быть.

Временный Расстрельный Комитет некоторое время размышлял.

— Не вижу причин отказываться, — сообщил наконец Мальвин таким тоном, будто не звучало минутой раньше гадких обвинений. — Ваши навыки несомненно будут полезны.

— А навыки, ежели они появятся у вашей Второй Охраны, полезны будут, или духа вам достаточно? — ядовито поинтересовался Золотце. — К следующему сеансу учений распорядитесь о стекле. Бутылки из кабаков, недобитые блюдца из аристократических буфетов — неважно. Главное, чтоб звенело. И тряпицы на глаза, непрозрачные. Тогда будет надежда, что они у вас хоть чему-то научатся. А теперь я бы и сам предпочёл переместиться для конфиденциальной беседы. Как я понимаю, моего последнего голубя, отправленного перед самым отъездом, принимать было некому?

— Некому, — кивнул Гныщевич и сделал приглашающий жест в направлении казарм. Мальвин скупо распорядился об окончании учений.

Пока Временный Расстрельный Комитет в обновлённом составе, Скопцов и Приблев шли в сторону конфиденциальной беседы, последний подумал, что анатомический спектакль окончен. Золотцу стало лучше. Или не стало? Он ведь не самый искренний человек — может, подобная вспышка как раз для него полезна, как бы бесчеловечно это ни звучало? Наверняка. Наверняка так и есть. Вот и сам Золотце, кажется, заметил-таки, что без шляпы ему нежарко, и потому из двух комнат: просторной и протопленной — выбрал вторую.

— Было бы небесполезно видеть здесь и некоторые другие лица, но не могу позволить себе медлить дальше, — Золотце не стал усаживаться, а вместо этого принялся без интереса разглядывать скромное убранство. — В день получения вашей телеграммы я как раз имел удовольствие обсуждать ещё одну. Из Европ телеграфировали в Четвёртый Патриархат о новом петербержском наместнике. Для тех, кто от международных отношений далёк, поясню: так делать не принято, новый наместник в свой город приезжает на цыпочках, кулуарно общается с наместником прежним, вступает в права и только затем самостоятельно извещает о себе росские власти. Европы, по всей видимости, крайне обеспокоены таинственным закрытием Петерберга, раз нарушают церемонии. Ваше здоровье, господа! — сняв с одной из полок бутылку, кажется, вина, он пальцами вытащил неплотно вставленную пробку и отпил.

Среди присутствующих не было хэра Ройша, а то они бы, наверное, успели от слов Золотца сосредоточиться, а теперь выдохнули бы с облегчением. А так только заулыбались — все, кроме привычно скупого на эмоции Твирина.

— Тут ты опоздал, — хмыкнул Гныщевич. — Мсье Армавю давно уж в казармах. Un prisonnier.

— И? — раздражённо свёл брови Золотце. — Мы выпустим его погулять, поиграть в снежки, когда к нам нагрянет инспекция из Четвёртого Патриархата?

— А она намеревается наконец-таки нагрянуть? — подобрался Мальвин.

Золотце оставил бутылку и принялся ходить по комнате взад-вперёд:

— В честь Петерберга назначено заседание полным составом. Видимо, оно должно состояться сегодня или завтра. Увы, теперь нам неоткуда узнать, что постановят на этом заседании. Однако следует иметь в виду: европейскую просьбу разобраться, как поживает ненаглядный наместник, они игнорировать не могут. Им необходимо что-то разузнать — и что-то телеграфировать в ответ. Инспекция, таким образом, самый ожидаемый шаг, хотя они её не хотят. Хотели бы — отправили бы гораздо раньше, как в ту же Кирзань.

— Так и пусть присылают, разве нет? — решил высказаться Приблев. — Нам ведь это тоже выгодно. Люди ведь… Петербержцам тоже нужно некое… общее решение. Я же не ошибаюсь, они же потеряли доверие к генералам как раз потому, что решения принимались слишком медлительно? Да, мы более открыты, мы активнее… За внутренними изменениями многие забывают о том, что главный вопрос — какой будет судьба Петерберга — пока не решён. Многие, но не все. Так пусть инспекция приезжает, вот мы его и решим. Верно, господин Скопцов?

К Скопцову Приблев обратился потому, что тот куда больше, чем Временный Расстрельный Комитет, сил уделял общению с простыми петербержцами. В сущности, этим занимались он, граф и Хикеракли.

— Верно, — Скопцов нахмурился, — но… Но есть тонкости. Я не могу назвать себя специалистом, тут лучше подошёл бы хэр Ройш, но мне кажется… Я думаю, из этого легко устроить, понимаете, ловушку. Готов поклясться, что инспекция не будет иметь никаких полномочий, не сможет самостоятельно принять какое бы то ни было решение относительно статуса Петерберга. Её задача ведь — только посмотреть… Боюсь, когда они приедут, у нас будет только два пути: отпустить их — или…

— Да-да, только посмотреть, — своевременно перебил его Золотце. — Та же инспекция, посланная в Кирзань, должна была провести ревизию бюджета, прояснить реальный масштаб волнений, оценить нанесённый волнениями ущерб… Но судьба города определится уже в Патриарших палатах, а никак не на месте. Одним словом, не представляю, чем нам может быть полезна инспекция, и представляю слишком хорошо, чем вредна.

— Но мы же в любом случае не можем на неё повлиять, верно? — не сдался Приблев. — Значит, нужно всего лишь сделать так, чтобы она нам не навредила. А польза может быть в том, что переговоры с Четвёртым Патриархатом после этого всё-таки откроются.

Кажется, оптимизма его не разделял никто, но ответил неожиданным образом Твирин, обыкновенно к подобным разговорам равнодушный:

— Или переговоры пройдут сразу, или никаким переговорам уже не бывать. Нам не простят всего того, что мы сделали, и не дадут диктовать свои условия.

— Как ни странно это признавать, — сморщил нос Золотце, — тут вы с огромной вероятностью правы. Нам нужна не бесправная инспекция, нам нужно выторговать себе привилегии до инспекции. Но я не представляю, как это провернуть. Вот если бы нового наместника сразу по прибытии погрузили на телегу с наказом защищать наши интересы в Четвёртом Патриархате… Полагаю, у нас нет возможности его заставить?

— Он не такой человек, — качнул головой Плеть. — Он хитрый и жёсткий. Мы не сможем его запугат’, и нам нечем его убедит’.

— Можно просто арестовать инспекцию, — предложил Мальвин. — Когда она не вернётся, Четвёртому Патриархату придётся послать тех, кто получит право принимать решения на месте.

Приблев в который раз поразился тому, как легко всё это звучит, пока остаётся фигурками на карте. Легко и очевидно.

— Да, но господин Золотце уже не в Столице, — Скопцов, склонив голову, напряжённо размышлял. — И так в неведении останутся не только они, но и мы. Конечно, если нет другого выхода…

— Занятно, — перебил его вдруг Гныщевич, и Приблев только теперь заметил, что он уже некоторое время молчит, задумчиво уперев пальцы в подбородок, и, запрокинув голову, созерцает потолок. — Занятно, — повторил Гныщевич. — Нам здесь кажется, что мы перевернули мир, сломили строй и так далее, а Четвёртый Патриархат всего несколько дней назад сподобился задуматься об инспекции. Мы в очереди аж за Кирзанью… c'est drôle. Qu’en pensez-vous, Georges, est-ce que je ressemble à un Français?

Золотце обернулся с любопытством. В тепле он совсем пришёл в себя: волосы его, подсохнув, снова закрутились кудряшками, а болезненный румянец схлынул. И это не возвращало Алмазы, не возвращало господина Гийома Солосье, не возвращало даже растоптанных яиц несчастной голубки…

Но это возвращало им хотя бы Золотце.

— Ты не мог бы перевести? — воззвал к Гныщевичу не слишком сильный в иностранных языках Приблев, но тот его проигнорировал.

— Personne ne sait à quoi monsieur Armavu ressemble, mais nous savons beaucoup de choses sur lui, — как-то задиристо улыбаясь, продолжил он, глядя за Золотце. — Est-ce que vous aimez ma prononciation?

— Il faut — nous en avons besoin que le nouveau gouverner se retrouve à Stolitsa, — понимающим тоном ответил тот, и на лице его заиграло пресловутое романное мышление. — Votre prononciation est terrible. Mais elle peut être amélioré. C'est le reste qui serait plus difficile à améliorer...

— Не зарывайся, — прищурился Гныщевич, но улыбка его не ушла. — Я щедр и остроумен, но мой нож по-прежнему быстрее твоего револьвера.

— Я бы не был в этом так уверен, — фыркнул Золотце.

— Вы объясните нам, что происходит? — воскликнул Приблев возмущённо, но сам почуял, что в возмущении этом куда больше облегчения.

Кажется, почувствовали это и остальные. Покровительственно ухмыльнувшись, Гныщевич потрепал его по плечу.

— Тебе, мальчик Приблев, стоило бы подучить иностранные языки. Кем бы ты ни был, врачом или нашим экономическим головой, пригодится. Вдруг когда-нибудь дорастёшь до международного уровня?

Глава 54. Учение о прогрессе

Сам Плеть иностранных языков никогда не учил. Он знал кое-что о таврском — достаточно знал, чтобы не обманывать себя: на Равнине таврским тоже пользуются единицы, большинству ведома лишь помесь его с росским. В Порту и на боях всегда слышались разные наречия, но для Плети они оставались пустым птичьим щебетом.

А Бася щебету подпевал. Он рисовался и гордился этим, но правда была в том, что щебет попросту легко ему давался. Бася неплохо говорил по-британски и по-германски, понимал хитрую баскскую речь и мог связать пару слов на греческом и итальянском. Но больше всего он любил французский. Кабак, при котором он родился и слишком рано начал работать, наполовину принадлежал заезжему французу. Бася своенравно твердил, что это тут ни при чём, а ему просто симпатично французское журчание, но Плеть сомневался в искренности этих слов.

До позавчерашнего дня Бася всегда стригся сам. «В общине цирюльников не сыщешь, — ворчал он, — т-тавры». Цирюльников можно было сыскать в городе, но почему-то он этого не делал. Даже в богатой одежде и с бесценными перстнями на руках венчался Бася всегда кое-как обстриженными лохмами, торчащими из-под шляпы.

Поэтому три дня назад, когда Бася прощался с Революционным Комитетом, это был не Бася.

Хэр Ройш одолжил ему личного цирюльника и личного портного, но конечные штрихи придирчивый Золотце дорисовывал своими руками. Мсье Армавю был ненамного выше Баси, но плотнее телом. Бархатный сюртук его с длинными фалдами ушили, украсили орденами и лентами; перешили и панталоны, и плащ с пелериной. Трудности возникли только с обувью и бижутерией. Драмин сказал, что знает, как растягивать кольца, но не умеет их сужать; в итоге Бася просто отыскал перчатки потолще и нацепил перстень мсье Армавю поверх оных. Обручальное кольцо, как и настоящий владелец, — под низ.

«И как они это делают? — интересовался Бася. — Не снимают перчатки за едой? Или стаскивают все перстни, а потом надевают снова?»

Его отмыли, остригли, надушили и напудрили. Он не был Басей. Сапфир у него под подбородком плескался водой, и поэтому спину Басе приходилось держать непривычно прямо, чтобы ничего не разлить. Золотце учил его правильно целовать руки.

Он даже, скривившись, согласился оставить в Петерберге шляпу, взяв взамен Плеть.

Это было неумно. Тавр в мундире наместнической личной гвардии остаётся тавром.

«А Гныщевич в сюртуке мсье Армавю становится наместником, — отрезал Бася. — И вы, дорогие мои, слушаетесь наместника. Il est en charge».

«Тебе страшно?» — спросил его Плеть позже, когда никто не слышал. Бася возмущённо фыркнул:

«Страшно? Мне?»

«Ты едешь обманыват’ огромное количество людей. Важных людей. Людей, которые наверняка знают, как разобрат’ся с неугодным, не нарушая Пакт о неагрессии».

«Именно поэтому, mon frère, — воздел палец Бася, — нужно делать то, чего они не ожидают. Привезти тавра. Закатить скандал. Потребовать, чтобы на стол не ставили шампанского вина, поскольку я считаю это дурной приметой. Не скрываться».

Басе было страшно.

Плеть говорил об этом с Веней, но недоговорил. Если поручаешь свою свободу одному человеку, неизбежно приходит час, когда этот человек прикажет совершить нечто опасное. Что тогда делать? И что делать, когда он прикажет тебе поступить во вред ему? Из всех вопросов этот первейший. Когда Бася протянет револьвер и велит себя застрелить, должен ли Плеть подчиниться?

Нет, поездка в Столицу — не тот час.

Но тот час настанет, и к нему Плети следует отыскать ответ.

Осмотрев себя в зеркале, непривычно осанистый, подтянутый и даже слегка подросший Бася удовлетворённо хмыкнул.

«Я же говорил, что красоты не бывает. Ещё про Метелина говорил! — Он повертелся. — Красота — это ухоженность. Toilettage. А её можно соорудить из любого».

Наместническая карета катилась до Столицы долго. Лошадей решили менять не в Тьвери, а дважды — в деревнях. Уже на подъезде выяснилось, что у второй повозки — с гвардейцами, торопливо сколоченными в Петерберге из солдат, — треснула задняя ось, но более ничего не приключилось. Это была чинная, мёрзлая, размеренная, европейская поездка. Выспавшийся на перинах Бася критически косился в зеркальце и подкрашивал глаза, как показывал ему Золотце.

Сапфиры на горле призваны были создать иллюзию того, что глаза эти голубоваты. Но игра состояла в ином.

Столица поразила Плеть. Не размерами поразила, не богатством и шириной; поразила она его своей вкрадчивостью — тем, как незаметно начались за бархатными занавесями на окнах кареты домишки, как проросли они вдруг в дома и палаты. Он знал, но не верил, что город может начинаться вот так — исподтишка, что может он растворяться в своих окраинах.

Поразило Плеть и то, что никто не останавливал наместническую карету, не досматривал её, не вносил с хмурым видом в журналы — стража стояла лишь на подъезде к Патриаршим палатам, да и то разве стража? Бася думал о своём и кивнул рассеянно, и Плеть вышел разобраться.

«А потом прыгай в другую телегу и напомни им, чтоб рты не разевали. Не хватало нам тут родной росской брани».

Карету господина петербержского наместника мсье Гаспара Армавю пропустили без лишних слов — Плети не пришлось даже показывать документы, достаточно было лишь одёрнуть спешно перешитый гвардейский мундир. В мнимые гвардейцы отбирали тех, кто способен хоть что-то связать на любом из европейских языков. Но члены Четвёртого Патриархата наверняка говорили на этих языках лучше.

«Они, mon frère, говорят на европейских языках лучше, чем европейцы», — усмехался Бася.

Сильнее же всего Плеть поразили сами Патриаршие палаты. Огромное, невероятное Главное Присутственное было всё — от подножия до парных часовых башен — выложено маленькими блестящими плиточками, на каждой из которых хитро сплетались упругие тёмно-красные стебли. Плиточки различались по цвету, так что узор, увеличившись, оплетал весь фасад, и Главное Присутственное вырастало из земли, как Столица из окрестных деревень. И ещё здесь было очень чисто. Плеть никогда не видел такой чистоты в Петерберге. Даже в поздний уже утренний час на площади трудилось три дворника; жаль, не удалось увидеть, как отмывают плитки.

Взмахнув пелериной плаща, Бася устремился вперёд, и Плеть прилип к его плечу — клеем ему служили лычки начальника наместнической гвардии. Стража, что досматривала их на подъезде, наверняка поспешила предупредить Четвёртый Патриархат о высоком госте, но приветственная процессия перехватила Басю лишь в просторной, начищенной и напомаженной приёмной.

— À pas lents! Медленно, господа, медленно! — несвоим голосом рассмеялся Бася при виде встречающих. Тех было трое: лысый господин с сытыми глазами, молодой человек немногим старше самого новоиспечённого мсье Армавю и улыбчивый мужчина с бородкой, сюртук на котором сидел лучше, чем на прочих.

— Monsieur Armavu? Quel honneur! — учтиво заторопился последний. — Très franchement, nous ne vous attendions pas…

— Сударь, вы меня обижаете, — теперь уже очень своим жестом прервал его Бася. — Затем ли я ехал в Росскую Конфедерацию, чтобы слушать французскую речь?

— Прошу прощения. Я лишь хотел сказать, что ваше прибытие — неожиданная честь, и мы…

— Я вас с первого раза понял, — хмыкнул Бася. — Так и будем беседовать при входе?

— Мы, по всей видимости, вынуждены вновь извиниться, — заговорил молодой человек, кидая на своих спутников полувопросительный взгляд. — Нас не предупредили о вашем появлении, и мы не успели подготовить подобающий приём. Безусловно, распоряжения будут отданы сейчас же… Но, к несчастью, многие члены Четвёртого Патриархата лишатся удовольствия познакомиться с вами, поскольку полным составом мы собираемся далеко не каждый день. Если бы вы только известили нас заранее…

— Оh, non! Нет-нет-нет, так ведь куда лучше! — продолжил лучиться Бася. — Знаете, в Росской Конфедерации есть дурная традиция — а впрочем, почему в Росской Конфедерации? От неё не свободны и Европы. Есть такая манера — к приезду высокого лица всё вычистить, выбелить… Не вернее ли мне воспользоваться моментом и посмотреть, как у вас всё в самом деле устроено? — Подмигнув встречающим, он лихо схватил самого юного под руку и зашагал вперёд; Плеть не отклеился и остался у него за плечом. — Знаете, господа, я отношу себя к прогрессистам. Да, да! Сейчас в Европах набирает силу течение… И должен вам сказать, Петерберг тут меня чрезвычайно освежает! Я прибыл совсем недавно, но уже понял: это моё призвание!

— Вы готовы поговорить с нами о Петерберге? — лысый господин, отдав, видимо, обещанные распоряжения, поспешно подхватил второй Басин локоть. Бася уставился на него с ироническим недоверием.

— Зачем же мне иначе сюда ехать? Ха-ха! Да, как я и сказал, набирает силу течение… Прогресс, господа! Движение вперёд! И знаете, что для него наипервейшая вещь? Ну, знаете?

— Что? — вежливо переспросил самый юный из встречающих. Из-за плеча Плеть чувствовал, что ему неприятна Басина экспансия и особенно неприятен тавр в гвардейском мундире.

— Правда! Правда, сударь, правда! Главное — знать в точности, как обстоят дела. Мне сказали, что о Петерберге до вас долетают дичайшие слухи, и я понял: это моё призвание! Именно я — я сам! — должен приехать в Четвёртый Патриархат, развеять иллюзии… Может, и свои? Ха-ха! Да, эта поездка затруднительна, но зато мы все точно будем знать…

— Я счастлив вас видеть, — мурлыкающим тоном перебил его мужчина в хорошо сидящем сюртуке. — Жаль, что счастье позволило мне на мгновение забыть о манерах. Позвольте представиться: Тарий Олегович Зрящих.

— Зрящих! Вот это имя! — расхохотался Бася.

Плеть знал его и потому знал, чем он занят. Мсье Армавю должен быть неприятным. Тогда зрители будут думать о том, как он им не нравится, а не о том, правда ли это мсье Армавю. Бася всегда делал именно так.

В день отъезда возникло много вопросов, о которых Революционный Комитет прежде не задумывался. Наместнической гвардии дозволено ходить при оружии, но так ли это за пределами Петерберга? Тем более в Патриарших палатах. Судя по наведённым Скопцовым справкам, нет. Поэтому ружья остались в каретах.

Но на тот случай, если господину Зрящих не понравится Басин смех над его фамилией, в сапоге Плети прятался старый верный нож.

Конечно, вслух Зрящих неудовольствия не выказал, только посмеялся над тем, что и правда нелегко ему. Представились и два других: лысого звали Борис Жудьевич Жуцкой («Бжжж!» — пошутил Бася), а молодого — Ильян Асматов («А отчества пока не заслужили?»).

— Ну, моё имя вам наверняка известно, но позвольте соблюсти пустую формальность: Гаспар Армавю, именем Европ и милостью французской короны европейский наместник в Петерберге.

Несмотря на то, что это вроде бы Бася вёл встречающих, препроводили всё же его — в один из заседательных залов, завешенный пурпурными тканями. Продолжая рассыпать оскорбления направо и налево, Бася скинул плащ прямо в руки кого-то из членов Четвёртого Патриархата. В зале же вместо заседания обнаружилась огромная трапеза.

— Прошу прощения, — тронул Жуцкой Басю за плечо при входе. — По традиции уважаемые наместники воздерживаются от услуг своей гвардии в Патриарших палатах. Мы понимаем, что для вас это ново, что вы приехали из Петерберга, да и традиция — не закон, но уж в самом Пурпурном зале…

— Какая чушь! — без злобы отмахнулся Бася. — Я полагаю, что охрана человека должна быть от него неотделима. Разве могу я оставить при входе в зал свою руку? И разве может охрана охранять, не являясь при этом моей рукой?

— Но вам, право, нечего бояться. В конце концов, в зале находится и наш, столичный наместник…

При упоминании столичного наместника Бася на мгновение замер. Известно о нём было очень немного, поскольку был он баском, а баски славятся нелюбовью к сплетням. Черу Сорсано, сорок девять лет, в Росской Конфедерации пятый год, громких указов не издаёт, но однажды с показательным остервенением охотился на отшельническое братство, обосновавшееся в глуши к северу от Столицы. Покосившись в зал, Плеть сразу его разглядел: керамический человек с каплевидной головой, вытянутой к макушке, с нависшими бровями и большим ртом.

— Так и быть, — сокрушённо вздохнул Бася, — оставлю гвардейцев. Но начальник гвардии идёт со мной. Я доверяю этому человеку свою жизнь — неужто вы поскупитесь угостить его патриаршими яствами?

На том спор и завершился.

Пурпурный зал был громаден, величав и в величии мрачен. Потолок его венчался лепниной и росписью, изображавшей некую сцену европейского суда: вершитель закона в парике и мантии протянул грозный перст, а одинаковые люди в скорбных одеяниях уже поднимали серого преступника с колен. За спинами их занимался кровавый закат, очерчивающий фигуры судий красным.

Но Четвёртый Патриархат под этой возвышенной картиной ел. Нескончаемый стол подёрнулся блюдами, как ряской; их было так много, что ни одной изысканно выряженной птице, ни одному графину, ни одной туше с яблоком во рту не удавалось выделиться. Басю с почестями усадили напротив Сорсано, и Плеть устроился рядом; по правую же Басину руку примостился Зрящих.

— Egun on! — немедленно поприветствовал Бася второго наместника, не обращая внимания на прикованные к нему взгляды. Решил брать нахрапом и сразу хвататься за сложное. Он всегда делал именно так.

Сорсано благосклонно кивнул и не ответил.

— Сегодня нас собрал здесь не только долг перед отечеством, но и радостная весть, — провозгласил седобородый старец, восседавший во главе стола. — Четвёртый Патриархат решил почтить своим присутствием мсье Гаспар Армавю, наместник Европ в Петерберге. Уверен, мсье Армавю, что вам оказали достойный приём; позвольте же ещё раз заверить вас в том, что ваш визит для нас жизненно важен. Бесконечно любезно с вашей стороны было приехать именно теперь, когда из Петерберга доносятся тревожные вести. Надеюсь, путь до Столицы не слишком вас утомил? Позвольте представиться: Шурий Шурьевич Памажинный. Но о делах негоже говорить на голодный желудок, не так ли? — Памажинный довольно улыбнулся. — Откушаем, мсье Армавю, и перейдём к нашим беседам.

Сорсано быстро, не дожидаясь слуг, протянулся к рябчику. Мсье Армавю в Басином исполнении на это снисходительно поморщился.

— Не могу не заметить, — услышал Плеть под раскатистый перезвон приборов нежный голос Зрящих, — что начальник вашей гвардии чрезвычайно юн. Из какой он страны, если не секрет?

— Разве не видите? Он тавр! — Бася взмахнул руками, привлекая внимание всех, кто разместился поблизости. — Я сделал в Петерберге потрясающее открытие. Вы знаете, хаун Сорсано? Оказывается, наместников в Росской Конфедерации недолюбливают… И задним числом это кажется вполне естественным, но меня готовили к иному…

— Вы преувеличиваете, — поспешил лысый Жуцкой. — Конечно, некоторое предубеждение относительно власть имущих бродит в умах всегда…

— Но ведь от него так легко избавиться! — опять всплеснул руками Бася, и Плеть невольно усмехнулся. — Зачем так отгораживаться от местного населения? Первым же своим указом я постановил набрать в свою гвардию росов — или вот, как видите, тавров… Конечно, ими заняты не все места, только парочка, но каков косметический эффект! И я сразу перестаю быть для них — для вас, уважаемые господа, — врагом! Перенимайте опыт, хаун Сорсано!

— У меня достаточно своего, — буркнул Сорсано, не отрываясь от рябчика.

— Занимательно, — промурчал Зрящих. — И в остальном вы придерживаетесь столь же прогрессивных взглядов? Нам рекомендовали вас с несколько иных позиций.

— С каких же это? — уставился на него Бася.

— Не сомневаюсь, что вы знаете это лучше нашего.

— Тонкости, — из всех блюд Бася предпочёл рыбу, поскольку её уж точно полагалось есть вилкой с двумя зубчиками. — Что же до взглядов, вы правы. Вот, к примеру, ваши слуги без спросу налили мне вина. А знаете ли вы, что вино стремительно выходит из моды?

— Неужто? — с иронией вопросил даже за пудрой бледный молодой мужчина, сидевший возле Сорсано; ему и представляться не пришлось — Плеть не сомневался, что это пресловутый граф Тепловодищев. — Разве может вино выйти из моды?

— Из моды, мой друг, выходит всё. В одну моду нельзя войти дважды! — Бася был и вне игры доволен своим остроумием. — Разве достойно просвещённого человека ежедневно дурманить свой разум?

— Если слишком его оттачивать, он надломится.

— Значит, нужно не только оттачивать, но и укреплять!

Плеть вздохнул и позволил себе расслабить слух. Рябь воздуха всё равно ловилась телом, тело готово было подскочить в любой момент. Он не знал, грозит ли им опасность. Четвёртый Патриархат ни о чём не спросил, не потребовал подтверждений. Но Зрящих ловил и сверял каждое слово, а Тепловодищев горазд был поболтать про Европы. И почему все они представлялись без титулов? Следовало ли Басе на это отреагировать?

Что делать Плети, когда Бася оступится? Он знал, как защитить в драке или на суде, но не в этой банке с гадами. Плеть мог только следить, приглядываться, ждать, но чего? С каждым словом они оба только глубже вязли в мохнатых лапках, холёных ручках, тонких перчатках, учтивых улыбках. Скоро станет нечем дышать.

И тогда Бася оступится.

Это вновь обратная сторона препоручения своей свободы другому человеку. Ты отдаёшь ему право решать, и тем себя связываешь. А связанному труднее сражаться. Бася отказался продумывать действия на случай неудачи. Сказал, что всего не предусмотришь, а сочинять возможные беды — только звать их на свою голову. Но Плети было бы легче, если бы они всё же заготовили план бегства.

Выскакивая из кареты, Бася по-таврски чиркнул мизинцем по большому пальцу.

Плеть был бы рад, если б его самого успокаивали простые жесты.

Но пока что Бася не оступился. У него интересовались, где мадам Армавю, и он доверительно сообщал: во Франции, и хорошо б ей подольше там и оставаться, стерве. Его расспрашивали о последних веяниях европейской моды, и он без зазрения совести их сочинял. Он мимолётно поминал европейского бога и пересказывал слова настоящего мсье Армавю о прелестях пилюль. Запнулся Бася, лишь когда средний Асматов, Аркадий Ванович, пригласил его на смотр Резервной Армии.

— Вы ведь известный почитатель военного дела как искусства, — напомнил он, оглаживая такую же, как у сына, аккуратную бородку. — Я знаю, в Европах сильно убеждение в том, что росы понимают его дико, но это не так. Напротив! Думаю, вам будет приятно увидеть, что Резервная Армия всё дальше отходит от неизбежной для солдат агрессии и всё ближе оказывается, скажем, к спорту… К воспеванию красоты владения телом, но не ради жестокости. Мы, к слову, уделяем самое пристальное внимание их образованию…

У Баси не было ни малейшего желания отправляться на смотр Резервной Армии. В Резервной Армии служил граф Александр Метелин.

Но у мсье Армавю такое желание наверняка возникло бы, и поэтому Бася сделал то, что делал всегда. Напал.

— Мне начинает казаться, что у нас здесь светский раут, — недовольно протянул он,— не хватает прелестниц и танцев. Господа, я готов смириться с тем, что отдых и стол с дороги всенепременны, но смотр? Я прибыл сюда по делу, а в Петерберге меня ждёт своя армия. Не слишком спокойная, хочу заметить. Не пора ли нам перейти к серьёзной беседе?

Перезвон приборов немедленно оглох. Все здесь ждали этих слов.

— Самое время, — высказался первым Жуцкой. — Петерберг не единственный город, где разгорелись в последнее время недовольства, но без преувеличения самый загадочный. До нас доносятся совершенно кошмарные пересуды — будто там буквально-таки убили Городской совет…

— Во что непросто поверить, — поспешил смягчить его прямоту Зрящих. — Я сам только что вернулся из Кирзани. Там, будем откровенны, бунт, настоящий рабочий бунт, и там действительно погиб один из членов Городского совета… Весть об этом мгновенно разнеслась по соседним городам, почему мы и поспешили действовать. К счастью, выяснилось, что трагическая эта смерть была случайной, она просто совпала по времени с волнениями, но почти не имела к ним касательства. Но я хочу заметить, что сведения подобного рода не могут долго оставаться тайной или пересудами, такие преступления не скроешь.

Если у вас нет хэра Ройша, хмыкнул про себя Плеть.

— Это, конечно, немыслимо, но Петерберг — город своеобразный, наделённый, прямо скажем, известной спецификой, — прогудел во главе стола Памажинный. — Не томите же, мсье Армавю. Каково положение в Петерберге?

Бася выдержал хрустальную паузу.

— Так вы ожидаете от меня отчётов? Я, господа, приехал не за этим. В первую очередь мне нужно согласие Четвёртого Патриархата на то, чтобы признать хэра Людвига фон Штерца не вышедшим из должности наместника в рамках стандартной юридической практики, а уволенным с этой должности по причине некомпетентности. Это снимает с меня ответственность за его возвращение на родину — а возвращение оное сейчас затруднительно. Что же касается некомпетентности… — он развёл руками. — Да, в Петерберге бунт. Я крайне удивлён, что вы до сих пор не послали туда официальное представительство.

— Неужто кого-то в самом деле убили? — с показным испугом, но очень жадно спросил Тепловодищев.

— Разумеется. А вы думаете, Пакт о неагрессии исключает убийства? Ах, мой наивный мальчик! — Бася ничуть не смущался тем, что граф Тепловодищев его лет на десять старше. — Увы, никакой Пакт не может полностью искоренить людские пороки. Но учение о прогрессе гласит, что на проблемы не следует закрывать глаза — их следует сперва осознавать…

— При всём уважении, — перебил Асматов-младший, — так какова же ситуация? Кто и кого именно убил? И как Петербергу удалось это скрыть?

— Военные сняли и арестовали Городской совет. Некоторых его членов расстреляли.

— И хэра Штерца, если я верно понял ваш намёк? — уточнил величественный Асматов-старший.

«Следите за Асматовыми, — твердили Золотце и хэр Ройш. — Дочь старшего из них, сестра среднего и тётка младшего замужем за главой петербержского наместнического корпуса, господином Туралеевым».

Все трое Асматовых сочились благородством — своим у каждого, но единым. У них были свежие лица с правильными чертами, скромные по патриаршим меркам одеяния и хорошая осанка.

— Вы поняли верно, — кивнул Бася, и Четвёртый Патриархат ахнул.

— Преступление! — бухнул некий косматый старик. — Нужны, просто-таки необходимы скорейшие меры!

— Позволю себе согласиться с уважаемым графом Дубиным, — пробормотал Зрящих. — И вы взяли на себя ношу управления этим городом? После такого…

— Quelle… Ваши слова глубоко оскорбительны, — сверкнул сапфиром на горле Бася, — и столь же бесчеловечны. Это слова неумёхи, задающегося вопросом о том, нужно ли лечить больного. Да! Да, господа, Петерберг болен! Тем нужнее ему рука умелого хирурга — моя рука. Охрана Петерберга совершила преступление, и за это преступление её будут судить. Но не раньше, чем мы убедимся в том, что иных преступлений не свершится. Не раньше, чем установим порядок. Если цена этого порядка в том, чтобы перенабрать Городской совет, чтобы подправить законы — что ж!

— Перенабрать Городской совет? Подправить, как вы выражаетесь, законы? — оживился Жуцкой. — Не сильно ли вы хватили?

— Я ничего не хватал. Эти процессы уже начались — без моего ведома и без моей воли, силою некомпетентности хэра Штерца. Моя же задача — и ваша; наша задача, задача скромных слуг народа, состоит в том, чтобы эти процессы обуздать и направить в русло развития и процветания.

— Значит ли это, — вкрадчиво спросил Жуцкой, — что вы готовы объясниться с Европами по вопросу печальной для всех нас кончины хэра Штерца?

В Басе тёплой жилкой забилось понимание.

— Опасаетесь санкций? — пропел он. — Оставьте! Европы уже извещены. Ни я, ни вы не можете нести ответственности за некомпетентность этого человека — человека достойнейшего, но слишком, увы, мягкого… Ах, и не путайте с мягкостью учение о прогрессе. Оно подразумевает ясность, но не попустительство.

— Следует ли предположить, что у Петерберга есть требования? — осведомился Асматов-средний.

— У Петерберга есть новая власть — новый Городской совет. Весьма… как это по-росски? Излагающий весьма связные требования, вы правы. И я думаю, что в интересах Четвёртого Патриархата было бы их выслушать.

Все снова загалдели.

— Что ж, — мелодично прожурчал Тепловодищев. — Полагаю, это разрешает наш затянувшийся многими заседаниями спор о необходимости инспекции.

Бася снова сверкнул — но теперь уже не сапфиром, а своими, Басиными, глазами.

— Однозначно, — улыбнулся он. — Об инспекции не может быть и речи. — Чтобы перекрыть новую волну гвалта, Басе пришлось поднять ладонь. — Опомнитесь! Какая инспекция? Или вас не учили тому, что с сумасшедшими нужно быть предельно серьёзными?

— С сумасшедшими? — Зрящих почти не потрудился скрыть раздражение. — Вы только что сказали, что их требования-де весьма связны.

В отличие от Басиной манеры врать. Но его это никогда не смущало, и противоречия всегда выворачивались в правдоподобие. Всегда.

Чтобы верить в это, Плети не требовалось прикасаться большим пальцем к мизинцу.

— Именно так, — без промедления согласился Бася. — Послушайте, я молод, но даже я понимаю некоторые простые вещи. Люди, которые сейчас называют себя петербержскими властями, новым Городским советом — это всего лишь лидеры бунта. Лидеры бунта никогда не бывают способны управлять… да хотя бы городом. Подыграйте им. Уважьте их. Явите им почтение. Дайте им понять их собственную несостоятельность. Обсудите с ними их требования с самым серьёзным видом и разрушьте их наивную логику. А если где-то она окажется не столь и наивной — скажем, в желании отсрочить введение налога на бездетность, — пусть так! Они уже сделали за инспекцию её работу. Почему бы этим не воспользоваться?

— Потому что логика на местах всегда оказывается предвзятой. Не так ли, Борис Жудьевич? — Зрящих иронически покосился на Жуцкого. — То, что вы предлагаете, придаст преступникам веса в глазах простого народа.

— Подлинных преступников нужно отличать от простых болтунов, — отмахнулся Бася. — Это во-первых. Во-вторых, вы вообще бывали в Петерберге?

— Не имел чести, — смутился Зрящих.

— Так я и думал. Простому народу необязательно даже знать о вашем прибытии. Петерберг закрыт и снаружи, от чужих, и изнутри, от своих…

— О нашем прибытии? — Памажинный неодобрительно затряс бородой. — Помилуйте, вы предлагаете нам ехать и разбираться с какими-то бунтарями?

— Вы должны были отрядить инспекцию месяц назад! — хлопнул Бася вилкой по столу. — А теперь, смотрите, я приехал к вам, хотя вовсе не обязан и ногой ступать за пределы Петерберга!

— Нет-нет, Шурий Шурьевич, мсье Армавю всецело прав, — спохватился Жуцкой. — Но здесь есть свои трудности… Одно дело — инспекция, которая только лишь собирает нужные для вынесения вердикта сведения, и совершенно другое — само это вынесение, некие договорённости и обещания, коих, по всей видимости, жаждут упомянутые вами лидеры бунта. По традиции любые подобные вопросы решаются всё же в Патриарших палатах.

— Да, — поддержал его Зрящих. — Из Кирзани, к примеру, со мной прибыли делегаты.

Бася развернулся к нему всем корпусом. В Басе взыграло слишком много Баси.

— Господин Зрящих, — он наверняка успел забыть, как того зовут, — ça suffit comme ça! Давайте начистоту. Несмотря на то, что скромная моя персона наделена на росской земле некоторыми полномочиями, я являюсь представителем Европ. И несмотря на то, что, хвала Богу, интересы Европ и Росской Конфедерации совпадают, первые всё же остаются для меня и моей короны главными. Думаю, здесь нет вопросов? Так вот: Европам не так важно, что творится в Кирзани и какое решение вы по этому поводу вынесете. Да, Кирзань поставляет металлы и уголь. Да, это значимый город для Росской Конфедерации. Но бунт в Кирзани несопоставим с бунтом в Петерберге — в портовом городе, в городе-достопримечательности, где мечтает побывать каждый второй европеец! Voilà un maigre sujet de discussion. С вашей стороны было крайне недальновидно заняться им в последнюю очередь, и я прилагаю массу усилий к тому, чтобы вашу ошибку исправить. Давайте же вы не будете этому сопротивляться. Acceptez-vous?

Занятно, подумал Плеть. Пока Бася играл француза, говорил он исключительно по-росски, лишь с ловкостью добавляя к тому навязчивый акцент, но стоило ему раздражиться и чуть выскочить из роли, как посыпались французские слова.

Заявление же его произвело должное впечатление. Устами обходительного пустомели Памажинного Четвёртый Патриархат сообщил, что посовещается по данному вопросу и вынесет решение к завтрашнему утру, и начал совещаться сейчас же. Никто не говорил с другим вслух, но каждый шуршал с самим собой. Перекладывал бороду, шелестел расписными рукавами, поводил косматыми бровями.

Старые, седые, мохнатые пауки. Только вокруг Баси собрались молодые; в дальнем же конце стола лениво шевелились бороды. И красота Патриарших палат, красота Пурпурного зала поросла в глазах Плети бородой.

— А вы моложе, чем надо, — сказал вдруг столичный наместник, — и хуже.

— «Худее», хаун Сорсано, — прыснул Тепловодищев.

— Худее. И не пьёте вино, хотя в Европах пили.

Плети показалось, что замер весь зал, что даже борода в нём перестала прорастать, курчавясь; но на самом деле замер только он сам.

— Зато вы столь же неучтивы, как мне представлялось, — спокойно улыбнулся Бася. — Разве мы имеем честь быть знакомыми?

— Я посвящал в веру вашу сестру. Или вы забыли?

— По всей видимости, я забыл и о том, что у меня есть сестра.

— Сестру в вере.

— Ах, вы об этом… Прошу меня простить. В минуту обряда человек перестаёт быть человеком, он выступает лишь как проводник Божьего провидения... Может, поэтому в последние годы я и отошёл от веры к учению о прогрессе. Его и благодарите за то, в какой я форме! — с трудом оторвав взгляд от Сорсано, Бася обернулся к графу Тепловодищеву: — Или, быть может, я неправ? Признаю, все мои помыслы крайне профанны — кажется, вы у нас настоящий знаток богословия. Не святотатствую ли я, когда оказываюсь неспособен запомнить даже лица тех, с кем разделил таинство? Быть может, я тяжкий грешник?

— Напротив, скорей уж святой, — охотно заговорил Тепловодищев. — К тому, о чём вы говорите, многие стремятся — более того, в трактатах Благочестивого Века постоянно встречаются настойчивые замечания о том, что отказ от плотского должен воистину простираться и на столь тривиальные детали, как черты лиц, но, как мы все понимаем, человеческая природа…

И речь полилась. Речь лилась ещё долго, и поздний завтрак перешёл в поздний обед, а тот начал подкрадываться к ужину. Конечно, не всё это время заполнилось щебетанием графа Тепловодищева — возвращался и Петерберг, и бунт в Кирзани, и волнения в Фыйжевске, и их причины, и необходимость выслать делегатов, и отсутствие такой необходимости, и разница между делегатами и инспекцией, и оскорбительность этой разницы, и гипотетическое мнение Европ, и личность мсье Армавю. Но даже заросший бородой Четвёртый Патриархат вскоре понял, что в своей жажде рассказать об идее прогресса мсье Армавю столь словоохотлив, что лучше побольше говорить самим. И речи лились уже без него, волнясь пурпурным бархатом.

Но Плеть видел, что на кончиках мизинца и большого пальца левая Басина перчатка взмокла от пота.

Отказавшись от смотра Резервной Армии, мсье Армавю всё же вынужден был чем-то занять своё время, и ему предложили экскурсию по Патриаршим палатам, на которую он с восторгом согласился. Никто из членов Четвёртого Патриархата отвлечься на оную не мог — им предстояло ещё совещаться и совещаться по поводу Петерберга, и Жуцкой представил мсье Армавю свою дочь, юную, свежую и незамужнюю.

Плеть рад был вырваться наконец из забороженного зала, но гибкая и прекрасная Жуцкая немедленно оплела Басин локоть. А Плети нужно было остаться с Басей наедине хоть на минуту, потому что Басе нужна была передышка. Потому что он целовал Жуцкой ручку вовсе не так, как учил его Золотце, а в самом деле.

Девицы давались Басе так же легко, как иностранные языки. Он не был ни самым красивым, ни самым умным, ни самым сильным, но в нём кипела смесь нахальства и искреннего восхищения, перед которым не могла устоять ни одна. И он этим без лишнего стыда пользовался, но и не кичился слишком своими победами. Девицы были для него завтраками, приятными и нужными, однако ни одна из них не доставляла ему столько удовольствия, как порыкивающая при старте «Метель».

Плети же общинные порядки запрещали заглядываться на росок, но сейчас вера его в порядки дрогнула, затрещала и накренилась: упоительная Жуцкая будила воображение и ускоряла ход крови, тем замедляя ход мысли. Простая белая юбка ниспадала с безжалостно крутых бёдер, а золотое шитьё волос служило лучшим украшением. Но дело было не в том, что она отказалась от корсета, предпочитая не прятать талии и неподдельного девического подъёма маленьких крепких грудей; не в том, как внимательно она следила за Басей и как приоткрывались при этом её губы. Дело было в том, что всю её собрали из мягких и упрямых округлостей, готовых в любой момент раздаться и откатиться, но не проседающих под пальцами, и в том, как легко и по-басиному она танцевала вверх по лестнице.

И Бася падал. Он не замечал даже, как для того, чтобы быть с ним одного роста, она надела мягкие сапожки без каблуков. Он хватал её за лишённую оков талию и улыбался.

— Ваша жена не одобрит, — рассмеялась Жуцкая, когда Басина рука переместилась ниже.

— Моя жена, grâce au ciel, в Париже, — не смутился он, — и, надеюсь, там она и останется.

— Разве? Я слышала, вы собирались её перевезти.

— Я помышлял об этом… пока не увидел своими глазами, как прекрасны росские девушки, — пропел Бася, после чего снова подхватил её за талию, опрокинул и поцеловал.

И дальше они ходили, сплетшись: по Главному Присутственному, по Канцелярии, по Библиотеке законников, по подлинным палатам патриархов древности, сохранённым под специальным кирпичным футляром и одарившим сегодняшний лабиринт строений своим величавым именем. На ночь Басе предложили апартаменты в Доме высоких гостей, и постель в этих апартаментах была достаточно широкой. Когда юная Жуцкая лично пожелала препроводить туда Басю, Плеть понял, что мохнатые паучьи лапы до него добрались.

Он не мудрствовал. Возможно, никто в мсье Армавю не усомнился, и желания Жуцкой диктовал обыденный политический расчёт её отца. Возможно, Бася неверно ответил на вопросы непроницаемого керамического Сорсано. Наверняка Плеть знал только одно: у Баси за голенищем тоже прятался нож, и раздеться так, чтобы этого не заметили, будет очень непросто.

— У вас невероятные глаза, — ворковал Бася, увлекая Жуцкую в свои апартаменты. — А ты не стой над распахнутой дверью! — бросил он Плети.

— О, я на четверть индокитаянка, — Жуцкая пробежала пальцами по Басиному сюртуку и медленно вытащила булавку, которой был заколот его платок. — Папа родом из Фыйжевска. Сам он рос, а вот матушка — наполовину из-за Канала…

Плеть же не стал стоять над распахнутой дверью. Он её запахнул.

— Удивительно, — Бася помог Жуцкой расстегнуть на себе сюртук и сбросил его, оставшись в одной рубахе, а сам потянулся к шнуровке на её спине. — La beauté incroyable!

Жуцкая уже успела нетерпеливо стащить с Баси перчатки — обручальное кольцо со звоном улетело в угол, и оба рассмеялись, — снять сапфир и размотать шейный платок, когда заметила Плеть и с вскриком закрылась. Собственное её платье держалось только на бёдрах.

Неожиданно для самого себя Плеть эти бёдра оглядел с изрядным хладнокровием.

— Вам известны, мс’е Армавю, правила моей работы. Не оставлят’ вас ни при каких обстоятел’ствах.

Бася поднял лицо, и в лице его были округлые бёдра Жуцкой, золотые волосы Жуцкой и — особенно — нежные и налитые ожиданием губы Жуцкой.

— Ни при каких? Помилуй, даже когда речь идёт о прекрасной даме?

— Ни при каких.

Бася шумно выдохнул и сощурился. Отпустил Жуцкую, сделал шаг назад, всплеснул руками. В деланном отчаянии рухнул спиной на кровать и чуть подскочил на её упругих перинах.

Упругих. Готовых.

Жуцкая смотрела на него с возмущённой надеждой, а Плеть смотрел прямо перед собой.

— Ну что ж, — поправив за спиной подушку, Бася устроился поудобнее. — Красота есть красота, а дружба есть дружба. Верный стражник ведь не может не быть другом своему хозяину? И он прав, у нас был уговор. Conformément au contrat я в самом деле никак не могу выставить его за дверь. Оставьте это, mademoiselle Жуцкая, — он похлопал по простыне рядом с собой, — и идите скорее сюда.

— Сюда?! Вот так? А как же он?..

Бася с любопытством склонил голову, и Плеть вдруг понял, что ответ на вопрос о препорученной свободе прост. Не может не быть прост. Басе нельзя не верить.

Смерив Жуцкую насмешливым взглядом с золочёной макушки до обутых в мягкие сапожки пят, Бася пожал плечами:

— Если он захочет присоединиться, он даст нам знать. Вы ведь не против? Après tout, дружба есть дружба!

Глава 55. Кошмар хэра Ройша

Дружба — штука тонкая и, можно даже сказать, неуловимая. Дружил ли Хикеракли, например, с Хляцким-Дохляцким? Ну это ведь и не вопрос даже. Какое там «дружил» — так, приятельничал. Ежели каждого такого собутыльника другом звать, никакой дружилки не напасёшься.

А как тогда различить? Различить как, а? Что вообще такое друг? Ну, друг — это тот, с кем тебе хорошо. Так а что ж, Хикеракли с Хляцким плохо? Ничуть не плохо, а вполне, так сказать, распрекрасно.

Ладно. Друг — это тот, с кем тебе настолько хорошо, что ты ради этого готов мышцу понапрягать. Нет, тоже глупость. Звучит так, будто с лучшим другом гулять — это непременно должен быть бесконечный, что называется, экстаз, а экстаз вообще-то совсем в других местах водится. И потом, Хикеракли человек нежадный. Щедрый он, прямо скажем, человек. Если кому надо подсобить — подсобит, а хорошо там с этим кем-то или плохо, дело шестнадцатое. Как не подсобить-то, когда умеешь?

Можно ещё иначе попробовать. Друг — это тот, кому ты всенепременно веришь. А что значит «веришь»? Знаешь, что он всегда за тебя горой встанет? Ну это не друг, это так, подпевала. Нет такого закона, чтоб люди только за симпатию между собой обязательно соглашались. Или «веришь» — в том смысле, что понимаешь, можешь себе любое его действие предсказать? Ну эдак оно с дружбой вовсе никак не связано. Завзятого недруга, может, предсказать ещё того проще. И вообще любого, на кого внимательно смотрел.

Друг — это тот, на кого хочется внимательно смотреть? Ну, пожалуй, для кого-то и так. Для кого-то более самовлюблённого, чем Хикеракли. А ему на любого попялиться любопытно, он не гордый.

Вот эдак призадумаешься — и выходит, что нет ни дружбы, ни друзей. Только они ведь есть.

Дружил ли Хикеракли с хэром Ройшем? Какие ни выбери, как говорится, критерии, получится, что нет. А на самом деле да. Это ж ясно, как день столичный.

И это ещё если не лезть в различия дружбы и любви, там-то совсем уж всё запутанно. Некоторые вон и про жизнь говорят, что они-де её любят.

Они жизнь, может, и любят, а Хикеракли всегда с жизнью дружил. Ежели когда в пьяном бреду говорил как-то иначе, то что с него взять, с пьяного бреда? А по смыслу — именно дружил. И со всем, что живёт, посредством этого тоже имел приятельство.

Только вопросы — они там как раз начинаются, где жизнь норовит закончиться.

Это всё Мальвин со своим алмазным расследованием. Ух серьёзный человек стал Мальвин — на лбу чугуном выбито: «Не забалуешь». С Алмазами вышло дурно — совершенно паскудно вышло с Алмазами, что господин Солосье, человек хороший и вообще посторонний, на контрреволюционной бомбе подорвался. Коленвала вот тоже пришибло, а Золотце пришибло потом, как говорится, опосредованно. Ну да пережили ведь. Поплакали, поотскребали господина Солосье со стеночек и занялись своими делами.

А мальвинским делом, значит, как раз и было ловить преступников. И ловил! В такое ведь время живём, когда у каждого за душой грешок водится, тут потрудиться надо, чтобы не сыскать. Но и хорошее тоже имелось — с выловленными недовольными обходился Мальвин без истерик, по-людски. Штрафовал, журил, солдатами припугивал да выпускал. Самозванцев вот лихо отвадил. И когда докопался-таки до гнезда контрреволюционных листовочников, арестовал их тиражи и двоих зачинщиков, а остальные легко отделались. Всё по уму, по-хорошему.

Страшного человека Революционный Комитет на груди своей выносил, страш-но-го! Больно уж премудрого да методичного, с таким методизмом жить нельзя никак. Ни самому его носителю, ни окружающим.

Он ведь и Хикеракли к себе вызывал. Да-да, вот прям так: вы-зы-вал, по-начальничьи. Потому что Хикеракли — он ведь вроде как отвечал во всей этой заварушке за распространение информации. А значит, информация неправильная, нехорошая такая — на его совести.

«Распространение информации» — это тоже тьфу. Ну как так вообще можно? Посидеть с хорошими ребятами за пивком — это удовольствие, а никакое не распространение. Но Хикеракли-то человек послушный, добрый он человек; Революционному Комитету надо — ну значит надо. Так что сидел, распространял. И самому уже, что характерно, не в радость: наливаешь себе новую баклажку, а сам всё думаешь, чего и как сказать, чтоб прозвучало правильно, отложилось в умах. Никакой в этом радости беседы, а одна только работа. Но Хикеракли не жаловался. Чего ему жаловаться? Его ж не арестовывают, а так, просят потрудиться на благо.

Так вот: вызывал его к себе Мальвин и по поводу взрыва Алмазов тоже. Мол, вы, господин Хикеракли, с людьми общение имеете, вот и поспрошайте. Ведь бомбоносца-то вроде как вычислили самыми что ни на есть мальвинскими методами. Когда допросной руды достаточно накопилось, из неё вытащили-таки нужную драгоценность. Установили по косвенным свидетельствам.

Евгений Червецов, безработный молодой человек, недавний выпускник Йихинской Академии. Примечательных внешних черт не имеет, хотя в целом относится к типажу очкариков и слюнтяев, кто б на такого мог подумать. Хикеракли его сперва не припомнил, а потом припомнил: это ж тот самый тип, которого он на первом ещё курсе от гныщевичевского ножа спас, когда была вся та история про косу Плети. Ну спасибочки, Евгений Червецов, безработный, отплатил ты за спасение золотом.

Да Алмазами.

Хотя и понять его тоже можно. Живёшь ты себе, имеешь планы. Родители твои — из Конторского, и весь ты сам такой как Приблев, приличный молодой человек. С перспективами. А в родной твоей Академии вдруг заводится гныщеватая сволочь, с которой выходит у тебя неприятная история. Ну выходит и выходит, покривились и забыли; так ведь потом эта сволочь вдруг рисуется прямёхонько над Охраной Петерберга, всеми вокруг командует и вообще именует себя городской властью! А главное — главное, ты-то знаешь, что это за сволочь, а все вокруг её любят, а если не любят, то хотя бы уважают. А то и восхищаются. Тут как не обидеться.

А может, и не так всё было. Может, Червецов этот совсем идейный. На родителей его Мальвин, говорил, «слегка надавил», но они ничего не знают, и вообще при упоминании бомбы схватились за сердце. Он же у них такой умненький мальчик, даром что в двадцать пять безработный. Какие ему бомбы.

В общем, сказал Мальвин, мы его пока не нашли. Кто его знает, безработного, какая у него была тайная жизнь? Если сбежал из города, надо определить следы и виноватых, а если нет — из-под земли вырыть. И примерненько, как говорится, наказать, потому что бомба — это вам не листовки, это серьёзно. Но вообще сбежать он не мог, четырежды всех солдат опросили. Если только по льду да вплавь.

Вот Хикеракли как это услышал, сразу у него подозреньице зародилось. Известно ведь, кто у нас в Охране Петерберга главная дыра. И дыра, разморённая и распоенная, таки призналась: ну да, было что-то такое. Да ведь там ничего серьёзного, обычные шашни. К девке в деревню отпросился, ну чего б не пустить? Видно же, что не преступник, а простой растяпа. А когда вернулся? Ну, когда-то, когда другой на посту стоял.

Эх, Хляцкий-дурацкий, ну почему ж ты такой дундук?

И что, что теперь с тобой делать?

Тут ведь не только в том штука, что выпустил злодея, будто не для тебя особый режим объявляли. Так ведь ещё четырежды соврал, когда опрашивали, тут уж на одну дурную память не спишешь. Тут, Хляцкий, не усмотреть собственный твой коварный умысел довольно трудно. Это Хикеракли знает наверняка, что ты просто дундук, а другие?

Да и Мальвин ведь обозлился. Очень ему стало обидно, что работает вроде его методичность: допросили, выяснили, установили — а толку с того нет. Знаем имя преступника; знаем, чем он примерно в последние дни занимался; знаем наверняка, что со слугами из Алмазов в сговор не вступал, а бомбу собрал сам; знаем, а безработного Евгения Червецова, коего можно было б роскошненько эдак расстрелять, нету. Вот нету и всё. И получается, что методы и представления Мальвина вроде и правильные, а удовольствия никакого, да и пользы тоже. Так что он не поглядит на собственную проснувшуюся мягкость и здравость, не оштрафует виновника такого позора и не арестует. Не станет он в этом деле тетешкаться — и толку-то, что главному пострадавшему, то бишь Золотцу, кровавых жертв не надо.

Делать с тобой что, Хляцкий? Повелеть тебе хватать Сполоха под мышку и бежать поскорее? Да ты и не поймёшь, о чём вообще речь и зачем такие радости. А если объяснить?

Только ведь в этом деле не один ты, Хляцкий. Мальвин ведь обозлился. Он ведь продолжит на родителей и знакомцев Червецова «слегка надавливать», пока не сыщется среди них кто-нибудь, кто всё-таки был причастен, согласен, кается и винится. Вот и скажи, Хляцкий: должны они страдать из-за дундучьей твоей головы? То-то и оно.

Хикеракли уж и не знал, куда себя от всех этих мыслей девать. Вот, казалось бы, все друзья, все хорошие, а выпить не с кем — даже с Драминым без Коленвала душевности не выходит. А Коленвалу пока пить противопоказано, он лежит себе в лечебнице и истязает там сестёр. В бинтах лежит. Коленвал — он ведь белёсый, как вошь, на нём и не разглядишь. Ну его к лешему.

Долго ли, коротко, а так Хикеракли и пришёл к другу своему хэру Ройшу.

Он вообще-то никогда в особняке Ройшей не был. С чего б ему тут бывать? Сперва не звали его — конюхов через парадный вход не водят, а потом… Как хэр Ройш стал в своей семье главой, так и выяснилось, что не слишком-то он гостеприимен. Встречаться норовил в Алмазах, кабаках или, если уж совсем припечёт, у графа.

У графа в особняке пахло хорошо, какими-то индокитайскими благовониями, а у хэра Ройша — нафталином. Слуга на Хикеракли насупился, но признал сразу, тулуп давай с плеч тащить. И как признал? Это Хикеракли фигура такая в Петерберге заметная, али хэр Ройш своим людям списочек составил, кого пущать, а кого разворачивать?

Принимал хозяин в гостиной, где Хикеракли и успел передумать все эти свои думы, пока хэр Ройш соизволял к нему выйти. А гостиная очень была ничего, со вкусом деревом обставленная, но совсем нежилая. Чувствовалось в ней отсутствие женской, да и вообще человеческой руки. То есть нет: в гостиной было чисто и прибрано, графин на столе и дрова в камине, но в том-то вся и закавыка! Когда в доме люди живут, такой чистоты не случается. Даже при самых расторопных слугах непременно кто-нибудь что-нибудь куда-нибудь кинет, кресло перед камином будет промято или занавесь неровно отдёрнута. А тут — не гостиная, а картинка с книги, страх один.

— Господин Хикеракли? Какой любезный визит!

Господин Хикеракли, разогревшийся уже напротив камину, как укушенный подскочил. Выбрела к нему из недр особняка не кто-нибудь, а сама фрау Ройш — дама дородная, в годах, но очень красивая, с густющими волосами, утыканными какими-то драгоценностями. Красивая, только совершенно растерянная.

А что это фрау Ройш, сообразить нетрудно было.

— Бросьте, сударыня, какой я вам…

— Ах, к нам так редко нынче стали ходить! — перебила фрау Ройш. — Костя говорит, что занят важными делами… Но мне, знаете, мне иногда становится скучно — вы мне уделите внимание? Быть может, вам чего-нибудь подать?

Она хлопнула в ладоши, но Хикеракли спешно замахал руками:

— Бросьте, бросьте, говорю! Мне только хэра Ройша подать.

— Но, сударь, я вынуждена вас расстроить… Хэр Ройш скончался…

— Костю! Костю, я имел в виду!

Фрау Ройш захлопала выкрашенными ресницами и громко рассмеялась. Что же это такое в женской, как говорится, психологии, что так быстро ломается? И баронесса Копчевиг, и эта… Вот и поди сыщи себе нормальную девицу — из нормальных одна только аферистка Брада и есть. И ещё Генриетта.

Хотя это Хикеракли зря. Фрау Ройш не тронулась, просто ей было очень одиноко. Особняк сей вообще создан был для одиночества — одиночества, от которого самого хэра Ройша, то есть Костю, Костеньку, не спасали никакие люди.

А голуби спасали? Расстрелы спасали?

Тебе двадцать лет, Костенька, ты всё-таки уже не мальчик! Сам-то ты сказать можешь, что тебя спасает?

И во сколько грифончиков это что-то нам всем влетит.

— Ах, ну конечно! — фрау Ройш утёрла подкрашенные чёрным слёзы. — Конечно, Костя ведь теперь и есть хэр Ройш… Я такая глупая, совсем в этом не понимаю. А вы, выходит, пришли по делу?

— По главному человеческому делу: поболтать! — Хикеракли кинулся к графину, на лету примеряясь, что там и подают ли это приличным дамам. — Если хотите, и вам сейчас одну историю расскажу, настоящую хохму…

— Не надо историй, — донёсся со входа холодный голос хэра Ройша. — Матушка, я же просил вас не тревожить моих гостей. Пожалуйста, вернитесь к себе.

Хикеракли скривился. В графине было жиденькое яблочное вино.

Впрочем, скривился он не поэтому.

Фрау Ройш поспешно и сумбурно удалилась, извиняясь на ходу.

— Да ты тиран, Костенька, — фыркнул Хикеракли, повторно пригубливая вина. — Никакого уважения к старшим.

— Никакого уважения к дуракам, и тебе его иметь не советую, — пожал плечами хэр Ройш. — Я верно расслышал, ты пришёл без конкретной цели?

— Ну-у-у, — неопределённо протянул Хикеракли, — есть у меня одно завалящее дельце, с ним вообще-то и не к тебе. А я так, человек маленький, и радости у меня тоже маленькие. Поболтать со старым другом, поглядеть с ним в камин. Отечество меня возненавидит?

Хэр Ройш стоял прямо, как палка, и знай себе поблёскивал часовой цепочкой. Часовой… Нет, часовой — это тоже Мальвин, а хэр Ройш на такое не разменивается. Или Хляцкий вот часовой, только дерьмовый.

— Отчего же, — постановил наконец хэр Ройш. — Я рад тебя видеть. И, откровенно говоря, рад, что кто-то решил зайти ко мне не по делу. Это теперь редкое удовольствие.

Махнув о чём-то слугам, он прошествовал в гостиную и сел в нагретое уже Хикеракли кресло возле камина. Чинно так сел, но на душе всё-таки сразу стало теплее.

— Врёшь ты всё, — не дожидаясь слуг — что б это были за замашки такие? — Хикеракли со скрежетом подволок себе второе кресло. — Когда это тебе гости приносили удовольствие? Ты, хэр мой Ройш, и слов-то таких не знаешь.

— Однако же использую.

— Вот именно, используешь слова, которых не знаешь. Порочное дело, завязывай с ним! — с наслаждением протянув сапоги к огню, Хикеракли зажмурился. — А что, правда это, что ты папашку-то своего угробил?

Глаза хэра Ройша расширились, что бывало с ним редко, но всем остальным телом он, наоборот, замер.

— Откуда у тебя подобные сведения?

— А зачем сразу «сведения»? У меня своя голова на плечах, и не зря она подле казарм отираться любит. Вернее, я могу соврать, что от Скопцова, но ничего он мне не говорил и вообще не хотел, это только уж потом, когда я сам догадался, вроде как не оспорил… Я ж его с вот такого, — Хикеракли отмерил от ковра рост, — возраста знаю, уж могу разглядеть. Но вообще-то тут Скопцов не нужен. Или, скажешь, это добрые солдаты папашке твоему мышьяк в камеру поднесли? По щедроте, так сказать, душевной?

Хэр Ройш смотрел так пристально, что Хикеракли пощупал лоб — не провертелась ли там ненароком дырка. Вроде нет. Тянулось это дело долго, но в итоге хэр Ройш позволил векам величаво ниспасть.

— Яд лучше расстрела, — медленно проговорил он.

— М-м-м, — охотно кивнул Хикеракли, — ну и как оно? Хорошо ведь это — быть хозяином собственного дома, дуру-матушку подальше запирать… Бумажки, опять же, больше воровать не нужно…

— Не говори, пожалуйста, ерунды, — сердито попросил хэр Ройш. — У него не было возможности выжить. Не существовало такого варианта развития событий, при котором один из ключевых деятелей Городского совета остался бы в живых. Вопрос состоял исключительно в том, какой из способов достойнее.

— Досто-о-ойнее? Хотя нет, ты прав. Ты его так и так убил, но напрямую — оно всё же честнее…

— Его убили собственные действия и собственная недальновидность.

— Во много рук поднесли мышьяк, — фыркнул Хикеракли, но потом, самому себе на диво, притих. — И что, кошмары совсем не снятся? Ты там, в камере, смотрел, как он мучается, или раньше сбежал? Хотя как тут сбежишь — вдруг он чего учудить успеет, даром что слепой… Тут, конечно, надо сидеть и смотреть, а, Костя?

— Перестань меня так называть, — огрызнулся хэр Ройш. — И какое тебе дело до моих кошмаров?

Хикеракли задумался. А какое ему, действительно, дело? Кто вообще в наше время без кошмара? Гныщевич, между делом эдак уничтоживший фамилию Метелиных ради одного завода? Золотце, отлучившийся по указке романов в Столицу и обнаруживший, что его папашка убился, да не абы как, а за дело чада? Скопцов, вроде как поспособствовавший гибели кучи не слишком виновных людей? Или, может, Твирин? Или сам он со своим проклятым Хляцким? Если приглядеться, даже у графа наверняка имеется кошмар. У него вон с Веней отношения совершенно нездоровые, так не надо.

Но разница есть. Кошмары — они у каждого сыщутся, их переживают. Поплакали и поехали жить дальше. Это, как в металлическом каком деле, вопрос, что называется, обработки. И вот её-то хэр Ройш как раз не умеет, даром что евоные теперь шахты.

— А я тебе скажу, — Хикеракли глубокомысленно уставился в огонь. — То, что ты сделал, — ненормально. Не потому что плохо, а потому что не по-хэрройшевски. Ты ведь любишь чужими руками да косвенными методами, а тут… Я не говорю даже об опасности, о том, что тебя ещё в этом обвинить когда-нибудь могут, а вот если просто по-людски… Ты ж не бессердечный. Ты сидел там и смотрел. А папашку своего — раньше, когда он ещё живой был, — ну, не любил, может, но уж точно уважал, я наверное знаю. Самого себя сейчас слушаю — и выходит, что если уж ты сам, собственными руками, до конца — то это и есть проявление уважения самое, так сказать, наивысшее…

— Я очень не люблю, когда копаются у меня в душе, — недовольно пробормотал хэр Ройш. Он совсем скривился, как будто живот у него болел, хотя болел вовсе не живот. А может, и не болел.

— Я знаю, — развёл руками Хикеракли. — Тебе дай волю, ты б вообще душу запретил, а оставил людям одни только химические элементы.

Хэр Ройш чуть заметно усмехнулся.

— Это может быть не такой уж фантазией, как тебе представляется. Но если бы мне не нравилась, как ты выражаешься, душа, ты бы здесь сейчас не сидел, поскольку в тебе её чрезвычайно много. Но проблема ведь не в душе. Я бы предпочёл запретить людям делать глупости. Очень жаль, что это невозможно.

— Ну почему? — Хикеракли мечтательно возвёл очи. — Издай декрет, Мальвин тебе его подпишет… Так и так, с -надцатого января в Петерберге запрещается делать глупости, иначе — иначе всё, расстрел-с… — Он оправился, сел на стуле попрямее и спросил: — Хэр Ройш, а ты вообще бывал за пределами Петерберга?

— В детстве, — непонимающе свёл брови хэр Ройш. — Отец возил меня в Ыберг и в Столицу. Я не принимаю сейчас в расчёт деревни и шахты, конечно.

— И зря не принимаешь, в них вся соль! Вся, вся соль земли росской! Я ж на первом курсе катался по отечеству нашему — помнишь пихтские праздники, Безудержное Веселье? Да-с. Но катался не только по пихтам, а вообще… Ты себе представляешь, например, степь Вилонскую? Знаешь вообще, что у нас пол-Зауралья ей занято?

— Знаю, разумеется. К чему ты клонишь?

— Вилонь красивая — ух! Стоишь — а там, как бы тебе сказать, волны травы… И, понимаешь, лето на дворе, а они золотистые, как посевы, только любые посевы — эта штука, как говорится, прагматическая, их сажают с целью и для дела, а степные травы, конечно, целебные, их собирают, но выросли они всё-таки сами… Вот просто так, потому что могли. И в этом есть, понимаешь, такая особая красота. Понимаешь? Не понимаешь, вижу. Тут ведь, выражаясь если образно, природа совершила глупость. Эдакая растрата!

— Ты передёргиваешь мои слова. Я не утверждал, что всему непременно должно быть сугубо утилитарное применение. И к чему ты клонишь?

— Клоню? — Хикеракли пожевал губами. — А вот смотри. В Петерберге у нас правит теперь Революционный Комитет — худо-бедно, но правит. А Революционным Комитетом в смысле политики и задания курса правишь ты. Так? И не начинай мне прибедняться! Вот-с. Ежели Гныщевичу всё удастся, я так понимаю, приедут к нам из Столицы какие-то люди, с которыми мы будем заключать договоры и всяческие сделки. Так?

— Так.

— Так вот я и думаю: ты не хочешь, чтобы сделки эти ограничились Петербергом. Ты хочешь сидеть заместо Четвёртого Патриархата. А как ты там будешь сидеть, ежели даже Вилонской степи не видел? Ежели Росской ты Конфедерации и в лицо-то не смотрел?

Хэр Ройш не ответил. Два маленьких чёрных каминчика отражались в его глазах, с непристойной игривостью сыпля искорками.

Это ведь Плеть Хикеракли на мысль навёл — ну, когда на расстреле рассказывал, что нельзя ради малого идти против большого. И как Хикеракли сие подумал, так ему сделалось понятно то, что, может, не понял ещё и сам Революционный Комитет. Остановиться-то не получится. А почему не получится? А потому что вот эти вот два чёрных каминчика — очень они жадные. Они предела своего не поняли.

Вот есть, скажем, люди, для которых предел — это законы или там правила, но хэр Ройш их нарушил. Есть те, кому предел — семья, но хэр Ройш отца убил и мать запер. Какие-то нравственные ценности? Ну, тут он никогда не прикидывался.

Так где предел и с чего мы вообще взяли, что в границах Петерберга?

В гостиную наконец-то явились слуги — прикатили на колёсиках маленький столик, сервированный всяческой вкуснятиной, и Хикеракли временно отвлёкся.

— Помнишь, — прочавкал он, — мы когда-то с тобой говорили, когда ты дела свои карнальные обустраивал. О политике и вообще воззрениях. Вот, и ты мне, хэр Ройш, толковал — я точно помню! — что думать, мол, нужно с вечера, а то и с прошлого утра. Ну, значится, заранее думать, чего творишь и как это обернётся. И отсюда у меня вопросец: так ты подумал? Разобрал загодя, когда и на чём останавливаться?

— У меня сформулированы требования к Четвёртому Патриархату.

— И зачем тебе вся Росская Конфедерация? Нет, я понимаю, власть кипятит кровь, кровушку-то, да… Ну то есть не понимаю, но выучил уже, на Временный Расстрельный глядючи. Ну а дальше что? Поплывёшь завоёвывать Индокитай? Где он, где предел, как говорится, амбициям?

Хэр Ройш вдруг встал. Хикеракли аж поперхнулся — испугался, что их благородие изволило прогневиться, больно уж не в духе его были подобные высокие жесты. Но нет: хэр Ройш сцепил за спиной пальцы, и проявилось в нём неожиданное чувство, и было это чувство досадой.

— Люди, — изрёк он, — в массе своей очень глупы. Они задёшево продают металл Европам и задорого покупают там древесину, хотя могли бы обратиться к соседнему ызду. Они являются на приёмы с протеже, когда могли бы слегка изменить привычки и называть вещи своими именами. Они бездумно превозносят Пакт о неагрессии и не менее бездумно восторгаются расстрелами. Люди, Хикеракли, в массе своей жалкие создания, которых мало что интересует за пределами собственной плошки. Но и это не так отвратительно, как тот факт, что даже плошку они не могут себе обеспечить, а постоянно, бесконечно действуют собственным интересам во вред, верят в гадалок, заводят небезопасные любовные связи и засыпают с папиросой в руке. Я далеко не стар, но полагаю, что имею полное право экстраполировать: здравомыслящих и просвещённых людей очень мало. — Он качнулся с носков на пятки и обратно. — Я не Скопцов и не мистер Фрайд, я не хочу всеобщего блага. Я хочу лишь не видеть всеобщей тупости. И мне не придумать другого способа от неё спастись, кроме как взяв управление людьми в свои руки и устроив их жизнь так, чтобы она была хоть немного более осмысленной и рациональной. Искусственно выстроенными границами Петерберга это желание оканчиваться не может.

Хикеракли, чуть не выронивший изо рта отменный маринованный рыжик, поражённо зааплодировал. Речь сия пронзила самое его сердце. Речи хэра Ройша вообще имели такое свойство, больно уж редко он к ним прибегал.

— Ну так шёл бы в Четвёртый Патриархат, сидел там и обустраивал программу всеобщего образования, — несколько обескураженно выговорил Хикеракли. — У нас вон даже в Академию девок не пускают. Не знаешь, что делать, начни с баб! Я всегда так говорил.

— Четвёртый Патриархат — это апогей человеческой тупости, — раздражительно поджал губы хэр Ройш. — Медлительный, бесполезный, неэффективный. Сколько дней там уже Гныщевич, три? Не сомневаюсь, они ещё принимают решение и заседают заседание. А ему наверняка сказали, что порешат быстро, — он издал неприязненный смешок. — Не думаю, что мне было бы сложно в Четвёртый Патриархат попасть, и совершенно уверен, что если у меня и есть кошмар, его содержание является именно таким.

Хикеракли почесал в затылке. Ну а что ему ещё оставалось делать? Рассказать хэру Ройшу, что нет, не всё так с людьми плохо, а попадающаяся местами людская, о ужас, нецелесообразность — не такой уж туши свет? Да ведь не поймёт. Вот как Хляцкий бы не понял, зачем ему из города бежать.

Может, по такому поводу Хикеракли тоже встать в позу и возмутиться, что какие-то люди больно непонятливые, почему и необходимо срочно захватить над миром власть?

— Но ты прав, — медленно проговорил хэр Ройш и вздохнул. — Как ни прискорбно, ты опять прав. Я до сих пор не задумывался… Вернее, я задумывался, но не формулировал достаточно ясно. В самом деле, изменения, о которых я говорю, не могут быть мгновенными — они требуют времени и постепенности. Пожалуй, я захотел слишком многого и слишком быстро. Более того, пожалуй, нужно признать, что я и сам не вполне свободен от эмоций. — Он обернулся и растянул губы в неожиданно искренней улыбке. — Пожалуй, мне нужен человек вроде тебя, способный вернуть ускользнувшую трезвость мысли, поскольку впредь я не хотел бы её терять. Четвёртый Патриархат нельзя сместить усилиями одного ума. И поэтому, — он вдруг протянул руку, — я бы хотел, чтобы ты присутствовал на переговорах с представителями Четвёртого Патриархата. Если сумеешь воздержаться от избытка шутовства, само собой.

Хикеракли ошалело моргнул на узкую хэрройшеву ладонь. Нет, наверное, он и сам тоже непонятливый. Что это за логика такая? Поговорили по душам, становись теперь дипломатом? Если это такое спасибо — а это, конечно, такое спасибо, — то хэр Ройш всё же стукнутый. Вот ей-ей, другого слова не подберёшь. Человек из химических элементов, чей кошмар — оказаться членом Четвёртого Патриархата.

— Ты требуешь от меня, как говорится, невозможного, — буркнул он, пожимая руку. — Но хоть не во Временный Расстрельный зовёшь, и на том спасибо.

Вот они, издержки того, что все-то ему друзья. Друг Хикеракли, а давай вместе убивать людей, тебе понравится! Друг Хикеракли, а давай вместе искоренять людскую тупость, это так занятно! Друг Хикеракли, не изволите ли откушать плоти европейских младенцев? Что же вы молчите, друг Хикеракли?

Скажите, а честно ли пожимать протянутую руку и не припоминать то дельце, за которое эта рука так хотела бы ухватиться?

— Слушай, хэр мой Ройш, — опасливо поинтересовался Хикеракли, — а что, если б я сказал, что мне наверняка известно: взрыватель Алмазов из города сбежал, и известен человек, который это допустил?

Хэр Ройш преисполнился удивлённого любопытства.

— Тебе следовало бы доложить об этом Мальвину.

— Да, но… что допустившему побег грозит?

— Он из Охраны Петерберга?

— Положим. Но он не виноват, он просто дундук.

— Ты сам знаешь ответ. А глупость не оправдание.

Понимаешь, Хляцкий, ответ-то прост — ответы вообще имеют такую, как говорится, тенденцию, они обычно короче вопросов и какие-то даже односложные. Ну, если мы не на экзамене, но пора экзаменов давно прошла. Глупость не оправдание, глупости не должно быть в этом мире места. Ты виноват не тем, что выпустил кого-то поперёк режима, а тем, что не так тебя и жалко, дундука. Понимаешь?

Вот и Хикеракли не понимает. Такая у них, у непонятливых, выходит, судьбинушка.

Помнишь, Хляцкий, кухарку копчевиговскую, Ладу? Были у вас с ней сношения, помнишь? Она ведь тоже, прямо скажем, не светоч, однако ж и не дура. Обеспечила себе плошку, пошла с солдатами на соглашение — и кухарит теперь не где-нибудь, а при самом при бароне Репчинцеве, её Охрана Петерберга настойчиво порекомендовала и выдала благодарность. А барон Репчинцев нынче — не абы какой аристократик, а крупнейший собственник всея Петерберга за вычетом графа, потому как остальных собственников толком и не осталось. В общем, хорошие теперь Лада мешает харчи, покрепче прежних. Вот она — молодец. А ты дундук.

Ты дундук, а хэр Ройш один. Совсем один. А ему нужно, чтоб был ещё кто-то. Это вообще всем нужно. И кто-то не может просто быть — он должен непременно быть с дарами, с подтверждениями, с доказательствами своей цены. Иначе как ему поверить? Истрепался, брат, наш инструмент, слово нынче дёшево стоит, тут дело требуется. Дельце. Маленькое, но ценное.

Чтоб установилось, так сказать, доверие.

Хикеракли посмотрел на хэра Ройша. Жалостливый Хикеракли человек — вот и этого долговязого ему было жалко, в его нежилой гостиной, с запертой мамашей, с кошмарами, о которых он никогда и никому не расскажет, потому как не столько их боится, сколько стыдится. Тоже по-своему дундука.

— Знаю я ответ, — тихо сказал Хикеракли. — У вас он на всё один. А ещё я знаю имя человека, по дурости выпустившего Евгения Червецова, взрывателя Алмазов, из Петерберга.

Глава 56. Патриархи, древние и летописные

Хэр Ройш — более не младший — знал, что Евгения Червецова, взрывателя Алмазов, из Петерберга выпустил конюх Хляцкий, но не знал, что стало с конюхом. Не знать было ново и на удивление приятно, поскольку осмысленное незнание позволяло переложить ответственность со своих плеч на чужие, более к тому подходящие. Но основным источником удовольствия, пожалуй, оставалась простая мысль: хэр Ройш, многократно говоривший о необходимости разделения власти, не обманул ни себя, ни других. Беллетристика пестрит историями идеалистов, попадающих при исполнении желаний в лапы собственной жадности. Хэр же Ройш оказался умнее: выслушав Хикеракли, он попросту передал его слова Временному Расстрельному Комитету.

Но другое незнание вызывало только раздражение. В Четвёртом Патриархате восемь десятков человек, так что вполне естественно не иметь представлений о том, кто именно доберётся до Петерберга. Более того, естественно и не возлагать на авантюру Гныщевича однозначных надежд. Эти переменные были для хэра Ройша затруднениями, но не бедой.

Бедой оказалось состояние бумаг покойного хэра Ройша-старшего.

Всю свою переписку он, разумеется, сохранял, равно как и копии большинства документов, с которыми ему доводилось иметь дело. Неудивительно, что в кабинет эти бумаги вместиться не могли, занимая нечто наподобие библиотеки. Но вот навести в ней порядок отец — хэр Ройш-старший — не удосужился, хотя вполне располагал на то ресурсами. Да, письма отдельных членов Четвёртого Патриархата лежали в соответствующих ящичках, но основной интерес всегда представляют не слова человека, а слова о человеке. Из посланий Бориса Жудьевича Жуцкого не удалось бы узнать, почему три года назад его супруга перебралась обратно в Фыйжевск: такие сплетни необходимо восстанавливать по контексту, а составить контекст без должной разметки практически невозможно. Хэр Ройш сталкивался с этим и ранее, но в петербержских делах проблема стояла менее остро.

Любому архиву требуется дотошная и тщательная разметка; иное — просто оскорбление его содержанию. Больно было представлять, сколько полезных сведений хэр Ройш так и не смог извлечь, слепо тыкаясь от одного письма к другому.

— Делегаты наши, однако же, спешить не изволят, — посетовал граф Набедренных, одним своим присутствием придававший казармам светскости и респектабельности. Как бы хэр Ройш ни относился к данным свойствам действительности, сейчас Петербергу требовался именно граф.

— Да они, может, вообще не приедут, — хмыкнул Хикеракли. — Они, может, передумали. Чай не лето на дворе, выбираться в наши дали накладно, а дороги — сами знаете…

— Они прислали извещение, — сухо напомнил хэр Ройш, — несмотря на то, что формально их к подобному ничто не обязывает. Я не вижу причин ожидать, что решение сменится.

Извещение действительно прозвенело на генеральском телеграфе, когда пошёл седьмой день с отъезда Гныщевича и, по всей видимости, четвёртый день его пребывания в Патриарших палатах. Не нужно быть осьми пядей во лбу, чтобы понимать: каждый лишний час в роли мсье Армавю для Гныщевича опаснее предыдущего, и затянувшиеся совещания Четвёртого Патриархата нервировали хэра Ройша. Впрочем, сомневаться в актёрских талантах посланника не приходилось, а его неподдельная манера бросаться французскими словечками должна была сыграть на руку в том случае, если кто-нибудь попытается подловить мсье Армавю со сна или в ином неподготовленном состоянии.

Возможность довериться глуповатому и наглому, но, без сомнения, талантливому актёру Гныщевичу тоже давала чувство свободы. В конце концов, для того революция и затевалась, чтобы каждый мог заняться именно тем, к чему имеет наибольшую предрасположенность, а не тем, что продиктовано его статусом и происхождением. И потому хэр Ройш не стал составлять перечень людей, которые встретят делегатов, самолично, а позволил оному сформироваться естественным образом.

Совершенно естественно, что здесь был нужен граф, способный показать, что в Петерберге не чинится кровавых расправ над всеми подряд. Всю последнюю неделю хэр Ройш провёл в библиотеке отца, да и ранее больше общался с голубями, чем с людьми; он давно уже перестал чувствовать себя аристократом. Но представители Четвёртого Патриархата аристократизма требовали, иначе уровень перемен попросту бы их шокировал, и это испортило бы перспективы переговоров. А Хикеракли не только умел складно болтать, но и имел внятное, из первых рук представление о жизни широких слоёв горожан. Именно его устами, а не устами графа или самого хэра Ройша, обычно говорили наиболее здравые компромиссы.

— Делегацию на подъезде ждут, — с нажимом напомнил Твирин. — Утром её видели километрах в двадцати от Перержавки. У вас есть основания не доверять словам постовых?

И был ещё Твирин. Когда Хикеракли его увидел, он ухохатывался так долго и заливисто, что хэру Ройшу пришлось оттащить весельчака в сторону и выспросить, в чём состоит причина веселья. «Твирин! — утёр слёзы Хикеракли. — Временный Расстрельный Комитет у тебя представляет Твирин! Не Мальвин, не Золотце — а ведь теперь мог бы и Золотце, — но нет, Твирин! Тот, кто и должен по уму, и никаких интриг, никаких тут интрижек!»

«Слово „интрижка“ имеет несколько иное значение», — буркнул хэр Ройш, но кривить душой не следовало: он понимал, что имеет в виду Хикеракли. Разумеется, ему было бы спокойнее в присутствии Мальвина или Золотца. Но Временный Расстрельный Комитет являлся отдельной сущностью; Временный Расстрельный Комитет по тем или иным причинам выдвинул своим представителем Твирина; и если хэр Ройш хотел сохранить ту свободу, что давала Комитету Революционному изрядную эффективность, это следовало просто принять.

В конце концов, Твирин производил определённое впечатление, а всё необходимое хэр Ройш мог сказать и сам.

— С утра времени утекло немало… — покосился на часы граф. — Неужели многоуважаемые делегаты там, в Перержавке, и бросили свой роскошный патриарший поезд? Пробираются до казарм по грудь в снегу?

— Никакого поезда замечено не было, — Твирин единственный из присутствующих стоял, подпирая оконную раму; остальные обживали переговорные места. — Пять карет, включая наместническую, две дюжины подвод и одна «Метель».

— Вы хотите сказать, что они едут от Столицы конным ходом? — неприятно изумился хэр Ройш. — Тогда мы можем прождать их ещё полдня. Должен заметить, я удивлён таким выбором. Даже если их смутили сведения о том, что город закрыт, нужно ведь понимать, что до Перержавки состав способен добраться без сомнения.

— Да брось, — лениво потянулся Хикеракли. — Им, может, прокатиться по морозцу надумалось, ух! Тебе всё дело да дело, а у них печалей нет — одна только росская зима! И потом, ты почто, хэр мой Ройш, жалуешься? Хорошо ведь сидим, благочинно. Сюда бы только бальзамчику…

— Не надо тебе бальзамчику, — осадил его хэр Ройш, — хватит постоянно хвататься за бальзамчик.

— А и то верно, мало нас, — согласился Хикеракли, — не разгуляешься. Размаху нет, народу нет. Сидим тут вчетвером, как фиги турко-греческие.

Приходилось, опять же, признать, что он прав. Хэра Ройша самого удивило, что другие члены Революционного Комитета вовсе на эти переговоры не рвались — в отличие от, скажем, давешних переговоров с генералами. По всей видимости, они по-прежнему мыслили в рамках Петерберга, а может, рассматривали делегацию из Четвёртого Патриархата как пустую формальность, неспособную принести плоды. Рвался один только Коленвал, но Хикеракли сообщил ему, что с глухими не слишком удобно поддерживать диалог. А хэр Ройш и правда очень хотел бы видеть Золотце, но тот заявил, что не желает опять любоваться на морды, ради любования которыми бросил то, чего теперь уже не вернёшь.

Быть может, на равнодушие Революционного Комитета как-то повлияли самозванцы? Самозванцы хэра Ройша смущали чрезвычайно — кажется, сильнее, чем кого бы то ни было. Ему не нравилось, что образ тех, кто стоит во главе текущих петербержских процессов, размывается.

Хэр Ройш был скрытным человеком — не только по природе своей, но и по убеждениям, однако же мысль о том, что кто-то в этом городе присваивает себе заслуги Революционного Комитета, почти искушала его показаться на публике лично. Почти. Он надеялся пережить это искушение и лишь поддерживал решительные меры Мальвина, беспощадно самозванцев ловившего.

Пока же хэр Ройш предпочитал ожидать столичных делегатов в недрах казарм, подальше от площадей и открытых пространств.

— Во-первых, — улыбнулся тем временем граф, — мы блюдем сакральное число. Откуда, господин Хикеракли, напрямую следует «во-вторых»: вчетвером собираются отнюдь не турко-греческие фиги — выдумали тоже! — а, прошу прощения за чрезмерность, росские патриархи. Не эти, теперешние, а подлинные. Древние и летописные.

Граф был в своём репертуаре и забыл упомянуть, что летопись древних патриархов закончилась тем, как они друг друга переубивали, и на смену им пришёл Четвёртый Патриархат. Кроме того, вот уж кто не мог похвастаться свободой. Хэр Ройш не поручился бы за подлинность этой легенды, но имелись ведь более или менее убедительные свидетельства того, что исконные патриархи были скованы друг с другом единой цепью.

Во избежание размытия образа.

— Едут, — неожиданно прервал ход его мыслей стоявший у окна Твирин, после чего распахнул наружную дверь и отдал распоряжения.

Твирин, Хикеракли, граф и хэр Ройш ожидали делегацию в одном из проходных казарменных строений Западной части. В большинстве своём те предназначались для досмотра и не слишком располагали к беседам, больше напоминая стойла, но недели более чем хватило на терпимое переоборудование. Помещение вычистили от соломы и всяческой дряни, отмыли и снабдили длинным столом. Выяснилось, что здесь даже есть камин, который удалось растопить.

Хэр Ройш ещё раз окинул глазами собравшихся. Присыпанный бриллиантами граф; Хикеракли, в последнее время несколько пополневший и отказавшийся снять свой тулуп, подбитый мехом какого-то куцего животного; Твирин в шинели рядового и с нервными, голодными глазами. Они выглядели именно так, как нужно было выглядеть, чтобы суть революции прояснялась немедленно.

Разношёрстно.

Делегаты причаливали долго, как корабль, посмеивались и охлопывались от немедленно налетевшего снега. Твирин с видимым трудом сел. Когда дверь наконец раскрылась, первыми внутрь шагнули Плеть с Гныщевичем — или, вернее, с цветущим и улыбчивым мсье Армавю. Делегаты проследовали за ним стыдливой, почти детской вереницей.

— Добрый день, — учтиво поклонился тот из них, что оказался во главе, средних лет мужчина с фигурной бородкой. — Мсье Армавю, я верно понимаю, что это встречающие? Хотелось бы не тратить времени впустую, а как можно скорее перейти к диалогу с новым Городским советом.

Последнее наименование он выплюнул с заметным сарказмом.

— Да вы с дорожки небось устали, вы присядьте на минутку! — подскочил Хикеракли. — Куда бежите-то? А говорят, молодёжь жить спешит! Чушь, чушь свинячья. Садитесь, располагайтесь, щас мы вам водки-соли…

— Не сочтите за неуважение, — ответил красивый молодой человек, в котором хэр Ройш сразу опознал графа Асматова-младшего, — но без водки и соли вполне можно обойтись. Мы действительно несколько устали с дороги…

— Тем не менее говорить мы будем здесь, — ровно отчеканил Твирин.

Делегаты смутились. Пока они переглядывались, хэр Ройш с облегчением отметил, что способен с достаточной степенью уверенности опознать их всех.

Помимо графа Асматова-младшего, Ильяна Аркадьевича, в делегацию также вошёл граф Асматов-старший, Ван Ванович. Это было совершенно неудивительно, поскольку дочь второго и, соответственно, тётка первого являлась супругой господина Туралеева, главы петербержского наместнического корпуса. Асматовы происходили из Старожлебинска и стремились при этом оставаться столичной аристократией, но имели и значительную связь с Петербергом: старший брат Вана Асматова в Петерберге прежде жил, а ещё раньше, около пятидесяти лет назад, сразу двое представителей этой фамилии сложили с себя должности в Четвёртом Патриархате и уехали сюда из Столицы. С точки зрения личных качеств Асматовы демонстрировали, пожалуй, лучшие стороны высшего света: они были относительно честны и готовы при необходимости действовать решительно — по меркам Четвёртого Патриархата, само собой. В частности, Асматов-младший выступал категорически против единообразного налога на бездетность во всех регионах Росской Конфедерации, а старший и средний воздержались. С другой стороны, все они чрезмерно гордились древностью своей фамилии, и панибратство графа Набедренных с чернью вроде Хикеракли могло показаться им оскорбительным.

На «Метели» приехал, очевидно, граф Тепловодищев, о котором много распинался Золотце, называя его столичной версией графа Набедренных. Он был относительно молод, с придурью, а политику расценивал как игру и способ самолюбования. Следовательно, выкинуть он мог что угодно.

Два старика с косматыми бородами были, вероятно, графом Дубиным и бароном Ярцевым, хотя во втором хэр Ройш сомневался. Это Четвёртый Патриархат во плоти: консервативный, медлительный и не имеющий никакого желания идти на компромиссы. Говорить с ними было заведомо почти бессмысленно.

Но наиболее сложной фигурой являлся первый из вошедших, мужчина с фигурной бородкой; по всей видимости, барон Зрящих. Из отцовской переписки можно было заключить, что это человек исключительно себе на уме, не имеющий отчётливо выраженной лояльности, но готовый во всём увидеть личную выгоду. На подобных преференциях легко сыграть, но и цена им невелика; с другой стороны, хэру Ройшу удалось обнаружить намёки на то, что барон Зрящих с недавнего времени занят формированием в рядах Четвёртого Патриархата новой фракции, куда входит, к примеру, граф Тепловодищев, и фракция эта, ориентированная на частичную перестановку акцентов в отношениях с Европами, уже обладает изрядным весом. Означенные намёки пришли от не слишком расположенных к сплетням Асматовых, что наводило на мысли об их собственном к происходящему отношении.

— Настоящий таможенный контроль! — рассмеялся граф Тепловодищев. — Вы забываете, господа, что Петерберг — городок опасливый… Наверняка им нужно принять в наш адрес какие-то меры, и подобную дотошность можно только похвалить. Ну, что вас интересует? Досмотр? Или нужно подписать документы?

— Да что вы ломаетесь? Садитесь, говорят же вам, — фыркнул неожиданно Гныщевич, доселе благостно созерцавший сцену со стороны. — Садитесь-садитесь, никуда вам за новым Городским советом ходить не надо. Новый Городской совет courtoisement пришёл к вам на своих двоих.

— Это что же… — загудел граф Дубин, — это вот они?!

— Невкусно? — дурашливо наклонил голову Хикеракли.

— Это какая-то ошибка, — брезгливо заметил граф Тепловодищев. — Гаспар, дорогой мой, мы по вашей же рекомендации прибыли вести серьёзное обсуждение, принять во внимание позицию бунтовщиков, но это просто насмешка!

Граф же Набедренных, петербержская версия графа Тепловодищева, посмотрел на Гныщевича лирически и тепло, всем своим видом выражая, как светски по тому стосковался.

— Не рискну обращаться к вам «дорогой мой», — заметил он, — а посему лишь смиренно передаю вам из рук в руки ваш петербержский атрибут власти и на том умолкаю.

Граф снял с колен гныщевичевскую шляпу, которую принёс с собой и которую хэр Ройш старался не замечать. Увы, соприкосновение с графом шляпу вовсе не облагородило: она осталась поношенной, ободранной и украшенной лысыми перьями. Владелец в неё, разумеется, немедленно вцепился.

— Гаспар, дорогой мой, бросьте, — воззвал граф Тепловодищев. — Не нужно носить такую дрянь, вам совершенно не к лицу.

— Да я вообще-то не Гаспар, — пожал плечами Гныщевич, взлохматил волосы и нахлобучил шляпу на привычное место, — я вообще-то Бася. Только это для друзей, а для тебя я Себастьян. Себастьян Гныщевич. Так что кончай cette comédie, садись и начинай общение с петербержскими верхами. А у меня других дел хватает. И вот ещё что, — угрожающе сощурился он, — больше никогда — слышишь, jamais! — не гоняй «Метель» по такому снегу. Ей это не нравится.

И, отсалютовав «петербержским верхам», он вышел через ту дверь, что вела в город, не забыв забрать Плеть. Делегаты стояли с таким видом, будто из-под земли, гремя цепью, только что вылезли древние патриархи.

— А что, правда Себастьян? — громким шёпотом поинтересовался Хикеракли.

До сих пор делегаты смотрели мимо, что было несколько неожиданно: в конце концов, и граф Набедренных, и сам хэр Ройш должны были произвести на них успокаивающее впечатление, да и Твирин, если принять за чистую монету шинель рядового, выглядел здесь вполне уместно. Вряд ли их настолько возмутил юный возраст собравшихся; наверное, делегатам просто не пришло в голову, что переговоры могут проходить прямо в казармах, без привычной трапезы и прочих церемоний.

Хэр Ройш испытал прилив злорадства.

— Значит, это всё был обман, — барон Зрящих опомнился первым и принялся усаживаться напротив хэра Ройша, — что ж. Не тратьте силы на пустые угрозы; полагаю, что так просто вы нас в Столицу не выпустите. Смею ли я осведомиться, что случилось с настоящим мсье Армавю?

— Да всё с ним путём, — ответил Хикеракли. — Сидит себе в камере, потягивает кофий.

— Вы хоть понимаете, что творите? — граф Асматов-старший, тоже опустившись за стол, потёр виски. — Вы представляете себе реакцию Европ — реакцию, успокаивать которую, замечу, придётся не вам?

— Вы можете хоть слово сказать от себя, не ссылаясь на Европы? — холодно осведомился Твирин.

— Действительно, господа, оставьте, — граф Тепловодищев картинно махнул рукой. — Мы ведь прибыли сюда, чтобы вести диалог с петербержскими бунтовщиками — то есть, прошу покорно меня простить, новыми властями. Насколько я понимаю, это они и есть. Что ж, давайте беседовать.

— Мы уже побеседовали с мсье Армавю, — отрезал барон Зрящих, — и поплатились за свою доверчивость. Я вижу здесь солдата Охраны Петерберга — даже не офицера! — сына хэра Ройша… Вес имеет разве что ваше слово, Даниил Спартакович, но и вы, не сочтите за оскорбление, крайне молоды. Каковы, собственно, наши основания полагать, что вы действительно обладаете в Петерберге некоей властью?

— Дядя, ты меня забыл, — обиженно прогундосил Хикеракли.

— Непростительно забывать простой народ, — согласился граф и кокетливо улыбнулся. — Как только вы забываете простой народ, он отвечает вам тем же, и всякая власть, коей вы обладаете — где бы то ни было, — перемалывается в пыль.

— Если вы сомневаетесь в степени нашего влияния, можем поставить эксперимент, — хэр Ройш сложил пальцы домиком. — Выйдем наружу, и мы подтвердим, что вы представители Четвёртого Патриархата, а потом отдадим солдатам приказ вас задержать. Ну а вы, соответственно, попросите их этого не делать. Проследим, чьи слова окажутся для них более весомы, и сделаем из этого выводы о том, кто какую роль в Петерберге играет. Согласны?

Твирин чуть заметно усмехнулся. Делегаты, судя по всему, вовсе не жаждали проверок.

— В последнем законном созыве вашего Городского совета было более десятка представителей, — пошевелил седой бородой граф Дубин. — А вы, значит, управляете Петербергом вчетвером?

— А вы Росской Конфедерацией — вшестером? — фыркнул Хикеракли. — Что вы как дети малые, пока мы здесь сидим, там — у-у-у, процессы движутся! И ими тоже руководят. Но на нашей встрече полагается всё по уму сделать, чтоб красиво и, так сказать, символически. Вы, значится, члены Четвёртого Патриархата, ну а мы вчетвером, как древние патриархи. Которые летописные.

— Хотите быть святее Первых Божьих Слуг? — снисходительно улыбнулся граф Тепловодищев.

Граф Набедренных на его улыбку ответил смущённо нахмуренными бровями:

— Разве же они при вступлении в сан сразу объявляются святыми? Ах, эти тонкости духовной жизни Европ! Виктор Арчибальдович, извините нам нашу дремучесть — мы росские националисты.

— В первую очередь вы преступники и захватчики, — барон Ярцев покачал головой. — Где командование Охраны Петерберга?

— Охраной Петерберга командует Временный Расстрельный Комитет, — коротко сообщил Твирин.

— А Временный Расстрельный Комитет — это он, — ткнул в него пальцем Хикеракли, — ну и другие, по слухам, тоже имеются, но брат Твирин над солдатами теперь главный. И кончайте обзываться, так мы каши не сварим и ничего другого хорошего тоже.

— Росские националисты? — прищурился барон Зрящих, и хэр Ройш понял, что не ошибся: именно он наиболее трезво смотрел на ситуацию, что и делало его наиболее опасным. — Петерберг — портовый город, главное связующее звено в отношениях с Европами. Не поймите меня неверно, я сам в известной степени разделяю ваши чувства; снижение влияния Европ на Росскую Конфедерацию является одним из ключевых направлений моей работы. Но это долгий процесс, требующий аккуратного и внимательного подхода, причём вестись такая работа должна изнутри Четвёртого Патриархата. Я не сомневаюсь в том, что вы хотите своему городу блага, но отдаёте ли вы себе отчёт в том, что перекрыли торговые пути всей стране? — Он держался чрезвычайно серьёзно, ничем не выдавая презрительного отношения к представителям Революционного Комитета, если таковое вообще имелось. — Я был в Кирзани, где шахтёры нарушили работу одной из главных железных дорог. И знаете, нам даже не пришлось самим предпринимать решительных мер: против бунтовщиков выступили жители соседних городков поменьше, оставшиеся без коммуникаций. Остановка Петербержского Порта не только сделала невозможной своевременную доставку товаров, но и оскорбила Европы, так что они не спешат перенаправить ресурсы по суше. Вы настраиваете против себя всю страну, тем самым несколько обесценивая имя росского национализма.

— Осторожность, граничащая с полной невидимостью, тоже не набивает ему цену, — пробормотал граф в воздух, после чего обратился непосредственно к барону Зрящих: — Понимаете ли, сударь — простите, не имею чести знать вас по имени, в Четвёртом Патриархате слишком уж много имён… Так вот. В ваших словах явственно прозвучала двусмысленность. Вы, если мне не померещилось, сказали «ресурсы»? Увы, рухнула моя надежда на встречу с родственной душой! Мы с вами исповедуем будто бы некие различные — сорта? жанры? тональности! — национализма, раз вы полагаете, будто земля росская бедна ресурсами, а земле европейской есть что нам в этом смысле предложить, — и граф рассеянно принялся искать портсигар.

— Мне кажется, вы зря цепляетесь к словам и упускаете содержание того, что сказал Тарий Олегович, — заметил граф Асматов-младший. — Речь ведь не о ресурсах, а о том, что ваши чересчур радикальные методы ставят под угрозу отношения с Европами как таковые. Но ведь даже вы вряд ли всерьёз верите, что Росская Конфедерация может существовать в изоляции?

— А почему нет? — Хикеракли лирически подпёр кулаком щёку. — Я не на-ца-на-лист, я и слов-то таких не знаю, зато у меня голова с фантазией. Не одними Европами живём, есть ведь Индокитай, есть Латинская Америка… А коли нет, то и шут с ними. Росская Конфедерация — страна немаленькая. Нешто вы и вообразить не можете, как она сама с собой разберётся, будто взрослая уже? Нам тычете в нашу молодость, а сами как детишки неразумные мыслите.

— Процессы, о которых вы берёте на себя смелось рассуждать, гораздо сложнее, — раздражился граф Асматов-старший, — и вы…

— Мы не о том говорим, — с неожиданной неучтивостью перебил его граф Дубин. — Мы прибыли обсуждать Петерберг. В вопросах мировой политики решения, к счастью, остаются за Четвёртым Патриархатом, и если нам потребуется консультация, мы, без сомнения, к вам обратимся.

Хикеракли с иронией покосился на хэра Ройша. «Ты хочешь сидеть заместо Четвёртого Патриархата», — говорил он на днях, и хэр Ройш того не отрицал; да, хочет. И когда ему это удастся, он не станет обращаться за консультацией к бессмысленным ретроградам.

— Хорошо, — медленно произнёс хэр Ройш и сам удивился тому, сколь сухо звучит его голос. — У Петерберга есть к Четвёртому Патриархату ряд требований, без исполнения которых мы отказываемся признавать вашу власть в какой бы то ни было мере. Пока что всё свидетельствует о том, что Петерберг способен существовать автономно — быть может, даже открыть собственные торговые каналы с Европами. Прислушаться к нам — в ваших интересах.

— Ах, не размахивайте кулаками, — граф Тепловодищев недовольно поморщился на дым папиросы графа Набедренных, — это, право, лишнее. Не сомневаюсь, что отец научил вас внятно излагать свои мысли — так излагайте…

Хэр Ройш вовсе не страдал излишней раздражительностью, но это неуместное упоминание отца его задело. Он не отрицал вклада хэра Ройша-старшего, ныне покойного, в своё воспитание и образование, однако низведение до них любых способностей злило, равно как и манера ради веселья вставлять шпильки.

— Во-первых, налог на бездетность в Петерберге отменяется, — спокойно сообщил он, — и я хочу подчеркнуть, что это не мысль и не гражданская инициатива, а политическое требование Революционного Комитета. Также я подчёркиваю, что речь не идёт об отсрочке — мне известно, что такие планы имелись. Но налог необходимо полностью отменить. Он просто не нужен и без того перенаселённому Петербергу.

— Наглецы, — выплюнул граф Дубин.

— Во-вторых, Петерберг получает право частичной законодательной автономии. Де юре она имеется у каждого ызда, однако де факто практически не используется. Речь идёт в первую очередь о смене принципа отбора в Городской совет — кучка ресурсных аристократов попросту не может представлять интересы всего населения. Во властном органе должны присутствовать спикеры от разных гражданских групп, причём они должны сменяться. Если вы полагаете, что такое положение в Петерберге способно деморализовать другие города, стоит задуматься о том, чтобы отменить Городской совет в принципе, а на его место поставить иной орган с иным названием. Должен, кстати, заметить, — хэр Ройш слегка улыбнулся, — что мсье Армавю ввёл вас в заблуждение: мы никогда не называли себя новым Городским советом.

— И этим новым органом будете, конечно, вы? — мрачно осведомился граф Асматов-старший.

— Нет, глава Союза Промышленников самолично, — под нос хихикнул Хикеракли.

— В-третьих, — продолжил хэр Ройш, — есть ещё одно принципиальное требование. Я говорю «принципиальное», поскольку перечень менее значимых аспектов вроде полной амнистии и предложений по компромиссному налоговому регулированию предпочту предоставить вам в письменном виде. Так вот: третье принципиальное требование заключается в смене положения Охраны Петерберга. — Делегаты отреагировали недоумённо, и хэр Ройш продолжил: — Сейчас роли Охраны Петерберга и Резервной Армии неравновесны. В Резервной Армии не столько служат солдаты, сколько готовятся будущие чиновники, готовые отправиться на службу в прочие города и ызды Росской Конфедерации и защищать там интересы Четвёртого Патриархата. Это, разумеется, даёт вам серьёзное влияние на страну, но влияние слишком централизованное.

— А вы так жаждете с нами его разделить? — барон Зрящих иронически вскинул брови. — Помилуйте, хэр Ройш. Ваше первое предложение было ожидаемым, второе… более острым, но хотя бы внутрипетербержским. Однако последнее несколько чересчур, не находите? Столица одна, Четвёртый Патриархат один, и я не понимаю, на каких основаниях часть столичных полномочий должна переходить Петербергу.

— А на каких основаниях вы — то есть ваши предшественники — поставили вкруг Петерберга армию? — Твирин впервые повернулся к делегатам. — Пустые слова о портовом городе оставьте себе, повторять их в лицо жителям этого города смешно. Повторить же их солдатам той самой армии у вас не хватит духу. Не сомневайтесь, не хватит. Вы ведь даже не представляете, о ком и о чём идёт речь. У вас есть одна армия, которой обещают сытое и холёное будущее, и вторая армия, которая действительно проливает кровь в интересах отечества. А вашей третьей армии у вас нет — потому что вы не дали ей ничего, кроме самодурского приказа из года в год сторожить один проклятый город. И того, что ей не дали, она готова взять сама. Но вам придётся признать: холёное будущее самостоятельно отхватить труднее, чем возможность проливать кровь.

Вторую, то есть Оборонительную Армию хэр Ройш не упоминал сознательно, хотя в изложении Твирина положение Охраны Петерберга прозвучало более чем отчётливо. Но о том, что происходит с Оборонительной Армией, можно было только гадать — и догадки получались чрезвычайно любопытными: пару дней назад За’Бэй признался, что отправившегося в Столицу Гныщевича настойчивей обыкновенного искали тавры. А значит, совсем скоро они его найдут и чем-то с ним поделятся.

— Выражаясь афористичней, — продолжал тем временем граф, — если повесить на чью-нибудь спину ружьё, не стоит изумляться, что рано или поздно…

— Оно уже выстрелило, — отрезал Твирин. — В Городской совет. Вы желаете продолжения? Прежде чем ответить, уясните себе, наконец: мы — желаем. Охрана Петерберга желает.

Угрозы показались хэру Ройшу лишними, но в то же время он вынужден был признать, что без дополнительных стимулов горькую пилюлю требований делегаты проглотить не сумеют. А отступаться Революционный Комитет не собирался ни на шаг, поскольку в том не имелось острой необходимости.

«И поскольку ты нахватался методов у Гныщевича, — резюмировал Хикеракли утром, когда хэр Ройш в последний раз изложил встречающим суть требований. — Откуси побольше, авось что переварится».

Он был неправ. Хэр Ройш кусал ровно столько, сколько требовалось. Четвёртый Патриархат не Городской совет, который можно просто перестрелять; сеть его влияния раскидывается куда дальше. А значит, и смещать нужно постепенно, и потому водворение некоторых офицеров Охраны Петерберга на чиновничьи роли в других городах было очень важно. Сейчас таким правом в Петерберге обладали только генералы, и в Городские советы они обычно попадали в том возрасте, когда у них не оставалось ни амбиций, ни сил что-то менять. Но можно было добиться того, чтобы в Старожлебинск, Кирзань Куй, Фыйжевск и так далее приезжали люди помоложе и поживее.

Граф Набедренных заявил, что он росский националист. Хэр Ройш был, видимо, националистом петербержским; ему казалось, что, по здравом размышлении, у портового Петерберга куда больше прав выступать центром росской политической жизни, чем у Столицы, только тем и примечательной, что она была когда-то ядром Столичной Роси.

— Вы расстреляли Городской совет и не скрываете этого, — старческие узловатые пальцы барона Ярцева скрутились в кулаки. — По слухам, не только Городской совет. И при этом выдвигаете весьма бесстыдные требования. Я не понимаю, почему вы рассчитываете на положительное решение.

— Не понимаете, — охотно кивнул Хикеракли, — ничего не понимаете. У нас тут революция, братцы. Ре-во-лю-ци-я. Полный, так сказать, переворот, мы кого только не перестреляли. А вы не понимаете и думаете, что у нас, как в Кирзани, нужно провести инспекцию. Не понимаете, что из казарм вас никуда не выпустят. И главное, чего вы не понимаете, так это что не вам принимать решение — Петерберг ведь уже отделился, не заметили? У вас выбор-то не между тем, удержать нас или нет. Он между тем, сохранить ли при этом приличную физию или осрамиться — а вы в Кирзани, говорите, были? — обратился он к барону Зрящих. — То есть вас не только в портовом городке не любят? Поберегли б физию.

— У нас в союзниках Европы, — снова махнул рукой граф Тепловодищев, сверкнув перстнями.

— Да нет у вас Европ, — Хикеракли досадливо крякнул, — где они, ваши Европы? Шлют вам ноты порицания? Во всех Европах одному только настоящему мсье Армавю наши дела и сдались. Но настоящий мсье Армавю не в Европах.

— Это потому что мы пока не стали всерьёз… — начал было увещевать барон Зрящих, но Твирин чеканно его оборвал:

— И не станете. Решение будет принято в Петерберге.

— Мы не требуем ничего умопомрачительного, — откинулся на стуле хэр Ройш, — вы ведь, Тарий Олегович, и сами сказали, что отчасти были готовы. У вас нет серьёзных способов воздействовать на Петерберг: Европы нас не пугают, поскольку сами находятся от нас в большей зависимости, чем мы от них, а административные меры вряд ли окажутся успешными, поскольку мы способны существовать автономно. Переговоры — это, если хотите, жест нашей доброй воли в ваш адрес. Но в то же время было бы нелепо называть себя росскими националистами и желать отколоться от росской земли. Мы этого не хотим, мы лишь хотим прогресса.

— И у вас прогресс, — фыркнул граф Асматов-младший.

Барон Зрящих барабанил пальцами по столешнице.

— Ваши требования остаются крайне радикальными, Константий Константьевич, — медленно выговорил он наконец. — Но в то же время кровавый переворот — явление для Росской Конфедерации, к счастью, необычное и, к несчастью, тлетворное. Вы ведь не хотите подать другим дурной пример? Полагаю, не хотите. А значит, нам всем следует активно искать выход из сложившейся ситуации. Вы говорите, что подготовили документ, фиксирующий ваши требования? Мы готовы доставить его в Четвёртый Патриархат и, уверен, достаточно быстро отыскать определённый консенсус…

— Решение будет принято в Петерберге, — холодно повторил Твирин.

— Но мы не вправе… — залепетал граф Асматов-младший, однако хэр Ройш не дал ему продолжить:

— Давайте постараемся обойтись без прямой лжи, это неизящно. Главной задачей господина Себастьяна Гныщевича было привезти сюда группу лиц, как раз таки обладающих правом принимать подобные решения от имени Четвёртого Патриархата, и я не сомневаюсь, что он с этой задачей справился.

Делегаты раздосадованно вздохнули, что означало точное попадание. Хэр Ройш с довольством улыбнулся. Документы были у него при себе, в портфеле; это выглядело несколько студенчески, но в то же время для серьёзности и прочего внешнего впечатления имелся граф, а себе хэр Ройш мог позволить хранить бумаги поближе к сердцу.

— Никакого решения не будет, — пробасил вдруг граф Дубин. — Вы, наглецы, широковато машете. Налог на бездетность введён на всей территории Росской Конфедерации, допустимы лишь временные послабления, но никак не отмена. Об остальном и говорить смешно! А угрозы свои оставьте себе.

— Никит Санович, не спешите, — забеспокоился граф Асматов-младший. — Вы ставите Тария Олеговича в неловкое положение…

— Не говоря уж о том, что он прав, — согласился граф Тепловодищев. — Конфликты существуют для того, чтобы их разрешать, не так ли? Давайте уважим господ бунтовщиков, рассмотрим их идеи…

— Слушайте, братцы, вы все картавые, что ли? — насупился Хикеракли. — Трудно слово «тр-р-ребования» произнести?

— Требования, — иронически отеческим жестом успокоил его граф Асматов-старший. — Я считаю, что их следует рассмотреть. Самым пристальным образом, — хмыкнул он. — Думаю, вы понимаете, господа, что на это понадобится время…

— Сколько угодно, — участливо кивнул хэр Ройш.

— …А кроме того, с нами прибыли секретари, слуги и так далее — как видите, мы с самого начала подошли к переговорам серьёзно. Их необходимо будет разместить…

— Не беспокойтесь, им место тоже найдётся.

— Полагаю, в течение недели…

— Не позволю! — грохнул граф Дубин.

— Никит Санович!

— Я думаю, господа, эти распри лучше отложить до внутреннего обсуждения, — твёрдо проговорил барон Зрящих, а после отвернулся от коллег: — И думаю… простите, как вы назвались все в совокупности? Я думаю, господа Революционный Комитет, что чем быстрее вы препроводите нас в город, тем быстрее вся эта неприятная ситуация получит подобающее разрешение.

Хэр Ройш с неподдельным наслаждением растянул губы в улыбке.

— Видите ли, Тарий Олегович, тут имеется некоторое затруднение. Господин Твирин справедливо заметил, что решение вы должны принять не в Патриарших палатах, а здесь, в Петерберге, но Петерберг — закрытый город, в который вас, к сожалению, не пропустили. Полагаю, из этого парадокса имеется лишь один выход: вам придётся остаться в казармах. Но не беспокойтесь, — с самой нарочитой заботой, на которую он был способен, прибавил хэр Ройш, — вашей челяди место тоже найдётся.

Твирин мрачно усмехнулся, и даже в извиняющейся гримасе графа читалось искреннее блаженство. Делегаты, до сих пор преимущественно квохтавшие, разом поскучнели. Судя по всему, ситуация наконец-то предстала им во всей полноте.

— Я отдам распоряжения караульным, — бросил Твирин и вышел.

Хэр же Ройш был доволен. Он был очень доволен. Не произведённым, само собой, впечатлением, а тем, как складно прошли переговоры. В особняке от отца остался небольшой погреб, и в этом погребе следовало отыскать для Хикеракли бутылку наилучшего вина, поскольку он оказался прав.

Если не слепить себя попыткой контролировать всё происходящее, а частично передавать власть в другие руки; если не требовать сразу всего, а начинать с предложений, на которые можно согласиться, — результат оказывается потрясающим. Граф зачастую отрывается от действительности, а Твирин непредсказуем, но без витиеватой лирики первого и безучастных угроз второго переговоры могли бы завершиться совершенно иначе.

Хэр Ройш был равнодушен к погодным явлениям, но сейчас его тянуло заявить, что перспективы Петербергу открывались радужные.

— Когда вы говорите, что нам придётся остаться в казармах, — бледно поинтересовался граф Асматов-старший, — вы имеете в виду «в камере»?

— По-вашему, солдаты в камерах живут? — Хикеракли поднялся на ноги и укоризненно покачал головой. — В казармах значит в казармах. Тут не Патриаршие палаты, но жить можно без особых, так сказать, затруднений. Вы сидите, размышляйте, взвешивайте, документы подписывайте, и всё будет хорошо. — Он всплеснул руками и обратился к хэру Ройшу с графом: — Вот люди-то, а! Думают, что ежели мы Городской совет расстреляли, так и всякого другого тоже арестуем. В головах одни, как это, сте-ре-о-ти-пы. Мы-то ведь тоже бунтовать устали, нам мир да согласие нужны. А вы — «в камере», эх! Ну что мы, разве мы звери?..

Глава 57. Супруга господина Туралеева

Вряд ли бы хоть кто в мире мог счесть Скопцова знатоком дамской красоты. И не потому, что дамы ему попадались некрасивые или что рассмотреть их достоинств он не умел, а в некотором роде наоборот. В каждой, будь то робкая воспитанница девичьего интерната или бойкая торговка из Людского, имелась своя драгоценность; можно сказать, что и надменной дочери аристократической фамилии, и самой простецкой бабе как бы полагалось своё небо, в котором она была бы самой яркой звездой. Ну а рассмотреть это небо — задача уже для звездочёта.

Подумав об этом, Скопцов немедленно вспыхнул. Не зря Хикеракли ухохатывался над его попытками писать любовные послания.

И не зря он ни одного так и не отправил.

Если бы незадачливого звездочёта прижали к стенке — что Хикеракли, конечно, делал, — тот признался бы, что самому ему милее красота простая, жизненная, даже слегка изгвазданная, что ли. Ведь как бы высоко истинные звёзды ни реяли, мы обитаем на земле, и способность не гаснуть даже в пыли стократ дороже рафинированных чар. Была в Людском одна лавка, а у хозяина её имелась дочь…

Об этом Скопцов предпочитал не думать. Так уж вышло, что из Революционного Комитета он более прочих занимался с людьми, и люди естественным образом начали его привечать. Но в том заключалась обманка: как отличить приязнь искреннюю от приязни к статусу? Скопцов не умел. И какой бы подходящей партией он дочери лавочника ни являлся — а теперь уже ей пришлось бы, пожалуй, доказывать в его глазах свою цену; какой бы подходящей партией он ни являлся, он вовсе не хотел быть партией. Он хотел быть человеком. Но человек Скопцов не умел завязать беседу даже с болтливой и румяной торговкой, а потому занимал себя делами революционными.

— Господин Скопцов, прошу вас быть со мной откровенным, — спокойно и решительно пропела супруга господина Туралеева, — есть ли конкретные мысли, которые мне следовало бы, м-м-м, внушить своим родственникам? Я ищу с вами сотрудничества, и мне бы не хотелось кого-то невольно обмануть из-за недопонимания.

— Право, не сочтите, что мы рассматриваем вас как агента, — скромно ответил Скопцов. — Это ведь всё — жест доброй воли… для всех сторон. Нам было бы сподручней, если бы господа Асматовы, особенно ваш отец — ваш племянник кажется и без того человеком довольно открытым… Но вот ваш отец, судя по всему, продолжает воспринимать нас как врагов, а мы ни в коей мере не враги и не желаем конфликтов — только разрешения ситуации ко всеобщему удовлетворению.

— Не желаете конфликтов, однако же арестовали столичную делегацию прямо на въезде, — супруга господина Туралеева иронически улыбнулась. — Арестантов непросто убедить в благорасположенности.

— Но они не арестанты! Петерберг — закрытый город, им самим было бы небезопасно разгуливать по улицам! А раз так, то какая, право, разница, под каким замком сидеть?

— Вы и сами выросли в казармах, верно? — Она поправила на плечах шубку. — Тогда вам вряд ли удастся в полной мере прочувствовать, как велика привычка всегда иметь доступ к горячей ванне.

Супруга господина Туралеева, без сомнений, была звездой небесной — небеснейшей, если можно так выразиться. В девичестве она носила фамилию Асматова, а имя ей дали на европейский манер — Элизабета; мальчиков вообще реже именуют в угоду моде.

Вряд ли хоть кто в мире мог бы счесть Скопцова знатоком дамской красоты, но всё же он готов был поручиться, что Элизабету Туралееву назвали бы великолепной многие. Как и патриаршие её родственники, она отличалась глубокими синими глазами и особой осанкой, подобающей только самым древним аристократическим фамилиям. Ворот шубы не мог скрыть длинной белой шеи, а жестковатые черты оборачивались на женском лице изысканной, восхитительной строгостью.

И тем не менее в замужестве графиня Асматова сменила фамилию. Тем не менее она сама явилась на днях к Революционному Комитету — к Золотцу — и сказала, что её отец и племянник наверняка прислушаются, если она решит вселить в них некое убеждение.

Она была до глубины души петерберженкой, она была Туралеевой, и из-под шубы её слегка выпирал фальшивый живот.

Господина Туралеева, главу наместнического корпуса, должны были расстрелять — уж конечно, его-то должны были расстрелять в первых рядах.

«Не смея полагать себя вправе утверждать что-то в подобном вопросе, — заметил тогда граф, — я всё же хотел бы напомнить вам, что одного нашего общего друга гибель четы Туралеевых изрядно бы огорчила».

Граф странно относился к расстрелам. Он никого не подталкивал и никого не выгораживал; он просто делал вид, будто ничего не происходит, будто помнить надо только о договорённостях с генералами и лекциях перед горожанами. И потому Скопцов смутился, но хэр Ройш быстро разъяснил ему, в чём дело.

Ах да, наследие лорда Пэттикота, алхимические печи, в недрах которых варятся будто бы люди! Оказалось, что господа Туралеевы являются первыми — и покамест единственными — клиентами Золотца. Революция революцией, а за дело своё он расстроится. Так?

О, как это нелепо!.. И как по-золотцевски. Так по-золотцевски, что Скопцов немедленно принял сторону графа.

Впрочем, другой стороны и не имелось — хэр Ройш, постучав друг о друга пальцами, заключил, что глава наместнического корпуса, на коего имеется рычаг воздействия такой силы, удобнее альтернативного главы наместнического корпуса и даже простреленной дыры на этом месте. Факт: господин Туралеев любит свою супругу и её графский титул. Факт: если афера с наследником раскроется, супруге не избежать немилости, а что из этого выйдет — одному лешему видно. Вывод: с господином Туралеевым есть о чём говорить.

«В погоне за прагматизмом хэр Ройш запамятовал ещё об одном факте, столь существенном для нашей абсурдной действительности, — улыбнулся граф, когда они со Скопцовым остались одни; они редко оставались одни. — Плод в печи не вполне принадлежит господину Туралееву…»

«В каком смысле?»

«О, в незначительном — только лишь в биологическом. Ведь причиной этой афере то, что Туралеевы не могли обзавестись потомком… Но, как выяснилось в ходе экспериментов, вины супруги тут нет. Увы, господин Золотце вряд ли мог сообщить клиенту, что тот бесплоден».

Граф, наверное, был расстроен. Наверняка был — иначе зачем, к чему выдавать Скопцову чужие секреты; золотцевские секреты, которые тот, без сомнения, ревностно охраняет?

Граф, наверное, тогда вспомнил, что сама необходимость решать, кого подводить под расстрел, а кого обойти стороной, — это его же детище, следствие беспечного, бесчеловечного, чудовищного обещания Твирину. И не Скопцову графа судить — Скопцов мог бы, пожалуй, выступать порой в роли совести своих друзей, но следствия подобных шагов лежат уже далеко за пределами совести.

«И чей же в таком случае плод?» — без особого интереса уточнил Скопцов. Граф рассмеялся, как над забавной байкой:

«Твирина».

Как всё запутанно. Скопцов прознал недавно, что дочь владельца скобяной лавки из Людского — леший, ему ведь неведомо даже её имя! — но он прознал, что она должна была стать женой… Нет, конечно, не Твирина — Тимофея Ивина. О, это ведь так закономерно. Лавка мелковата для прямых наследников купеческой фамилии, но идеально пошла бы одному из выкормышей.

Какое гадкое слово. Твирин ведь не виноват в том, что ему подобрали партию, — если он вообще об этом знает, то наверняка ненавидит сей неслучившийся вариант своей судьбы. Неслучившийся, неспособный случиться — Тимофей Ивин давно уже умер, убит, похоронен, остался лишь шарф.

Шарф и зависть, непонятная и бессмысленная.

Зачем завидовать тому, что где-то в Порту в печи зреет плод из его семени? Об этом трудно и подумать без содрогания. И никто не сватался к торговке из Людского, и Скопцов не подал виду, что знает правду, когда господин Туралеев, сидя напротив него, спешно прикуривал папиросу, позабыв о мундштуке. По эту сторону было ещё двое: Мальвин — как представитель Временного Расстрельного Комитета — и хэр Ройш.

Они предлагали главе петербержского наместнического корпуса жизнь, ребёнка и счастье в обмен на беспрекословное сотрудничество. И Скопцов знал, что жизнь предлагать подло (ведь какое право они имеют ей грозить?), ребёнок чужой, а счастье человек способен отыскать лишь сам; знал, но не подал виду.

«Если хотите, я вам помогу, — без сочувствия улыбнулся хэр Ройш. — Вы ведь сами это устроили. Когда расстреляли Городской совет, хэр Штерц пропал, и на протяжении нескольких дней его не могли отыскать. Сейчас, когда он переведён в казармы, вы, разумеется, понимаете, что всё это время хэр Штерц находился в руках Революционного Комитета. Но разве в ваши обязанности не входили его поиски? Чем вы вместо этого занимались, скажите на милость?»

«Этим и занимался, — отрывисто ответил господин Туралеев. — Я ж ему не нянька. Только к вечеру сумел разобраться, что Штерц выехал из города и не въехал обратно. А дальше я всё равно ничего сделать не мог».

«Вы могли попытаться связаться с Европейским Союзным правительством, с Четвёртым Патриархатом…» — не без издёвки подсказал хэр Ройш.

«Я ему на крови не присягал, — хмыкнул господин Туралеев, — у меня жена и сын. И последний, насколько я понимаю, тоже в ваших руках. Ну что ж, я знал, что легко из этой истории не выпутаться. Выкладывайте».

Но выкладывать пришлось ему: сперва все бумаги наместнического корпуса, позже — гвардейскую форму для Плети и солдат, изображавших сопровождение мсье Армавю. Как просто некоторым людям отчеркнуться от старой жизни в новую!

Ах нет, это звучало так, будто Скопцов считал сие дурным. Напротив; отчеркнуться от старой жизни в новую просто тем, кому есть что беречь, защищать, хранить. У кого есть любимая жена, сменившая древнюю аристократическую фамилию на незнатную, и будет сын, победивший саму биологию.

А главное — воля к жизни, воля вырвать свой кусок и не выронить его. Кто-то назвал бы это приспособленчеством, но Скопцов не мог не видеть в действиях господина Туралеева любовь.

— Вы, верно, за этим не следите, а меня заманивал давеча на приём барон Каменнопольский, — супруга господина Туралеева, тем временем, будто бы держала Скопцова под руку, но на самом деле — вела. — Конечно, я вынуждена была ему отказать, не в моём положении… Он, видимо, прослышал о наших с вами нынешних деловых связях. Чрезвычайно интересовался планами хэра Ройша на Анжея…

— У хэра Ройша есть на вашего супруга планы?

— Вы не знали? — госпожа Элизабета Туралеева сверху вниз улыбнулась Скопцову, и на гладких щеках её, как водоворотики, вдруг вскипели ямочки. — Наверное, меня всё же можно считать агентом. Насколько я понимаю, дальнейшее существование наместнического корпуса не входит в планы Революционного Комитета, поскольку в них не входит существование в этом городе наместника. Но Анжей достаточно хорошо себя зарекомендовал, а Петерберг планирует отныне поставлять в другие города чиновников, как Резервная Армия… из рядов Охраны Петерберга, верно? И этим должен кто-то руководить.

— Вот как, — пробормотал Скопцов, — вы удивительно хорошо осведомлены.

— Семейный очаг теплее, когда у мужа и жены нет друг от друга секретов. Поверьте, в своё время вы и сами это поймёте. — Заметив смущение Скопцова, а то и расслышав его немое сомнение, она немедленно сделала вид, что не произносила последних слов, и вышло это так необидно, как бывает только у опытных в свете людей. — Как бы то ни было, речь я вела о бароне Каменнопольском. Вам никогда не казалось странным, что он так и не попал в Городской совет? Конечно, Петрон Всеволодьевич — самый молодой из генералов, но всё же он ведь и аристократ. Причём ресурсный — не то чтобы теперь это имело значение, но…

— Я знаю его давно, но не слишком близко, — осторожно заметил Скопцов, — однако мне не казалось, что у него есть амбиции такого рода.

— Значит, и правда не слишком близко.

— Но когда мы беседовали, он ни разу о подобных чаяниях не обмолвился!

Госпожа Туралеева сдержанно рассмеялась.

— Неужто вы много беседуете? Не поймите меня неверно, Дмитрий Ригорьевич, вы член Революционного Комитета… но генералов, если верить барону, сейчас жалует совсем иной комитет.

Скопцов закусил губу. Генералов жаловал другой комитет, а с другим комитетом возникали общие дела — постоянно, ежедневно. Ходить к Твирину было страшно, к Гныщевичу — неуютно (а может, наоборот?). Конечно, самым понятным, привычным и близким оставался Мальвин, но Мальвин обретался в Южной части, у генерала Скворцова, а поддерживать с генералом Скворцовым хоть сколько-нибудь деловые связи было решительно невозможно. Да и другие тоже…

Плеть же не был Мальвиным, но он был Плетью. Спокойным и, с позволения сказать, мудрым. Когда он отдавал солдатам приказ, Скопцов мог быть уверен в том, что ничего чрезмерного не случится. По крайней мере, если верить, что таврская мораль не распространяется на росское население.

А Плеть обитал в Восточной части — части барона Каменнопольского, самой большой и прежде — самой тихой. Там не было ни границы с Портом, ни железнодорожных депо — только аристократические особняки, в том числе и собственный особняк барона.

Скопцову барон Каменнопольский казался приятным человеком — быть может, не слишком хорошо сложенным для военного дела, но ему ли кого-то в этом упрекать? А не далее как пару недель назад Скопцов обнаружил у барона — не в особняке, а прямо в казармах — самого мистера Фрайда. Мистер Фрайд в недрах Охраны Петерберга смотрелся фантастически, но в то же время на удивление уместно; можно даже сказать, что его мрачность скрашивала окружение, превращая то в некое подобие гравюры.

На Скопцова мистер Фрайд зыркнул с неожиданной злостью и немедля засобирался прочь.

«Ах, постойте, Сигизмунд, постойте… — не отпустил его барон Каменнопольский. — Не удивляйтесь, господин Скопцов, мистер Фрайд здесь не только с визитом доброго вкуса, но и по делу… Представьте себе, он решил написать про нынешние петербержские события книгу!»

«С вашего позволения, я ещё ничего не решил, — плохо скрывая раздражение, процедил мистер Фрайд. — Я говорил лишь о том, что для европейского ума революция — событие исключительное, и этот опыт, конечно…»

«Надо осмыслить! — барон Каменнопольский так и сиял. — Но в то же время мы, жители замкнутого города, вряд ли способны сделать это в должной мере компетентно… Представьте, господин Скопцов, мы — герои книги, монументального психологического труда!»

Скопцов тогда улыбнулся. В бароне Каменнопольском всегда было не по чину много восторга, кажущегося, быть может, нарочитым, а на самом деле — столь детского! Но сейчас, перекатывая в голове слова госпожи Туралеевой, Скопцов подумал вдруг: обычно детская радость любит переплетаться в людях с детскими же обидами, один лишь граф Набедренных тому исключение. А вот, к примеру, Золотце… Иными словами, нетрудно вообразить, что барон Каменнопольский и впрямь мог обидеться на то, как обошёл его стороной Городской совет. В конце концов, он в самом деле вполне соответствовал требованиям.

— И что же, Петрон Всеволодьевич просил вас перед нами походатайствовать? — спросил Скопцов у госпожи Туралеевой, но та лишь вновь заулыбалась:

— Нет, разумеется, он не просил. Но хотел бы, чтобы я это сделала.

— Но почему было не заговорить напрямую?.. Впрочем, я понимаю, что такие беседы могут быть очень неловкими, тем более что Революционный Комитет вряд ли способен дать барону Каменнопольскому положительный ответ.

— Вот как? По всей видимости, состав будущего Городского совета уже определён?

— Не совсем. — Скопцов тоже улыбнулся, и ему показалось, что улыбка эта вышла столь же спокойной и понимающей, как у неё. — Речь идёт скорее о том, что Городского совета в Петерберге вовсе не должно быть, а его место следует занять иному органу, основанному на иных принципах и остроумно названному Городским Комитетом.

Неловкую иронию она восприняла благосклонно, и сапфиры в её ушах заискрились.

— Смело.

Смело, и сложно, и спорно — сам хэр Ройш по вопросу нового городского управления будто бы не имел с собой согласия. Однако же граф рассыпал на улицах обещания допустить простых горожан к власти, и хэр Ройш выставил-таки это требование столичным делегатам.

Но госпоже Туралеевой о метаниях внутри Революционного Комитета знать вовсе ни к чему.

— Да, это один из пунктов договора, особенно смущающий вашего уважаемого отца и графа Дубина. Я смею надеяться, что вы, быть может, сумеете их переубедить.

— Сумею, — твёрдо сказала госпожа Туралеева. — Не буду скрывать, ваше видение кажется мне — не в обиду вам — нахальным. Но дело не в том, что я полностью вас поддерживаю, и не в том, что хочу превратить наше с вами общение сугубо в сделку… Просто меня ждёт мой малыш, — голос её задрожал от нежности. — И я хочу, чтобы мой малыш рос в мирном, спокойном и процветающем городе.

— А для этого нужно как можно скорее договориться со столичными делегатами, — подхватил Скопцов, — ведь ваш ребёнок, насколько мне известно, совсем скоро появится на свет.

— Да… — она отстранённо провела варежкой по фальшивому животу, будто забыв, что плод созревает не в утробе её, а в Порту. — Жаль, что мне не дозволяют своими глазами ознакомиться с процедурой, и жаль, что господин Золотце отказался сегодня меня проводить. Он, правда, передал мне на днях бумагу за подписью господина Юра Придлева — это имя, которому я доверяю, но дело не в доверии — будь дело в доверии, мы с Анжеем с самого начала бы не согласились. Просто мне хотелось бы самой…

— Господин Золотце, к сожалению, никак не может вырваться, — чересчур поспешно прервал госпожу Туралееву Скопцов. — Вы ведь слышали, что он вступил во Временный Расстрельный Комитет?

Так в лазейку между ловко составленными правдивыми словами пробирается ложь. Золотце не мог вырваться — не из путаницы дел, но из путаницы самого себя; и во Временный Расстрельный Комитет он действительно вступил, в некотором смысле приняв ответственность за подготовку Второй Охраны. О, это было так гармонично: не совсем член Временного Расстрельного Комитета, обучающий не совсем солдат!

Но уделить минутку госпоже Туралеевой он не мог по иной причине. Просто Золотце, вернувшийся на обломки Алмазов, был не тем Золотцем, что заключил с ней когда-то договор. Старый Золотце любил порой уязвить точно отмерянным молчанием, во время которого собеседник должен сам сообразить, какую глупость он сморозил; Золотце нынешний, замолкая, будто чего-то ждал — а потом вдруг не к месту восклицал, руша старательно возведённый купол тишины. Золотце нынешний громче обычного смеялся и резче обычного дёргал плечами.

И всё же это был Золотце.

Тогда, месяц назад, нужно было отослать ему телеграмму. И пока Скопцов ехал до почтамта в сонном городке Супкове, пока выцарапывал короткую записку, его вальяжно глодал страх — страх, что вернётся не Золотце, что Золотце останется там же, в руинах Алмазов, что он разделит судьбу своего батюшки. Но Золотце одобрил решение относительно господина Туралеева и был любезен, когда пять дней назад к Революционному Комитету пришла его супруга — обсудить, как все они могут быть друг другу взаимно полезны.

Она верила, что ребёнок её выберется из алхимической утробы и будет жить в мирном, спокойном и процветающем Петерберге.

И Золотце тоже в это верил. Он не стал трогать обломки Алмазов, но вместо этого решил снимать комнаты вместе с Приблевым, покинувшим родной дом, хоть тот и стоял по-прежнему на месте. Что погибло, то погибло, и незачем собирать обломки неверными руками.

Оставалось только надеяться, что Приблев не позволит Золотцу потонуть в тоске.

Скопцову казалось, что ситуация с делегатами зашла в тупик, но хэр Ройш беззлобно над ним смеялся, потирая длинные пальцы. Не далее как позавчера члены Четвёртого Патриархата наконец-то прислали пухлую папку с поправками и предложениями.

«Диалог затянется, — удовлетворённо промурлыкал хэр Ройш, шурша листами, — но он будет плодотворным. Полюбуйтесь, господин Скопцов! Они даже не отвергли идею нанимать всероссийских чиновников из Охраны Петерберга! Вернее, они думают, что отвергли её по ряду формальных поводов, но на каждый повод сыщется веский контраргумент, а принципиальных возражений здесь не нашлось. — Он поднял лицо и выразил удивительную обеспокоенность: — Наши гости хорошо устроены, они ни в чём не нуждаются?»

«Насколько это возможно в казармах, — развёл руками Скопцов. — Граф Асматов-младший и барон Ярцев, кажется, даже вошли во вкус — барон, оказывается, охотник до азартных игр, а этого добра у солдат, как вы понимаете… Граф Тепловодищев недоволен, всё-таки никто в казармах не будет для него бегать… Ему бы стоило предоставить слугу, но Твирин не позволил. Говорит, не место слугам в Охране Петерберга».

«И он прав, — кивнул хэр Ройш, — ни к чему оставлять бреши. Мсье Армавю сумел привыкнуть к положению арестанта и вполне в оном процветает; уверен, граф Тепловодищев тоже справится. А что с бароном Зрящих?»

Скопцов удивлённо наморщил лоб.

«А что с ним? Ничего особенного».

«Странно. Я убеждён, что это человек, который своего не упустит. За ним стоило бы присматривать повнимательней».

«Зачем вы говорите это мне? — улыбнулся Скопцов. — Я ведь не состою во Временном Расстрельном Комитете, я лишь помогаю с обустройством, поскольку немного знаю казармы…»

— Пока мы не подошли к казармам вплотную, давайте ещё раз уточним, — вырвала его из мыслей госпожа Туралеева. — Что важнее: чтобы делегаты приняли решение быстро или чтобы они приняли как можно больше ваших условий?

Скопцов встряхнулся. Наверное, очень невежливо выглядят его постоянные воспоминания и грёзы. Но Элизабету Туралееву это не смущало; интересно, смутило бы графиню Асматову?

— Важно, чтобы решение было принято. Но, если уж выбирать, то, пожалуй, второе. Мы ведь никуда не…

Закончить он не сумел: чуть не сбив их с ног, из-за угла выскочил молодой тавр, намерения которого были написаны у него на лице. Задним числом вдруг сделалось болезненно ясно, как глупо было Скопцову — Скопцову! — провожать женщину в одиночку, без охраны, вдоль складов… Всё проклятое желание ещё раз поговорить с глазу на глаз.

По январскому морозу тавр был очень легко одет — в кожаную куртку, из-под которой виднелась кожаная же рубаха. Поперёк груди его зигзагом вился узор из сине-жёлтых треугольников — ах, Плеть что-то рассказывал про эти узоры, — а в косу его вплетены были ремешки.

В руке его тускло блестел нож.

— Сымай сер’ги, — коротко повелел он, — и остал’ное тоже сымай.

Узор показывает принадлежность к правящей элите — любого рода, но у тавров только один род, военный. Вот только в Петерберге это не так, в Петерберге у тавров главный давно уже не брал в руки ножа.

Госпожа Туралеева вскинула подбородок, и всё асматовское высокомерие, вся величавость и насмешка загорелись в ней, как зимнее солнце в сапфирах. Насмешка, но в то же время что-то материнское, вовсе не злое.

— Перестаньте, — почти ласково сказала она и вновь провела варежкой по животу. — Разве вы не видите, что я не в том положении, в котором женщин можно обирать?

— Скоро мы все будем в положении, — оскалился тавр, — кораблей нет, торговли нет, денег нет. Революционный Комитет тащит что хочет у кого хочет. Чем мы хуже?

Раз он сказал «мы», значит, мыслит себя в рамках общины. Но община на грабёж средь бела дня не пошла бы, это даже Скопцов знал. Выходит, кто-то мятежный, норовистый…

— Господин Ночка, как вам не стыдно! — закричал он и вспыхнул от того, как визгливо этот крик прозвучал — но вспыхнул немедленно и тавр.

— Как ты меня назвал?

— Тырха Ночка, сын… сын… сын своего отца, вечно недовольный…

Тырха Ночка, когда ввели налог на бездетность, хотел уйти в Порт и в настоящую преступность, Плеть рассказывал; хотел, но отец — да как же его звать! — осадил. Вот только желание взяться за нож, наверное, глубже сидит, чем любые отцовские заветы.

Скопцов же почти не чувствовал ног, зато отчётливо чувствовал, как трясётся его подбородок.

— Вот именно, — гневно кивнул тавр, — Тырха Ночка. С таврами не говорят по прозванию.

— Хорошо, — икнул Скопцов, — хорошо, господин Тырха Ночка. Как вам не стыдно, господин Тырха Ночка?

Тавр захлопал глазами и недоверчиво осклабился.

— Мне? Стыдно? В особое время живём, — хищно выговорил он. — У тебя пал’то дорогое, наверняка часы, портсигар, ден’ги. Выкладывай.

Но Скопцов не мог молчать.

— Как вам, Тырха Ночка, не стыдно! Ходите грабить людей, как мелкий бандит, бандитишка, безоружного человека и беременную женщину… Да что бы про вас сказали равнинные братья!

Тырха Ночка зарычал и прыгнул вперёд — от переживаний, не чтобы покалечить; пока не чтобы покалечить — но Скопцов всё равно отшатнулся, буквально-таки спрятался за спиной побледневшей госпожи Туралеевой — да как же он дальше будет жить с таким позором — если будет жить…

— Не смей даже рот разеват’ про равнинных брат’ев! Что тебе про них знат’?

— Что мы — мы, Революционный Комитет — помогли Хтою Глотке! Что равнинные тавры не беременных женщин обирают, а занимаются войной — настоящей войной, вы такой и не видели! Что они впервые за двадцать лет готовы победить! Что они вот-вот нанесут решающий удар!..

Это всё было правдой — большей, чем можно было бы разобрать из бессвязного скопцовского лепета. Он узнал случайно: в начале недели, почти уже утонув в делах делегатских, Скопцов затосковал. Как это бывает — по давним дням, ушедшим и не вернувшимся; по переживаниям об экзаменах, по посиделкам в «Пёсьем дворе», по отцу, который не обязан всегда быть генералом.

Чин отца так просто не забудешь, в «Пёсьем дворе» всех не соберёшь, но из Академии членов Революционного Комитета не выгоняли, а лекции — их же волею — всё-таки возобновились, как в те самые ушедшие дни. Не так давно начался второй семестр — можно было и заглянуть. Скопцов не сразу уловил нить повествования — лектор продолжал тему с середины, — но всё равно дотошно записывал, вслушивался, передавал по рядам записки и улыбался, улыбался, улыбался. А потом вдруг заприметил в учебном зале За’Бэя.

За’Бэй тоже устал от революции.

От усталости, как и от всех прочих состояний, он становился болтливым — вот и сболтнул, что старому другу по общежитию Гныщевичу пришла записка с Равнины. На конверте так просто и значилось: «Гныщевичу», и все в Петерберге понимали, о ком речь, да только получатель уехал из Петерберга на свой завод, а денщиками из солдат он так и не обзавёлся, и остолоп-посыльный попытал счастья в старой общежитской комнате — а там как раз случайно оказался За’Бэй, тоже член Революционного Комитета. Вот такое совпадение.

«Хэр Ройш скончался бы от такого отношения к информации», — улыбнулся Скопцов. Его омывали тёплые волны ностальгии по временам, когда потерять чью-нибудь записку было так же страшно, но на дне ты знал, что это только игра.

Теперь на дне не было ничего.

Гныщевич скрываться от соседа по комнате не стал. Равнинные сепаратисты выбрали день решающего удара по Оборонительной Армии. День, когда Хтой Глотка намеревается сравнять её с тёплой южной землёй. Представления о чести обязывали его рассказать об этом тому, кто сделал нападение возможным.

«„Мой отец будет стоять в первых рядах“, — восторженно размахивая руками, цитировал За’Бэй. — А ведь это и я сделал, это мои аптекари! Мне Гныщевич потому и показал. Здорово, а? Понимаешь? Жизнь человеку спасли!»

Чтобы тот мог забрать их побольше, подумал Скопцов, но занудствовать не стал — уж За’Бэй тут всяко ни при чём.

«Я знаю, о чём ты думаешь, — посерьёзнел он, — я тоже об этом много думал. Но теперь мне известен ответ. — За’Бэй отложил перо. — Нет, пишут тавры без акцента».

— Ты это всерьёз? — вдруг без акцента заговорил Тырха Ночка, и Скопцов вспомнил: да, порой бывает.

— Вам должно быть стыдно, — как болванчик, повторил Скопцов. — То, что вы делаете, недостойно.

Но это было излишне; Тырха Ночка уже опустил нож. Он был сумрачен.

— И вы — какой-то там Революционный Комитет — узнали об этом ран’ше, чем Цой Ночка? — акцент снова зазвучал. — Я говорил ему, что никто его ни во что не ставит.

И он, сплюнув, ушёл, будто забыв про своих неслучившихся жертв. Госпожа Туралеева, оттаяв, рассмеялась — немного нервно, но без намёка на истерические нотки.

— Я не имею ни малейшего представления о том, что здесь сейчас произошло, — ласково проговорила она, — но, кажется, вы только что пристыдили бандита. Таврского! — Госпожа Туралеева вдруг наклонилась к Скопцову, и его против воли обдало огнём. — Простите за то, что я сейчас скажу, и не примите это как инсинуацию относительно вашего возраста… Но я надеюсь, что мой сын будет таким, как вы.

— Я… Я… э-э-э… я бы не был так уверен, что у вас родится сын, — кое-как проблеял Скопцов; нежнейший взор госпожи Туралеевой лишил его дара речи даже успешнее, чем нож Тырхи Ночки.

— Судя по всему, — она стянула зубами варежку, залезла оголённой рукой под шубу и что-то там поправила, — у меня родится подушка. Но господина Золотце я просила о мальчике.

Проклятое желание поговорить с глазу на глаз оказалось бесполезным — за оставшиеся полчаса пути они так и не обмолвились больше ни словом о делегатах. До самого момента, когда Скопцов учтиво открыл перед ней дверь комнаты; до момента, когда он пожал руки Зрящих и Асматову-младшему; до момента, как снял с плеч госпожи Туралеевой шубу и как охнул, глядя на живот, её племянник — до самого их со Скопцовым прощания госпожа Туралеева никак не показала, что видит потрескивающий на его щеках (и глубже, главное — глубже!) огонь. Но она, конечно, видела — видел весь Петерберг, весь мир.

О, это не был огонь желания. Вернее, был, разумеется, был; но он один не ужасал бы Скопцова так сильно.

Несколько месяцев назад он был сыном члена Городского совета — не аристократом, но человеком, наверняка способным рассчитывать на хороший секретарский чин; он был бы не самой очевидной, но вполне подходящей партией дочери владельца скобяной лавки. Она вела бы дело и обеспечивала достаток, он — положение в обществе; и солдаты, конечно, внимательно отнеслись бы к любому, кто попытался бы лавочке помешать.

Но нельзя ведь, нельзя, до слёз нельзя прятаться за шинелями Охраны Петерберга, за шубой госпожи Туралеевой, за статусом члена Революционного Комитета! Нельзя быть таким трусом — но и просто решить, что он не заслуживает любви и счастья, просто поставить на себе крест нельзя!

Выбежав из казарм на улицу, Скопцов спрятал лицо в ладонях, глотая сквозь пальцы морозный воздух.

Нельзя ставить на себе крест — это подло по отношению к природе, к отцу, к покойной матушке, даже к друзьям; если каждый поставит крест, выйдет одна сплошная решётка — и никаких людей.

Да, его жгло желание и жёг стыд. И тем не менее Скопцову следовало затаить дыхание, как перед прыжком на глубину, зайти в скобяную лавку и спросить её имя.

Так и станет ясно, может ли спалить человека этот невыносимый огонь.

Глава 58. Повинуясь камертону

— Огонь! — толкнулся в горло приказ, но горло было ледяное, стеклянное, хрусткими осколками пересыпанное — осколки намертво вцепились в звуки, изранили, исцарапали, отхлестали злыми голыми ветками за спешку, затормозили, замедлили, всё не давали и не давали проходу.

И выходил приказ ободранным, прихрамывающим, засиженным репьями.

Такого никто не станет слушать.

А докричаться нужно, иначе — конец, точка, занавес, тишина, переломанный хребет палочки дирижёра, сложите оружие, сдайте пропуск, руки за голову, лицом в землю, по лицу сапогом, другому бы тихую пулю в затылок, а ты не кривись, попробуй уж всё, что подносят, чего не знал и не умел, ловко обходил по краешку. С краешком оно как? Ходить-то ходи, но не вещать же оттуда, как с трибуны.

Нет никакой трибуны, только тысячи глаз да шинели против шинелей — память не держит, почему и за что, не до памяти сейчас, просто скомандуй, протащи сквозь горло единственное слово, успей до сомнений, перехвати до бездорожья, отправь строевым шагом в завтра мимо поворотов на позавчера.

— Огонь!

— До чего же вы все молоды, — вздохнул Людвиг фон Штерц, ставленник Европ и подданный германской короны.

— Но беда не в том, а в одном лишь вашем дрожащем голосе, — примирительно добавил барон Копчевиг, член дискредитировавшего себя петербержского Городского совета.

— Соберись, мальчишка. Ну же, — против ожиданий без тени гнева поторопил полковник Шкёв, предатель и изменник, пытавшийся воспрепятствовать аресту ненадёжных аристократов.

И пока не заговорили все остальные, не закидали камнями советов, не обступили снисходительной толпой, надо рвануться с места, поскорее оставить их за спиной. Справиться самому.

— Огонь!

Никто и не шелохнулся.

Никто в шинели — зато послушались тысячи глаз, но навыворот: заблестели огоньками насмешек, того и гляди подожгут.

И никак нельзя было не взглянуть на себя этими глазами, этими тысячами глаз.

На нелепого, растерянного мальчишку с досадным порезом неумелого бритья на щеке.

…Очнулся Твирин весь в испарине.

Как и в прошлую, и позапрошлую ночь — и так на множество ночей вглубь, к невероятным теперь первым месяцам в Академии, когда испарина, дрожь и ненависть к себе приходили после стыдных сновидений об утехах. Тогда мерещилось, будто вот он, кошмар, недостойный и жалкий, но из сегодняшней ночи о подобном сновидении можно только мечтать — как о благословенной передышке.

Новые сны куда недостойней.

С кушетки кое-как просматривалось оконце, за оконцем же стояла караулом ночь. Твирин досадливо скривился: ночь редко требует вмешательства, а значит, не удастся перебить послевкусие сна, поспешно окунув голову в заботы. Тут не надо быть мистером Фрайдом, чтобы со значением изречь мнимую мудрость о бесполезности забот в избавлении от кошмаров — о нет, бесполезность эту Твирин яснее ясного видел и сам. Никакой текущий успех не спасёт от глубинного сознания собственной уязвимости, выскакивающего на тебя среди ночи — из-за угла, с намерениями самыми кровожадными.

В доме Ивиных, будь он четырежды проклят, воспитанникам без устали твердили: нужно учиться вещам практичным, переводимым в твёрдую монету, и всякую монету считать да откладывать в дальний ящик, потому что только так и живут на свете. Никто, мол, не станет тебя кормить-поить ни за что, польстившись на сладкие речи. Сладкими свои теперешние речи Твирин бы не назвал, но в остальном он максиму воспитателей давно опроверг. Завалялась ли у него в карманах хоть одна монета, Твирин представления не имел и иметь не собирался, однако же кормили и поили его исправно, даже вон — кабинет соорудили, кушетку постелили и шинель на плечи набросили. И всё без малейшей даже практичности, всё даром и ни за что.

За то, что в твёрдую монету всяко не переведёшь — за умение слышать момент и моменту отвечать, не оглядываясь на здравый смысл.

Но по ночам — таким непривычным без шорохов дыхания ещё полудюжины человек в спальне для старших воспитанников — о, по ночам здравый смысл брал своё, буквально хватал за шкирку и тыкал в каждую неувязку, каждое тонкое место на льду.

Жизнь без твёрдых монет красива в пересказе, а на деле насквозь мокра от испарины.

Твирин рывком поднялся с кушетки и плеснул в лицо водой прямо так, из кувшина — толку-то аккуратничать. С пола лизнуло холодом ступни, из угла подал голос сквозняк, даже шинель — и та была изнутри проморожена. Подле кувшина жались к стене бутылки: водка и бальзам — твиров, какой же ещё. Откуда они брались, Твирин не следил, как не следил за содержимым карманов и возможностью пообедать, — вся эта бытовая суета не его печаль. У него своя имелась, родом из недостойных и жалких кошмаров. Бутылкам ведь полагается время от времени становиться пустыми.

Самому бы и в голову не пришло, но его однажды напрямик спросили: мол, надо что другое поднести, раз водку с бальзамом не пьёте? Он и не сообразил сразу, отговорился кое-как, сказал, некогда, мол, в стакане топиться. Но полночи потом и кошмара посмотреть не мог, всё вертелся как на углях, из-за этого безобидного, заискивающего даже вопроса.

Вот Гныщевич не пьёт — громко, с апломбом, напоказ. И ничего. Попробуй его тем обсмеять — такое про поклонников возлияний услышишь, мало не покажется. Но Твирин не мог, как Гныщевич. Не потому, что тех же слов на свой лад повторить бы не сумел, а потому, что слишком уж хорошо сам про себя понимал: не пьёт он не от убеждённого трезвенничества, но от отсутствия навыка. В доме Ивиных — будь он проклят бессчётное количество раз! — за этим строго следили, так что и в Академии Твирину нужно было изыскивать способы от возлияний увильнуть.

А сейчас никакой Академии, никакого дома Ивиных, но унижение-то никуда не делось, просто повернулось другим боком: прежде пить было нельзя, нынче — не то чтобы обязательно, вовсе нет, но везде ведь свои представления о хорошем тоне. И самое гадкое, самое унизительное из всех унижений тут заключается в том, что и представления-то эти вовсе не абсолютны, что абсолютность их для себя он выдумал сам. Непьющий Гныщевич несколько лет прожил в Порту, где жидкость без градуса встречается разве что в виде моря, а граф Набедренных ходит по измельчавшим теперь, но всё ещё светским приёмам под руку с оскопистом. И они имеют на то право, только вот с таким правом не рождаются, им никогда не наделят сверху, его не выдаст никакая революция, потому что источник его — внутри человека. Человека, которому нечего бояться.

Твирин — боялся. За Твирина, который один лишь и может держать Охрану Петерберга в готовности к чему угодно. Хоть к расстрелу Городского совета, хоть наместника, хоть Четвёртого Патриархата, буде понадобится.

Боялся и через отвращение к себе время от времени водку и бальзам из бутылок выливал. Глупее занятия не придумаешь, но не учиться же пить здесь и сейчас! Пьянел он мгновенно, чувствовал прямо, как меняется от хмеля всё вокруг, как просятся на язык не те слова, как тянет на неуместные глупости, а потому решил, что даже ночью, даже в одиночестве кабинета — всё равно не стоит.

А этой ночью вдруг подумалось: можно же так прятаться от кошмаров и холода. Самому-то обратно заснуть точно не удастся — может, хоть водка поможет?

В поисках стакана думал зажечь свет, дошёл до двери — и расклеился, расползся по швам уже окончательно.

За дверью караульный чесал языком с каким-то припозднившимся приятелем:

— …Что ж получается, он там до сих пор живой? Это ж сколько уже с ареста!

— Ну, — скупо отвечал приятелю караульный.

— Во даёт! И как такое неповиновение приказу терпят?

— Может, нужен он ещё для чего.

— Тогда так бы и сказали, чего зря воду мутить.

— Твоя правда.

Твирин от двери отшатнулся, будто от заразы. Будто, отшатнувшись, получится вытряхнуть из себя досадную чужую болтовню.

Резкий запах водки обещал тепло, но больше не обещал сна без сновидений — болтовня всё испортила, и Твирин так и стоял с нетронутым стаканом, пока не сознался себе: пора. Всю подобную болтовню пресекать надо прямо сегодня, не дожидаясь полного провала.

А ведь каким верным, каким метким казалось решение! Вот только впервые его осуществлять выпало совершеннейшему трусу и ничтожеству, и вся задуманная красота обратилась фарсом.

Камертон внутри — тот самый, что с первого дня в казармах не позволял обмануться с выбором слов и дел, — заныл, точно сквозняк: красоту следует спасать. Шулерством, грязной ложью — пусть, плевать. Если итогом будет красота, изнанку её достаточно понадёжней сокрыть. Изнанка всегда неприглядна — и тут уж сколько ни морщи нос на аксиомы, аксиомами они от этого быть не перестанут.

Стоило выйти на зов камертона из кабинета, кивнуть болтливому караульному и зашагать в сторону Западной части, как к Твирину наконец вернулась расплескавшаяся во сне уверенность. Уверенность всегда рождалась от камертона, неведомого дополнительного органа чувств, умеющего состроить Твирина с ситуацией столь точно, что в результате одной такой настройки город за день перевернулся с ног на голову.

И только сейчас, утопая в эхе собственных шагов, Твирин догадался: сны его страшны именно потому, что в них камертон безмолвствует.

Генерал Йорб, как он и рассчитывал, тоже не спал. То ли просто не умел спать по ночам, то ли так выторговывал себе время на требующую сосредоточенности бумажную работу.

Вспомнилось: когда Твирин пришёл в казармы впервые, генерал Йорб сидел вот так же — безупречно прямой, весь словно металлический, торжественный в своей непроницаемости. Идолище, перед которым даже и не страшно произносить самые безумные слова, потому что идолище не засмеёт, не окатит обыденным человеческим презрением, в худшем случае — так и останется недвижимым.

И потому тогда, в первый раз, Твирин начал сразу с дерзости, хотя предполагал иное. Спросил: а почему вы до сих пор не арестовали Городской совет?

Это была шутка, родившаяся из неведомо какого по счёту спора в Алмазах. Весть о законодательном запрете листовок, готовившемся отцом хэра Ройша, взвинтила всех. На чьё-то очередное возмущение — кажется, Коленвала, коего хэр Ройш изрядно недолюбливает, — он утомлённо фыркнул: вам-де знаком устав Охраны Петерберга? У неё особые полномочия, которые вообще-то — с чисто бюрократической точки зрения — и так позволяют арестовать кого угодно и за что угодно. Потому что в самом посещаемом иностранцами городе Росской Конфедерации должно быть спокойствие, для того и поставлена вокруг него целая армия. Так что, высокомерно разъяснял хэр Ройш, у законопроекта против листовок цель стоит едва ли не примиряющая: что такое «спокойствие», как его подрывать — это всё вопросы, открытые для интерпретации. Если Охрана Петерберга будет чересчур яро разрешать их сама, раззадоренный листовками город может и не понять рвения, а потому закрепить неприемлемость листовок на уровне Городского совета, а то и Четвёртого Патриархата — ход, как ни парадоксально, снижающий напряжение. Переложив на себя часть ответственности Охраны Петерберга, Городской совет рассредоточит недовольство горожан, размажет его слоем потоньше и так постепенно сведёт на нет.

Всегда убийственно освежающий в суждениях граф Набедренных, дослушав хэра Ройша, полюбопытствовал: ежели устав предписывает Охране Петерберга бросать в темницу всякого, кто это самое петербержское спокойствие нарушает, отчего бы ей не устремить свой взор на, собственно, Городской совет?

Хэр Ройш меленько хихикал: да, волнения в городе именно Городской совет и спровоцировал — не пожелав бороться с Четвёртым Патриархатом за смягчение нового налога. По бюрократии — можно и арестовать, можно-можно, даже интересно, чем бы всё кончилось, если бы у Охраны Петерберга хватило пороху на такой жест.

И все потешались потом целый вечер, но никто почему-то и мысли не допускал, что пороху Охране Петерберга всё же хватит. А Твирин почувствовал вдруг себя уязвлённым: потешаться легко, потешаться приятно и выгодно самомнению, но разве не должно быть — всем, каждому — стыдно? За то, что они живут в мире, где Охрана Петерберга никогда не осмелится арестовать Городской совет?

Это уродливый, тоскливый мир — и, промаявшись несколько дней, Твирин пошёл его менять.

Вот как теперь — ночью к генералу Йорбу.

— Конюх Хляцкий, — вполголоса произнёс Твирин, убедившись, что дверь заперта.

— По-прежнему надеется неведомо на что, — отозвался генерал, протягивая портсигар.

Папиросы не водка и не бальзам, с папиросами Твирин быстро совладал. Спасибо, леший, хоть за это.

— Пора прекратить это недоразумение, — спичка брызнула искрами и вероломно надломилась. — В казармах уже судачат.

— Расстреливаем на рассвете? Или стоит приурочить к какому-нибудь событию? — уточнил генерал Йорб.

Твирин всмотрелся в непроницаемую маску идолища, заменяющую ему лицо: генерал Йорб ведь понял тогда, что такое уродливый и тоскливый мир. Не отмахнулся от дерзости.

Твирин солгал ему, что со дня на день город оденется в листовки с этим самым вопросом.

Почему — вы — не — арестовываете — Городской — совет.

Твирин пообещал ему листовочников. В обмен на честный ответ: так почему?

(Спасибо, леший, и за сказочную дурость оскописта, который не стал отсиживаться у графа или в Алмазах, чем невероятно упростил Твирину выполнение сего обещания.)

О расстреле речи, конечно, не шло. Расстрел — заслуга камертона внутри Твирина, впервые зазвучавшего, когда барон Копчевиг принялся убеждать генералов, что арест Городского совета поставит Охрану Петерберга в сложнейшее положение, поскольку прецедентов не было, поскольку реакция Четвёртого Патриархата непредсказуема, поскольку без властного органа город затопит хаосом и далее, далее — навстречу уродливому и тоскливому миру. Три других генерала не были тверды в своём мнении, они всё примеривались мысленно к тому факту, что срочное совещание на территории казарм может завершиться для Городского совета препровождением в камеры. Зато солдаты хмелели на глазах: неужто им прикажут препровождать? Им — Городской совет?

И камертон внутри Твирина звякнул: они способны на большее. Они уже прожили в воображении триумф ареста, и если барон Копчевиг заморочит-таки генералов, они будут разочарованы. Но если выстрелить теперь — подхватят. Без приказа, без размышлений. Камертон настаивал.

Если бы камертон ошибся, расстреляли бы Твирина. Приставив обрез к говорливой голове барона Копчевига, он успел спросить себя, страшно ли это.

Страшно. И одновременно — вовсе нет. Только близость пропасти и делает любое твоё движение предельно точным.

«Вы террорист», — сказал ему потом генерал Йорб. Ничуть не изменив непроницаемую маску лица.

«Можете арестовать вместо Городского совета меня».

«Во-первых, я жду, что вы приведёте листовочников. Во-вторых, это означало бы отказаться от причастности к расстрелу Городского совета — что глупо. В-третьих, успеется».

Как же много кошмаров тому назад это было.

Докурив папиросу до половины, Твирин всё-таки убедил себя, что и в этот раз генерал Йорб непременно воспротивится уродливому и тоскливому миру.

— Я не намерен отменять первоначально избранное наказание. Никто не будет расстреливать конюха Хляцкого как обыкновенного преступника. Он солдат Охраны Петерберга и заслуживает чести самостоятельно прервать свою жизнь.

— Но за всё время, проведённое наедине с револьвером, он так и не сподобился это сделать, — генерал Йорб медленно, по крошке стряхнул пепел. — Вы знаете, как его заставить?

— Нет. Но я знаю, что другим солдатам его пример необходим. Больше, чем самому конюху Хляцкому.

Генерал Йорб обернулся к часам. Чуть сдвинул брови, мгновенье поразмыслил, извлёк связку ключей и поднялся из-за стола.

И уже у самой двери произнёс:

— Спасибо, что пришли с этим ко мне. Вместо того чтобы решать проблему силами Временного Расстрельного Комитета.

Твирин коротко кивнул. Он и сам знал, что правильно — так. Камертон не даёт сфальшивить.

Камера Хляцкого была здесь же, в Западной части — подальше от главных его знакомцев по службе. Знакомцам ни к чему соблазн повидаться, поговорить и всеми прочими способами ослушаться приказа. За два поворота до камеры генерал Йорб замедлил шаг, осмотрелся и бесшумно ступил в какое-то хозяйственное помещение. Зажёг керосиновый фонарь и, кажется, опрокинул его. Выскользнул он столь же проворно и бесшумно, терпеливо дождался, пока сгустится дым и соберётся тяжёлый запах горелой краски, — и вот тогда уже поспешил к камере.

Караул как раз начал принюхиваться и сам. Генерал Йорб с подчёркнуто пасмурным видом позволил им временно покинуть пост ради тушения пожара. Твирин только усмехнулся этому незатейливому, зато исполненному без единой помарки шулерству. На связке, которую прихватил генерал Йорб из своего кабинета, был и ключ, отпирающий камеру Хляцкого.

Хляцкий спал, и копошение у двери ничуть его не потревожило. Даже рот его был глуповато приоткрыт во сне, что лишало всю сцену последних капель достоинства. Револьвер, оставленный Хляцкому для свершения правосудия над самим собой, пришлось поискать — он валялся в самом тёмном углу, красноречиво прикрытый тряпицей. Дальнейшее же заняло всего несколько мгновений: генерал Йорб поднял револьвер, сел на корточки перед спящим Хляцким и выстрелил. Конечно, в приоткрытый рот.

— Повезло, — бросил он, возясь над трупом Хляцкого. — Бодрствовал бы — так убедительно бы не вышло.

Твирин не ожидал от себя, но проклятый, нелепый — совершенно какой-то детский! — приоткрытый рот вдруг напомнил ему, что про Хляцкого он слышал в той жизни, где был ещё Тимофеем. Думал даже, будто никакая это не фамилия, а прозвище — как оно обычно и бывает у Хикеракли.

И вот уж точно незачем пускаться сейчас в романные размышления, отчего это всё самое принципиальное, самое значимое, всё, что в первый раз, достаётся Хикеракли. Что первым застреленный член Городского совета, что первым приговорённый к высшей мере солдат Охраны Петерберга.

К лешему романное.

Вернувшийся взмокшим караул шулерства вроде бы не заподозрил. Генерал Йорб, нарисовав раздражение, распорядился выяснить, какой растяпа оставил горящий фонарь, — и решительно направился в сторону Южной части по змеиному телу внутренних коридоров.

Твирин со стыдом обнаружил, что вынудил генерала окликнуть себя, поскольку замер на месте.

— Когда я по юности служил ещё в Оборонительной, — безо всякого выражения прогудел на ходу генерал Йорб, — у нас были модны самоубийства в защиту чести. На противника насмотрелись — сами знаете наверняка, как оно у тавров. Командование, конечно, холодным потом обливалось: по неагрессии влететь могло со всей дури. Только то и спасало, что Южная равнина даже из Столицы край света, где неведомо что творится, — куда уж там Европам до истины докопаться.

Твирин давно не обманывался йорбовской непроницаемостью и комплимент распознал сразу. Впрочем, из генералов один лишь Стошев в открытую выступил против изменения высшей меры для солдат, остальные, быть может, и удивились, но существенных возражений не подобрали. Стошев же в очередной раз доказал, что он человек вовсе без камертона, опирающийся на самые рассудочные построения.

Нельзя казнить преступников обыкновенных и преступников-солдат одинаково, в этом нет уважения. Всё та же история, что и привела к расправе над некоторыми офицерскими чинами — начиная со злополучного полковника Шкёва, который отчего-то не мог взять в толк: Охрану Петерберга в сброд превращает не что-нибудь, а именно его собственный ор, зловоние нескончаемых оскорблений и прочие замашки дрессировщика.

Не стой между солдатами и генералами так много этих нечутких дрессировщиков, никакой Твирин бы не понадобился, не материализовался бы из смутных чаяний.

— С вас ответная любезность, — генерал Йорб всмотрелся в постепенно рассеивающуюся заоконную темень. — Я хотел бы перехватить генерала Скворцова, как проснётся, и кое-что ему втолковать, а вас попрошу сделать внушение молодчикам из Второй Охраны, приписанным к Южной части. Мне поступило донесение, будто кто-то из них слишком бойко перенимает наши традиции и уже наловчился резать ружья на продажу в Порт. Могу я на вас рассчитывать?

— Перепродажа оружия Охраны Петерберга недопустима, — скороговоркой постановил Твирин, не в силах сознаться, что сам бы он на себя тут рассчитывать не стал.

Это было оно, второе дыхание недостойных кошмаров: так называемая Вторая Охрана метафорическим вторым кольцом обхватывала шею Твирина, передавливая подсказанные камертоном слова.

Твирин — материализовался из смутных чаяний и пытался, как уж мог, им соответствовать (исподтишка выливая приносимый ему в кабинет алкоголь, о да). Но то были чаянья Охраны Петерберга — настоящих солдат, которых подравняла и привела к относительно общему знаменателю служба. Нет, людьми они были разными, но в разнице их так или иначе проступала общность — проблем, надежд, идеалов.

(Поделись Твирин хоть с кем-нибудь сим тривиальным соображением, ему бы непременно съязвили в ответ: «Охрана Петерберга — и идеалы! Держи карман шире». Он, впрочем, не делился.)

Приставив обрез к голове барона Копчевига, Твирин, забрезживший вдруг за мальчишкой Тимофеем Ивиным, согласился нести бремя именно этих идеалов. А потом Временный Расстрельный Комитет смухлевал и против воли подсунул ему другие.

Сначала речь и вовсе шла о том, чтобы разом призвать в Охрану Петерберга большое количество новых людей, ибо таковы необходимости города. Твирин нелепость отверг: если всякий сможет называться солдатом, прозвание это растеряет свой смысл. Тогда Временный Расстрельный Комитет извернулся, отыскал компромисс — и Твирин со всей ясностью разглядел, до чего же подла природа компромиссов.

Новые люди солдатами не назывались, но всё равно их было столько, что камертон теперь на каждом шагу улавливал разрушительную какофонию. Многим из них казармы были развлечением, этаким таинственным запретным миром, который вдруг взял и отдёрнул занавес. И, конечно, их так и тянуло по мелочи испытывать этот мир на прочность — вместе с тем, кто рискнул его воплотить.

Вот тогда кошмары и стали непобедимыми. Прежде он каждый миг опасался разочаровать солдат, поломать неверной рукой их вымечтанного Твирина, который откуда-то всё знает о солдатских нуждах самого трудноуловимого — экзистенциального — свойства (не ляпнуть бы ненароком такое словцо!) и умудряется их отстаивать перед генералами. Теперь же он ждал, как Твирина начнут по кусочку растаскивать другие. Чужие. Те, которых своими сделать не удалось.

Проклятые водка и бальзам вновь звякнули по нервам бутылочным стеклом — Твирин ведь понимал, чуял, слышал в камертоне, каким надобно быть, чтобы очаровать ни лешего не смыслящую в казарменных проблемах Вторую Охрану. Громким, самоуверенным, со всяким готовым выпить, перекинуться в картишки, поделиться анекдотом, но обязательно щедрым на снисходительные, где-то даже обидные поучения. Повидавшим жизнь со всех мыслимых сторон и чрезвычайно тем возгордившимся.

Понимание — страшная кара, если следовать ему не можешь.

И кошмары сыпались снегом за шиворот: кошмары, что кто-нибудь прознает, как он хмелеет с половины кружки пива, как не держит в уме карточных правил, как выстрелил единственный раз в жизни (и тот в упор), как не ударил никого и вовсе ни разу, как от некоторых анекдотов до сих пор краснеет, как не может похвалиться хоть каким завалящим постельным подвигом — всевозможные стыдные «как» так сразу и не сосчитаешь.

И снова: Гныщевич — трезвенник, Плеть — тавр, даже Андрей, будто бы подходящий казармам, вырос в чрезвычайно состоятельной семье, что уже повод придраться. А последним присоединившийся к Временному Расстрельному Комитету Золотце не снимает бриллиантовых брошей, размахивает кружевными манжетами и, кажется, даже иногда по светской моде подводит глаза. Зато потом подведённые глаза закрывает — и стреляет точно в монетку с совершенно немыслимого расстояния. Вот и весь разговор.

Но Временный Расстрельный Комитет не Твирин. С Твирина спрос куда строже.

Когда они с генералом Йорбом выбрались из казарменных переходов на городскую сторону, колкая хватка мороза всё же чуть приободрила. Изматывающие умствования порочны, поскольку ничего не дают, а только отнимают. За привычку к ним надо в очередной раз поблагодарить дом Ивиных, тесный и скучный. Единственная же известная Твирину микстура от умствований — живая жизнь.

На которую они с генералом Йорбом сейчас имели возможность налюбоваться сполна.

— …Ах, вы меня всё-таки не пропустите? Очаровательно! И к каким именно средствам вы собираетесь прибегнуть? Схватите, повалите в снег? И быть может, отходите сапогом по рёбрам — поговаривают, у вас в Охране Петерберга это самая мягкая из вольностей, кои вы себе разрешаете. Будьте так любезны, дайте ознакомится с полной редакцией меню, в Патриарших палатах его с неподдельным интересом обсудят!

Граф Тепловодищев о приближении Твирина с генералом Йорбом не догадывался, поскольку весь был поглощён тирадой, хоть и опирался при том вальяжно на капот своей прославленной уже «Метели». Тем прославленной, что ему хватило сумасбродства волочиться на ней зимними дорогами прямо от Столицы. Стёкла «Метели» чуть подёрнулись рябью узоров, а значит, в удовольствии многословных препираний граф Тепловодищев себе сегодня не отказывает.

И верно: на этих воротах стоять полагается по двое, но второго постового не видать — наверняка отправился звать на помощь офицерский чин повнушительней. Оставшийся же постовой молчал весь обескураженный, бесконечно несчастный и, к тому же, усталый сверх всякой меры (до сдачи поста всего ничего осталось, ему бы только снять с одеревенелого плеча ружьё, согреться и поскорее уснуть). Постовой был, вероятно, ровесником Твирина и служил в Охране Петерберга первый год, пусть и столь насыщенный, — поперёк всего его силуэта великолепно читался росчерк растерянности.

Чем граф Тепловодищев беззастенчиво забавлялся.

Кровь немедля стукнулась Твирину в висок — и застучала того быстрее, когда он заприметил поодаль злополучную Вторую Охрану, насмешливой вороньей стаей рассевшуюся по каким-то ящикам. Собрались с раннего утра к учениям, а тут такой спектакль?

— Ваше, э-э-э, благородие…

— Сиятельство!

— Ваше сиятельство, никак нельзя ворота отпереть. Всегда так было — и при Городском совете тоже. Без пропускного документа — нельзя, вы уж поверьте.

— Пффф! — только и рассмеялся граф Тепловодищев, но вдруг сменил тон на притворно-медовый: — Милый мальчик, вы хоть раз задумывались, кем установлены эти ваши драгоценные порядки? Всё, чему вы здесь следуете и не следуете, сформулировано Четвёртым Патриархатом. И как действительный член оного, я вам ещё раз советую меня пропустить.

— Если оно так, если вам в самом деле можно, то сходите уж, ваше бла… сиятельство, за бумагой, — взмолился постовой. — Подпишите у Комитета — и езжайте себе. А я наши порядки нарушать не могу. И не хочу, — без вызова, но на удивление твёрдо прибавил он.

— Ах вот как. Вы, милый мальчик, в плену трагического неразумения иерархии: рядом с Четвёртым Патриархатом все ваши комитеты, генералы и так далее — пшик.

— Ваше сиятельство…

— Опять спорить изволите? До чего же вы меня утомили! Ну что ж, как вам будет угодно, — граф Тепловодищев стряхнул себя вместе с вальяжностью с капота «Метели». — Поскольку членство в Четвёртом Патриархате превосходит всякий другой чин, тем паче ваш собственный, — выплюнул он с невероятным презрением, — я мог бы вас разжаловать. Но вас ведь и не разжалуешь особенно, вы и так рядовой, а потому, милый мальчик, я вас попросту увольняю со службы. Без права восстановления.

И тут граф Тепловодищев рванул с постового погон.

Твирин с генералом Йорбом как раз подошли достаточно близко, чтобы слышать, как хрипя расставались с плотной шерстью зимней шинели металлические скобы.

Камертон вторил им столь мощно, что Твирин сам не успел понять, когда это он перехватил руку в изящной перчатке.

— Дрянь, — вылетело следом. — Вы дрянь и дешёвка, граф, раз прибегаете к столь лакейским методам утвердить своё превосходство.

— Какая приятная встреча, — чуть оторопело усмехнулся граф Тепловодищев и скосил глаза на перехваченное запястье: — А вот и знаменитое петербержское рукоприкладство! О неподобающих выражениях мы с вами побесе…

— Заткните рот, — приказал камертон внутри Твирина и обратился теперь к побелевшему постовому: — Благодарю за безупречное несение службы.

Тот вздрогнул, смущаясь сверзившегося в снег за погоном ружья, но вернуть его на плечо не решался — так и стоял навытяжку, будто обледенев.

А вокруг ворот набился уже целый зрительный зал: вернулся, по всей видимости, второй постовой с подмогой, подтянулись случайные патрули, как раз отправлявшиеся в утренний обход, вспорхнуло с ящиков ехидное вороньё Второй Охраны, выглянул на шум граф Асматов-младший.

Камертон настаивал, что целый зрительный зал заслуживает более впечатляющего финального аккорда.

— Генерал, — тем временем проворковал граф Тепловодищев Йорбу, — ну вы-то уважаемый человек, в годах, в Городском совете числились! Вы-то не можете не сознавать, что это уже выходит за все мыслимые рамки…

— Пока что за рамки норовили выйти вы и только вы, — равнодушно возразил генерал Йорб. — Насколько мне известно, разрешения покидать территорию казарм вам никто не давал. Даже если вы всего лишь надумали от скуки прогулять своё авто по ближайшим сугробам.

— А мы ведь с вами в одной лодке, генерал. Если тут и членам Четвёртого Патриархата указывают, что можно, а что нельзя, то уж какого-то там генерала тем более заткнут за пояс. Запрут в четырёх стенах и велят с восторгом принять оный поворот судьбы.

— Всё это уже говорили до вас, — заметил генерал Йорб.

— Вот как? Значит, пора признать, что Петерберг погиб задолго до расправы над Городским советом, — театрально продекламировал граф Тепловодищев. — Раз тут умудрялись дослужиться до генеральских погон такие ничтожества!

Воронья стая Второй Охраны встретила этот выпад, присвистнув. Пара каких-то гнилых душонок осмелилась даже на аплодисменты.

А камертон ведь предупреждал.

— До чего же неровно вы дышите к нашим погонам, — процедил Твирин. — Потому что можете их срывать? Потому что в Патриарших палатах кто-то когда-то — задолго до вас — принимал наш устав? Что за нелепый ход мысли. — Запястье графа Тепловодищева он наконец выпустил. — Вы попрекали постового неразумением иерархии, но если у кого и есть с ней трудности, так это у вас. Давайте мы вас от них избавим, — освободившейся рукой Твирин ухватился за погон на собственной, полученной в обход устава шинели. — Охрана Петерберга более ни в коей мере не подчиняется Четвёртому Патриархату. Так понятней? — швырнул он бессмысленный труп погона графу Тепловодищеву в лицо.

Хорошо было хотя бы то, что воронья стая притихла. Хотят быть и сами Охраной Петерберга? Пусть мотают на ус.

Сквозь обрушившееся на Твирина молчание зрительного зала пробился вдруг хрип скоб, расстающихся с плотной шерстью. И ещё один. И ещё.

Ещё, ещё.

Только тогда он и позволил себе не натягиваться дальше струной, повинуясь камертону: нота найдена. Принята, понята, и оркестр её подхватил.

Потому что никакой это, конечно, не зрительный зал, если в нём готовы срывать погоны.

— О идиллия! — закатил глаза граф Тепловодищев. — Прошу простить меня, господа, за некоторую стилистическую неуместность моего замечания… Но я всего лишь спешу вам напомнить, что вас ожидают трудности, если я не получу официальных извинений. Трудности стратегического характера. Это я о том, что не видать вам с такими замашками достаточного количества подписей членов Четвёртого Патриархата под прошениями Революционного Комитета. Запамятовали уже? Налоги, поправки, диалог со Столицей, чиновничьи кресла по всей земле росской для лиц, отслуживших в Охране Петерберга… Как обидно будет лишиться столь блистательной перспективы из-за недоразумения с одним бестолковым постовым!

Твирин медленно, до самого дна лёгких выдохнул, будто бы курил сейчас папиросу.

Раз нота найдена, сфальшивить не получится. Как бы ни просил о том здравый смысл, туманный политический расчёт и всё остальное, что обыкновенно и мешает людям без камертона слышать момент.

— Сколько раз за сегодня вы уже оскорбили солдата Охраны Петерберга и — прямо или косвенно — саму Охрану Петерберга? Вы сознаёте, что не оставили нам выбора? Диалог и количество подписей того не стоят.

— Ах, так вы ещё и смеете утверждать, будто оскорблены больше моего? И что, сами собираетесь требовать сатисфакции? Бросьте, это смешно.

— Отнюдь. Тот факт, что вам — смешно, развеивает все сомнения относительно полагающейся вам меры наказания.

Граф Тепловодищев фыркнул и поискал было очередную театральную позу, но стоило Твирину наклониться к ружью — тому самому, что полетело в снег вслед за погоном постового, — как вся капризная его наигранность пошла трещинами, съёжилась вмиг горящей бумагой.

— Вы не станете этого делать, — неожиданно сипло пролепетал он. — Чепуха, какая чепуха! Конечно, не станете — члены Четвёртого Патриархата нужны Революционному Комитету, у нас переговоры, мы почти пришли к согласию по ключевым пунктам, мы только вчера отправили молодому Ройшу наши принципиальные уточнения к его законопроекту, у нас назначена встреча…

— Да, я слышал об этом, — бросил Твирин, отряхивая ружьё.

Хэр Ройш, законопроект, переговоры, дальнейшая роль Петерберга во внешней и внутренней политике Росской Конфедерации — всё это правда, но правда рассудка, а не чутья. Не будет у Петерберга никаких ролей, если благодушно извинить сейчас плевок в лицо петербержской армии. Самим солдатам ещё можно попытаться что-то объяснить, но уж вороньё Второй Охраны непременно разнесёт по городу сплетню, как новая власть платит честью своих подчинённых за дипломатические выгоды.

— Перестаньте ломать комедию, господин Твирин, а то я уже начинаю вас страшиться! Давайте же пройдём в какое-нибудь более располагающее к беседам место и всерьёз обсудим сей досадный инцидент, я уверен, мы могли бы…

— Могли бы. Но не станем. Сорвав погон с солдата Охраны Петерберга, вы переступили черту, за которой беседам места нет.

— Нет, постойте… Подождите, одумайтесь… Не намереваетесь же вы в самом деле…

Но — под оглушительный звон камертона — Твирин протянул постовому ружьё.

Глава 59. Быть может, пора остановиться

— Как едко высказался насчёт всех подобных случаев совокупный народный ум, слышит звон, да не знает, каков наносимый урон, — вольно обошёлся с народным умом граф и припал улыбкой к мундштуку.

Веня потянулся и, поразмыслив, всё-таки забрался на софу с ногами. Ранним утром простительно.

— И что же сделал с ним хэр Ройш?

— О, хэр Ройш, душа моя, вздёрнул на него брови, — граф нескрываемо веселился. — Столь курьёзного изумления на его лице мне ранее наблюдать не доводилось.

— Для нашего знатока светских сплетен оказалось неожиданностью неистовство графа Ипчикова в стремлении выдать замуж свою Вишеньку? Что же он так оплошал!

— Стремление воистину легендарное, но не теперь же.

— Как раз наоборот, именно теперь, — с притворной серьёзностью воздел перст Веня. — Граф Ипчиков, как настоящий патриот, готов навязать революции всё лучшее, чем он владеет! Правда, по моему скромному мнению, патриотизм и революционность его бесспорно яростны, но пока что драматически невинны. Пора бы ознакомиться с идеологической доктриной и отбросить наконец предрассудки. Вы, хэр Ройш — куда это годится? Хочет состоять в родстве с революцией, пусть предлагает Вишеньку Гныщевичу!

Граф негромко рассмеялся, и в том было столько беспечности, что Веня почуял, как с концами теряет чувство реальности. Ведь «не теперь же»: теперь революция, переворот, захват власти леший знает кем в портовом, торговом, близком к Европам Петерберге — не время для расслабленной болтовни ни о чём за чашкой чая! Настоящего, индокитайского, шелковистого. Но с приездом столичных делегатов жизнь упрямо свернула в уютную колею самого оптимистического и безмятежного ожидания. О нет, занятий у Революционного комитета было предостаточно, однако занятия эти будто излечились от лихорадки первых недель самостоятельного Петерберга, когда любая трудность была в новинку и потому требовала невероятных душевных, умственных и физических вложений. Это называется «всё шло своим чередом», и оный черёд допускал расслабленную болтовню и шелковистый чай.

Которое уж утро Веня сам спускался в малую гостиную, чтобы застать графа за нацеленным на пробуждение чтением и отвлечь той самой болтовнёй. В конце концов, не желай граф отвлечений, велел бы подавать ему чай в кабинет, а то и в спальню.

Привычная тишь Усадеб по утрам наполнялась покалывающим сонным теплом, нарочито простая индокитайская керамика шершаво укладывалась в ладони, бережный свет одной только лампы для чтения не соревновался с неспешной зимней зарёй — одним словом, благолепие.

Завораживающее и тошнотворное.

Ничто не может быть дряннее, пошлее быта — пусть даже шикарного и утончённого, баснословно дорогого и наполненного куртуазнейшими беседами, но всё равно быта. И в то же время — ничто не может быть заманчивей.

— Как же вы жестоки, душа моя! Сжальтесь над графом Ипчиковым, не приговаривайте его к господину Гныщевичу. Граф Ипчиков любит своё резиновое производство, он вряд ли захочет обменять его даже на счастье Вишеньки.

— О резиновом-то производстве я и не подумал. Действительно, оно бы так пригодилось автомобилестроительному заводу! Граф, признайте: это идеальная партия.

— Вы так усмехаетесь, будто я протестую из каких-то оскорбительных соображений, — сам с чрезвычайным лукавством склонил голову граф. — Я высочайшего мнения о господине Гныщевиче! Он вон и петербержским наместником уже успел побывать. Если это и мезальянс, то как раз таки благодаря Вишеньке. Давайте дождёмся открытия границ и женим господина Гныщевича на одной из европейских принцесс.

— Одной не хватит, — нахмурился Веня, и они рассмеялись уже вместе.

Дряннее, пошлее — и заманчивей.

Что-то неуловимо размягчается внутри от злосчастного утреннего чайного ритуала. Это размягчение вредно и ненужно, и всякий раз Веня клялся себе, что с него хватит, больше никогда, что за обывательщина, как можно покупаться на такую дурацкую мелочь?

И всякий раз просыпался ровнёхонько к тому времени, когда граф в малой гостиной приводил свой ум в порядок перед дневными делами. Будто в теле поселились точнейшие часы.

— Раз мы коснулись неожиданных фигур в роли петербержских наместников, позвольте поделиться с вами одним соображением…

— Граф, а как всё-таки вы сами избавились от бремени Вишеньки? — перебил Веня. — Граф Ипчиков не стал бы свататься к хэру Ройшу, будь у него по-прежнему призрак надежды на вас.

— Пусть это останется моей дипломатической тайной, — отмахнулся граф.

— Не даю вам своего согласия.

— Вы вьёте из меня верёвки. А я, меж тем, хотел обсудить с вами занимательнейший законодательный курьёз. Воля ваша, тайна будет раскрыта, но дайте же мне набраться мужества, а пока — курьёз, — граф столь комично изобразил мольбу, что Веня вынужден был ответить великодушным кивком. — Благодарю вас. Так вот: я изучил на досуге кое-какие архивные документы, и мне открылось немыслимое. Как известно, многоуважаемый господин основатель Академии год пробыл в должности петербержского наместника. Совершенно, разумеется, незаконно — поскольку назначили его в непростой ситуации фактически сами горожане, а никак не высочайший европейский указ. Да и гражданством он на тот момент давно обладал росским и только росским. И это не говоря уж о том, что человека его сомнительной биографии Европейское Союзное правительство попросту никогда бы не стало рассматривать в качестве кандидата. Фантастический год наместничества Йыхи Йихина помнят в первую очередь по водопроводу, крематорию, реорганизации Порта, новым нормам пропускного режима и сокращением числа европейских храмов до, собственно, одного-единственного прихода в Гостиницах. Но вчера ночью я докопался до совсем уж удивительного штриха.

— Не надейтесь, что я забуду про Вишеньку, но продолжайте же, — и вовсе растянулся по софе Веня, сознательно составляя контраст безукоризненной осанке графа, уместной скорее на приёме, нежели в собственном доме ранним утром.

— Вы когда-нибудь задавались вопросом, как так вышло, что Петерберг не имеет непосредственного и официального представительства в Четвёртом Патриархате? Да, аристократы родом из Петерберга в Патриарших палатах встречаются, но статусом представителя ни один из них не обладает, хотя для прочих росских городов это в порядке вещей, — граф извлёк из портсигара следующую папиросу. — Представьте себе: именно в год наместничества Йыхи Йихина эта норма пересматривались — ничего серьёзного, Четвёртый Патриархат хотел всего лишь законодательно зафиксировать некоторые естественно сложившиеся, скажем так, традиции выбора сих представителей. Нюансы, нюансы. И вдруг в эти нюансы ворвался Йыха Йихин, действующий петербержский наместник — и умудрился добиться для нас полной отмены представительства. С первого взгляда — глупость, вредительство и понижение Петерберга в иерархии до ступени, на которой находятся совсем небольшие городки вроде нашего Ыберга или Супкова. Но если взглянуть на проблему пристальней, с точки зрения реальных процессов, протекающих в Патриарших палатах, выяснится, что то был ход чрезвычайно полезный.

— Всякий представитель после нескольких месяцев в Столице становится ангажированным и излишне открывается для давления со стороны остальных членов Четвёртого Патриархата? И таким образом, вместо разумного противостояния политике центра в интересах своего города, наоборот, к ней присоединяется?

— Увы, вы совершенно правы, чаще всего так оно и бывает. Йыха Йихин же усложнил нам бюрократию общения с Четвёртым Патриархатом — все обсуждения с тех пор велись не с представителем, а с Городским советом и наместником, что требует нескончаемой переписки, поездок и прочих проволочек. Но парадокс в том, что Петерберг по крупному счёту от того только выиграл. Мы ведь на самом деле не городок вроде Ыберга, спорные вопросы возникают регулярно, но в итоге решались они на выгодных для нас условиях, — задумчиво затянулся граф и через паузу добавил со смехом в глазах: — К тому же, будь у Петерберга представитель в Четвёртом Патриархате, вся наша теперешняя история сложилась бы совсем иначе. Представитель помчался бы с инспекцией, как только появились первые тревожные слухи.

— Возблагодарим же Йыху Йихина за нашу счастливую революционную юность! — поднял Веня шершавую индокитайскую чашку; немного странно благодарить изобретателя оскопизма, но до чего не дойдёшь в минуту душевной слабости. — Однако Вишенька, граф, Вишенька.

Граф поднялся с кресла и маятником шатнулся к окну, но тут из-за двери раздались шаги, не узнать которые, к несчастью, решительно невозможно.

— Ваше сиятельство! Кончайте чаёвничать, конец света прочаёвничаете! — заголосил, не успев войти, старый лакей Клист. — Послание вам. С казарм, солдатик принёс — весь конверт пóтом полил, как бежал. Комитет этот ваш пишет смертоубийственный, вы уж уважьте кровопийцев — сейчас читайте. Они вас вроде в казармы зовут. В такую-то рань, ну точно кровопийцы.

У Вени от самой короткой встречи с этим лакеем начинала раскалываться голова. Попросить, что ли, графа всё-таки вышвырнуть его из дома? Граф к лакею питает необъяснимую приязнь, а потому сцена выйдет прелюбопытная. Да, пожалуй, непременно следует нарваться на прелюбопытную сцену.

Граф же, наскоро пробежав глазами по строчкам, явил выражение величайшей озадаченности и щедро посыпал пеплом с папиросы редчайшего дерева паркет.

— Душа моя, мне, увы, придётся прервать нашу беседу. Твирин только что расстрелял графа Тепловодищева.

— Ну! — удовлетворённо крякнул лакей. — Говорю ж, кровопийцы — они и есть кровопийцы.

Веня приложил немалое волевое усилие, чтобы не запустить в него шершавой индокитайской чашкой.

А за оградой опустевшего особняка, кажется, Славецких дети запускали друг в друга снежки (Веня, конечно, упросил графа подождать, пока он соберётся; негоже прогуливать встречу по столь громкому поводу — тем более что Веню на неё никто не звал). Да, дети, снежки, стылый и гулкий дом, сад, непривычный к запорошенности своих аккуратных дорожек, — скоро здесь простучит сапогами патруль и разгонит голодранцев, но до того особняк, кажется, Славецких ещё поживёт странной, приснившейся, выдуманной жизнью. Если бы за сюжет о революции взялся художник, ему стоило бы показать с высокой точки просторный, не смазывающийся до самого горизонта пейзаж и до самого же горизонта населить его крохотными фигурками, соединёнными в карикатурно доходчивые сценки. Дети дворовой городской породы — прокравшиеся мимо патрулей в сад к расстрелянным хозяевам прежнего мира, чтобы поваляться в сугробах, — обязательно попали бы на такую картину.

Зрители исторических полотен ведь нуждаются в лобовых высказываниях.

Веня скривился в ответ на собственные раздумья и ускорил шаг. Граф был рассеян (что отнюдь не ново), граф был хмур (а вот это почти невиданное зрелище). Оставалось только покривиться теперь на графа: до чего же на одно лицо все «серьёзные люди». Эта озабоченность, этот нервический анализ, это душное напряжение мысли! Мерещилось, будто граф — вопреки своим верфям и контрактам — не из них. Как же. Когда мерещится, плеваться надо.

Что за глупое свойство души — при всяком удобном случае надеяться, будто из правил бывают исключения? Будто именно тебе повезёт исключение обнаружить.

— Невероятно огорчительная погода, — заявил хмурый граф. — С такой погодой ни за что не дождёшься возможности оказаться на катке. А как бы хотелось.

Пристыженный Веня спрятал взгляд. Воистину — плеваться, когда мерещится.

Конторский район на картине неведомого художника просыпался рано, крошечными фигурками волочился к бирже, заранее перелаиваясь за самый сочный кусок тяжелого труда. Впрочем, здешний лай с революцией словно даже добрее стал: сменить одну рутину на другую — тоже обновление, особенно на первых порах. По Старшему же району разлилась осторожная лень — прежде тут кипела показательная суета, вдохновляемая соседством с Городским советом. Последний чернорабочий на променад по Старшему району натягивал свой лучший, наименее затёртый зипун, а теперь всё чаще старым правилом пренебрегал — памятникам-то лучший зипун без надобности. А что нынче Старший район, как не свалка памятников свержению власти? Тут расстреливали, там вели на расстрел, а во-он там вывозили уже на тележке.

Веня покосился на отражение в одном из уцелевших окон «Петербержской ресторации» — в нечаянных отражениях есть своя правда беспристрастности. Сегодня она без всякой жалости голосила о безымянных пока изменениях, помыслить которые в себе — ещё полгода назад — у Вени никак не хватило бы воображения.

И снова пошлость, какая же пошлость.

Полгода назад скучать в «Петербержской ресторации» Вене доводилось с известной регулярностью — некоторые гости достаточно смелы, чтобы возжелать показаться с оскопистом и за пределами салона. Чаще, конечно, иностранцы, которые валом валят в Петерберг за диковинной по их меркам свободой. Те, у кого хватало средств на салон, «Петербержскую ресторацию» почитали самым подходящим для себя заведением: строжайший отсев не соответствующих белоснежным скатертям посетителей способствовал тому изрядно. Этот род скуки Вене всегда приходился по нраву: за белоснежными скатертями то и дело попадались те из гостей, у кого пороху не скрывать свои походы в салон не хватало. До чего же сладко было разглядывать опасливое напряжение их спин и ловить вдруг растерявшие точность движения. Трусость — худший сорт лжи.

В солнечном начале сентября один гость из иностранцев — спустя ещё месяц он попался облаве в числе зрителей портовых боёв; сколь предсказуемый круг интересов! — так вот, гость этот привёл Веню в «Петербержскую ресторацию», но столкнулся там с главой наместнического корпуса и, многословно посокрушавшись, отправился прямиком к наместнику, приёма у которого давно ожидал. Веня же хотел до неотвратимого возвращения в салон выкурить пару папирос — и так завязалось их знакомство с графом.

Бесконечная история пошлости, стыдно даже вспоминать: хозяин салона, разрешавший табак только при гостях, спичек (и тем паче — зажигалок, вещиц дорогих и индивидуальных) не дозволял. Оставшись в «Петербержской ресторации» без гостя, Веня в который уж раз ощутил себя мелко, походя оплёванным. Обратиться за огнём к официанту означало бы обречь себя на предложение отведать того и этого, что тоже исподволь подтачивает нервы. С графом же обедал о верфях как раз один трусливый гость, и пренебречь его бегающими глазами было бы слишком благородно для тогдашнего Вениного настроя.

А граф… О, граф повёл себя так, как всегда и ведёт себя граф. Ни за что не уразуметь, в каком направлении текут его мысли, когда он с нездешней улыбкой создаёт вокруг себя самые возмутительные ситуации. На фоне благообразных трусов и восторженно-завистливых путешественников к свободе граф, конечно, смотрелся более чем выигрышно.

Впрочем, и без фона тоже.

Это кошмарное признание, но бывают ли на свете признания, не содержащие в себе доли кошмара?

Уже у бурых по-кровяному казарменных стен графа и Веню догнал Плеть, этот дотошный копатель кошмаров. Зыркнул пристально, явственно выдумал там себе очередной мираж, но заговорил, разумеется, о главной сегодняшней вести.

— Одно утешает: в казармах довол’ны, будто праздник какой. Важност’ свою чувствуют, раз за оскорбление одного их брата такую персону из Патриарших палат не пожалели.

— И отчего натура человеческая не умеет обходиться вовсе без оскорблений? — поёжился граф.

— Оттого, что бол’шинству людей дорога собственная ценност’, — чрезвычайно серьёзно взялся отвечать на риторический вздох Плеть. — И это само по себе не так и дурно. Человек, который с собственной ценност’ю не в ладах, — ненадёжная для других опора.

Веня не удержался:

— Действительно, кто бы мог соревноваться в надёжности с покойным графом Тепловодищевым, ценность свою сознававшим твёрдо до оторопи!

— Хот’ мы и разделили с покойным графом пут’ до Петерберга, я бы не брался оголтело судит’ о нём.

— Вы не возьмётесь, а я возьмусь, — поморщился Веня. — Пару лет назад имел несчастье налюбоваться.

Плеть на это только опять посверлил глазищами отнюдь не покойного графа. Пусть себе сверлит, всё равно не доберётся до нутра. Неисполнимая это задача.

Встречу назначили в Северной части, а значит, в кабинете, который откусил себе Гныщевич. Веня ожидал там бестолковых роскошеств, но ошибся: обстановка была самая скромная и деловитая, только напротив входа красовалась вычурная маска (наверняка из коллекции За’Бэя), а стол что только не прогибался под тяжестью стыда за совершенно гныщевичевское пресс-папье. Золочёный — а то и золотой — рычащий лев над трупом какой-то неудачливой шипастой твари. Хоть плачь, хоть плачь.

— …Вы шутите? Нет, вы шутите?! Он умудрился ещё и остальным делегатам наговорить этой чепухи про честь? Прямо вместе с официальным объявлением о состоявшемся расстреле? — заламывал руки Золотце.

Хэр Ройш, Гныщевич и Мальвин созерцали его припадок с непозволительным терпением.

— Граф! — Золотце обернулся, взметнув манжетами и кудряшками. — Всё погибло, граф!

— Пока что — только граф Тепловодищев, — осадил его Веня. — У вас, господин Золотце, каждые два дня всё погибает. Не пора ли остепениться?

Золотце, конечно, мигом вскипел.

— А вас, Веня, разве сюда приглашали? У нас, как видите, не светский приём и не попойка, мы сейчас не в силах выслушивать всякого, кто имеет суждение.

Вене подумалось, что Золотце и старый лакей Клист — при всей разнице между ними — не терпят его на диво одинаково. Поскольку, помимо разницы, наличествует у них и одно очевидное сходство.

— Мой друг, вы перенервничали, — ласково, но категорично вмешался граф. — Это понятно и простительно, но давайте же не будем усугублять наше печальное положение распрями.

— Vous croyez aux miracles, граф. Думаете, мы тут заняты хоть чем-то кроме распрей? — ухмыльнулся Гныщевич. Он единственный не демонстрировал особенной озабоченности.

— Ещё бы, — Золотце напыжился. — Вот господин Мальвин, например, в целом одобряет выходку Твирина.

— Да и я не то чтобы осуждаю, — так и не стряхнул с себя иронию Гныщевич. — Вот уж кого-кого, а Тепловодищева я бы и сам с превеликим удовольствием расстрелял. Кто бы знал, до чего непросто было всю дорогу от Столицы сдерживаться, чтобы не надавать ему по шеям за издевательство над «Метелью»! Трогался ведь, не прогревшись толком, и оси у него…

— Спасибо, нам в деталях известно ваше компетентное мнение, — огрызнулся Золотце. — Если уж вообще низводить это обсуждение до декларации личных отношений, должен вам заметить, что я, например, даже питал к графу Тепловодищеву некоторую приязнь. Иррационального толка. И вероятно, подниму за него бокал сегодня вечером. А вы, господин Гныщевич, можете реквизировать осиротевшую «Метель», ежели это залечит ваши душевные раны. Но к решению наших подлинных проблем так не приблизишься!

— Нашими проблемами могли стать и бунты в казармах, — отчеканил Мальвин, разглядывая заоконные дали.

— А могли не стать! — Золотце безуспешно поискал во владениях Гныщевича чем бы наполнить бокал ещё до вечера. — С чего вы взяли, что капризы графа Тепловодищева, не будь они наказаны расстрелом, имели бы хоть какие-то отрицательные последствия?

— Здесь я всецело полагаюсь на Твирина, — пожал Мальвин монументальными плечами. — Он, вне всякого сомнения, не идеал и способен допускать ошибки, но не в том, что касается казарменных настроений. Значит, у него была причина поступить так, как он поступил.

— Вы верите, будто в этой голове когда-нибудь гостили причины? Мне бы ваш оптимизм. Вам не кажется, что ваша лояльность Твирину…

— Господа, — помешал Золотцу исходить гневом хэр Ройш, — господа, мы тратим время. Вы сами только что на это указывали, господин Золотце, так будьте последовательны. Вне зависимости от наших субъективных оценок, расстрел крайне заметного члена Четвёртого Патриархата — свершившийся факт. И работать нам предстоит именно с ним.

— Сколько же у нас расстрелов, — пробормотал граф, — стороннему наблюдателю могло бы показаться, что мы одними лишь расстрелами и занимается.

— La note juste! Пора уже разнообразить подход: вешать, рубить головы, забивать розгами, четвертовать, в конце концов, — веселился Гныщевич.

Граф прикрыл глаза — кровожадности в нём не хватало даже на подобные шутки. А Веня ощутил вдруг какой-то нерасчленимый ещё азарт. Просто завозилось нечто внутри, защекотало предчувствием.

— Граф, я хотел бы сразу прояснить, — хэр Ройш проигнорировал досужую трескотню, — что настоял на вашем спешном появлении здесь с прицелом на дипломатию. Ваш статус и ваша репутация позволяет вам вести с господами делегатами именно тот диалог, который им по формальным критериям наиболее приятен. А потому я был бы чрезвычайно благодарен вам, если бы по завершении нашей беседы вы нашли время на господ делегатов.

— Одна беда, — ядовито заметил Золотце, — до того нам придётся понять, что всё-таки им говорить.

— Придётся, — кивнул хэр Ройш, и в кивке этом проступила неожиданная, не сочетающаяся с его обыкновенным хладнокровием нервозность. И на хэра Ройша нашлась управа?

— Говорит’ с делегатами будет нелегко, — Плеть прошёлся до гныщевичевского стола, будто хотел удостовериться, что всё на месте. — Господа Мал’вин и Твирин уже с ними встречалис’ — чтобы сообщит’ новост’. Я тоже захотел взглянут’ кое-кому из них в глаза и готов утверждат’, что доверие делегатов мы потеряли бесповоротно.

— Так ли уж бесповоротно, — не справился хэр Ройш с вопросительной интонацией.

— Бесповоротно и окончател’но. Молодой граф Асматов наблюдал сцену почти целиком и сделал свои выводы.

— Quel dommage! Молодой Асматов сам по себе весит не так и много, но он в делегации был главным нашим поклонником. Сменив преференции, il fera fureur среди своих старших и тем гордящихся коллег. А следовательно, — не постеснялся улыбки Гныщевич, — и с коллегами нам церемониться уже ни к чему.

— Предлагаете сделать их в полном смысле арестантами? — уточнил Мальвин. — Это разумно с точки зрения нашего бытового удобства, но вы ведь понимаете, что тут сложно не усмотреть однозначный жест в адрес всего Четвёртого Патриархата?

— Жест, говорите? Pourquoi pas. Мы жили всё это время без патриаршего благословения — и жили прекрасно. Да, вероятно, благословение открыло бы нам доселе невиданные перспективы, но, быть может, пора остановиться? Заметьте, это говорю я — не кто-нибудь! Поиск выгод не может продолжаться aux siècles des siècles, иначе некогда будет пожинать плоды. Переоборудование предприятий почти закончено, мы и без него доказали, что можем продержаться самостоятельно. Петерберг — наш.

— Вы так думаете? — брезгливо переспросил хэр Ройш, будто обходил лужу в новых ботинках. — Спешу вас разочаровать. Половина наших экономических нововведений по природе своей временна и имеет довольно чёткие границы применимости. Не верите мне, послушайте господина Приблева — он, кажется, заслужил ваше уважение. Но ужас сложившейся ситуации в том, что с посылом вашим я всё равно вынужден согласиться. Нам ничего не остаётся, кроме как готовиться к продлению самостоятельного существования, — последние слова прозвучали совсем уж угасшим шёпотом.

— C’est magnifique!

— Нет, это более чем печально.

Хэр Ройш и Гныщевич одарили друг друга самыми скептичными усмешками: о чём, мол, говорить с этим человеком! Содержательная симметрия при столь карикатурной разнице исполнения привносила в эту картину излишнее, близкое к дурновкусию совершенство.

— Вы оба считаете перья пока не пойманного павлина, — заключил вдруг граф. — Чтобы сокрушаться или радоваться петербержской будущности после реакции Четвёртого Патриархата на расстрел графа Тепловодищева, необходимо для начала предоставить ему повод для реакции. А уж в том, как мы это сделаем, ограничены мы исключительно нашим остроумием.

— Мы могли бы отправить кого-то из делегатов обратно, — призадумался Мальвин.

— И дат’ ему свободу изложит’ в Патриарших палатах собственное мнение о Петерберге вообще и конкретно об обстоятел’ствах расстрела? — покачал головой Плеть. — Это честно, но разве мы сейчас ищем честности?

— Умеете же вы прямо поставить вопрос! — воспрянул Золотце. — А что, если… Если мы из любви к разнообразию поведём себя честно сверх всякой меры и публично признаем вину за виновником? Революционный Комитет ведь не санкционировал расстрел графа Тепловодищева, это твиринский произвол — и ответственность тут всецело ложится на Твирина.

— В том случае, если мы её положим, — прошуршал по-прежнему подавленный хэр Ройш. А может, «подавленный» и неудачное слово. Хэр Ройш сомневался, дрожал стрелкой пришедшего в негодность компаса, он весь был само колебание.

Зато твёрдостью позиции мог похвастаться Мальвин:

— Вы говорите ерунду, Жорж. Да, Революционный Комитет не санкционировал расстрел, но, хочу вам напомнить, Твирин и не причисляет себя к Революционному Комитету. Твирин — глава Временного Расстрельного Комитета.

— Хэр Ройш не дал нам побеседовать о вашей сказочной лояльности, о чём я изрядно сожалею.

— Жорж, никакой проблемы лояльности не стоит. Существует документ, регламентирующий деятельность Временного Расстрельного Комитета. Вы с ним, между прочим, ознакомлены. Увы, его составили и подписали во время вашего пребывания в Столице — и вы, к сожалению, не могли внести в него свой вклад. Так или иначе, в соответствии с оным документом, глава Временного Расстрельного Комитета имеет право не согласовывать свои решения с кем бы то ни было ещё.

— Как любопытно. И с чего бы это такой пункт попал в ваш злосчастный документ? — Золотце нарочито закатил глаза. — Не потому ли, что глава Временного Расстрельного Комитета попросту неуправляем, а ваше, господин Мальвин, неравнодушное к бюрократии сердце не успокоилось бы, не формализуй вы сей факт как можно скорее?

Веня прыснул. Сколь бы натянутыми ни были их отношения с Золотцем, во владении искусством уязвлять тому не откажешь.

— Мы все ценим вашу помощь со стрелковой подготовкой Второй Охраны, — скрипнул челюстями Мальвин, — однако же вам следует иметь в виду, что фантазия выставить Твирина единолично виновным в глазах Четвёртого Патриархата ведёт в тупик.

— Нет смысла объявлят’ расстрел случайност’ю, — поддержал его Плеть. — Как сказал всё тот же молодой граф Асматов, если мы допускаем случайности такого рода и масштаба, мы недостойны называт’ся петербержской власт’ю. Думаю, в этом вопросе остал’ной Четвёртый Патриархат будет с ним полност’ю согласен.

— Но ирония в том, что мы как раз таки допускаем! Случайности именно такого рода и масштаба, — возмущённо выдохнул Золотце.

— И хотим в лоб поведат’ об этом Четвёртому Патриархату?

Золотце прикусил язычок. Наверняка каждый вечер твердит себе, что неограниченная власть Твирина творить вокруг себя хаос вовсе, вот ни капельки не на его совести — он-то укатил в Столицу и на установление внутренней иерархии никак не влиял. Блажен, кто сочинил себе оправдание.

Сам Веня феноменом Твирина от души развлекался. Возражений против хаоса у него не имелось — даже, пожалуй, наоборот. Но чистоту удовольствия портило понимание, что этот вихрь дёргает за ниточки стеснительный мальчик, чьим главным страхом ещё недавно было показаться своим новым приятелям нелепым и неуместным. В литературе от феномена Твирина крови полагалось бы стынуть, а дыханию — восхищённо замирать, но реальность предлагала тем, кто успел познакомиться ещё с Тимой Ивиным, лишь широкий спектр сомнений и опасений за прочность его теперешней позиции.

— Потрудитесь уяснить себе, — продолжал кипеть на медленном огне Мальвин, — что без Твирина бесспорной поддержки Охраны Петерберга мы лишимся. А ваше предложение, если доводить его до логического финала, подразумевает, в частности, требование Четвёртого Патриархата выдать им Твирина как преступника. Даже оставляя в стороне вопросы морали — мы не вправе обменивать Твирина на благосклонность Столицы. Наше ключевое преимущество — Охрана Петерберга. Своими руками сдав Твирина, мы это преимущество тотчас потеряем.

— Своими, да, — азартно подскочил Золотце. — А ведь он у нас герой романов! Давайте убедим его раскаяться в содеянном и сдаться по собственной воле. Тогда я первый о нём возрыдаю.

— Исключено, — Мальвин посмотрел на Золотце едва ли не со злобой. — Сколько ещё раз я должен повторить: нет Твирина — нет Охраны Петерберга? Очнитесь, Жорж. Временный Расстрельный Комитет ни при каких условиях не станет перекладывать ответственность за расстрел графа Тепловодищева на Твирина. А при необходимости — разделит её.

— Ах вот оно как! Вы знаете, господа, меня уже мутит от этой слепой лояльности. Твирин — глава Временного Расстрельного Комитета, Временный Расстрельный Комитет будет предан Твирину до гробовой доски, что бы тот ни выкидывал, Временный Расстрельный Комитет ко дну отправится вместе с Твириным, не попытавшись выплыть и тем бесчестно спасти свои шкуры. Замечательно, волшебно, трогательно до обморока! Боюсь, правда, что совершенно не про меня. А потому, господа, выйду-ка к всеобщему удовлетворению из Временного Расстрельного Комитета. Чтобы не портить сюжет.

— Жорж!

— Что, господин Мальвин? Я неверно интерпретировал ваши высокие речи? Если нет, сделайте, пожалуйста, шаг в сторону — у вас за спиной моё пальто.

— Господин Золотце, — хэр Ройш каким-то отроческим движением вжал голову в плечи, — выходя из Временного Расстрельного Комитета, вы не обязаны заодно выходить и из этого кабинета.

— Премного благодарен, но я предпочту разговорам свежий воздух. Ни единое моё слово здесь услышано не было, а потому я считаю бессмысленным своё дальнейшее присутствие. Делайте что хотите! Расстреливайте всех остальных делегатов, расчленяйте их и посылайте по частям на кухню Патриарших палат! Могу подсказать имя лучшего тамошнего ротиссье, а в остальном — увольте.

— Вы вед’ пожалеете о том, что не станете дал’ше обучат’ стрел’бе Вторую Охрану, — подался вперёд Плеть.

— Городские надобности не ограничиваются казармами. Найду уж чем заглушить тоску, — Золотце всё-таки подхватил пальто.

Когда же он пинком отворил дверь, встрепенулся Гныщевич.

— Эй-эй, mon chiot, не горячись! Не стоит оно того. Я вон тоже член Временного Расстрельного, но свою голову слагать за Твирина никогда не собирался. Это всё слова, можно же пропускать их мимо ушей.

— Видимо, у меня слишком чуткие уши.

Чуткие и большие, подумалось Вене. Бывают такие комнатные собачки — для комнатных собачек изрядно боевитые, но всю их боевитость перечёркивают огромные уши бабочкой. Вот точь-в-точь Золотце.

— Мой друг, я вас порицаю, — ласково и безнадёжно прибавил свой голос к хору граф.

— Наконец-то мои чувства взаимны! — фыркнул Золотце и комнатной собачкой вылетел за дверь. Только воображаемые уши и развевались.

Веня не мог не высказаться в пику всеобщей удручённости.

— Зато больше некому паниковать и закатывать истерики. Неужто господа серьёзные люди ни капли не ценят спокойствие при обсуждении важнейших вопросов?

— Прекратите, — рыкнул помрачневший вконец Мальвин. Усомнился-таки в верности своего выбора между неуправляемым Твириным и сочащимся ядом Золотцем? Какая неловкость.

— Хорош зубоскалить, — с шумом опустился в кресло Гныщевич. — Ты ж тут следующий, comme on dit, кандидат на выбывание — если по крепости нервов судить.

— Если судить по общей крепости нервов — возможно, — не остался в долгу Веня. — Но есть ещё ситуативная, — и послал улыбку хэру Ройшу.

Тот, впрочем, не заметил — будучи поглощён своими невесёлыми думами.

— Так нельзя, — постановил граф, заправляя папиросу в мундштук. — Нам давно следовало сменить тон дискуссии, если мы стремимся найти лучшее решение, а не расплеваться друг с другом. Итак, какие варианты мы имеем? Во-первых, не оповещать Четвёртый Патриархат о расстреле графа Тепловодищева и ждать, пока они сами заинтересуются судьбой делегации. Тогда мы сможем ещё некоторое время водить их за нос, но время это конечно. Такая тактика не требует от нас практически никаких дополнительных усилий — кроме помещения господ делегатов под однозначный арест во избежание дальнейших неожиданностей. Результат же её будет соответствовать тому, на что мы употребим отсрочку. Во-вторых, мы могли бы попытаться дезинформировать Четвёртый Патриархат и выставить расстрел случайностью, виной Твирина, виной какого-нибудь одного солдата и так далее. Или же мы могли бы вовсе не признавать расстрел и убедительно рассказать Четвёртому Патриархату, как граф Тепловодищев гулял по лесу и его заклевали грифоны. Но, кажется, этот вариант уже был отвергнут как несостоятельный.

— Troisièmement, мы могли бы взять и признать расстрел! — Гныщевич снял шляпу и поклонился. — Одним больше, одним меньше. Согласились же они вести переговоры, несмотря на расстрел Городского совета, прежнего наместника и прочих? Поартачились, но согласились. Вот и графа Тепловодищева съедят.

— Вам всё-таки приглянулось предложение господина Золотце послать останки на патриаршую кухню? — усмехнулся Веня.

— Должны же мы après tout продемонстрировать, что им пришло время нас бояться! — в тон ему ответил Гныщевич.

— Вы надеетесь запугать Четвёртый Патриархат? — невпопад вынырнул из дум хэр Ройш. Было в нём сейчас что-то жалкое, разваливающее весь публичный образ.

— Я надеюсь, мы придумаем, как на примере графа Тепловодищева дать им понять, что в Петерберге теперь свои порядки. Réputation! В первую очередь — réputation.

— Расстреливаем и гордимся этим? — граф выпустил струю дыма в потолок. Так привычно уже и так утренне, будто они с Веней и не выходили из малой гостиной.

— Внятная артикуляция методов была бы уместна, — одобрил поворот беседы Мальвин. — Мы можем ещё долго хитрить, увиливать и окутывать Петерберг непроглядным туманом, но что мы выиграем? Рано или поздно правда о судьбе графа Тепловодищева вскроется — и лучше будет, если мы откроем её сами. Поскольку только так у нас будет хоть какой-то контроль над тем, на пользу ли нам эта правда.

— Это смело, а смелост’ вызывает уважение, — проголосовал Плеть. — Если же Четвёртый Патриархат узнает правду по слухам, мы будем выглядет’ в их глазах слабыми. Сил’ных могут атаковат’, а могут предложит’ переговоры на новых условиях, но со слабыми уж точно нет причин нежничат’.

— Не знаю… Нет, не знаю… — хэр Ройш меленько затряс головой, ещё немного и зажмурится, прикинется ветошью. — Нужно ещё подумать, взвесить все за и против, обратиться к бумагам, задать некоторые вопросы имеющимся в нашем распоряжении членам Четвёртого Патриархата. А даже если и да, следует предельно внимательно отнестись к форме нашего жеста. Кто отправится с посланием, в каких именно выражениях мы хотим передать нашу позицию, чтобы избежать ложных толкований… Нет, пока не знаю.

— Зато знаю я, — как можно бархатней промурлыкал Веня. — Господин Золотце убивался о том, что ни единое его слово не было услышано, а ведь было, было к чему прислушаться! Он шутил расчленением графа Тепловодищева, а я бы рассмотрел сию форму жеста всерьёз. Какие могут быть ложные толкования у отрезанной головы, подвезённой к Патриаршим палатам на «Метели»?

Глава 60. Потребность цепляться

А среди ночи примерещилась «Метель». С пьяных, конечно, глаз — спешной тенью за углом. И в груди сразу разнылось, разлилось жгучей какой-то лужей всё прежнее да перечёркнутое.

Может, это злокозненное свойство прежнего — всегда заявляться в лучшем своём сюртуке, позировать в самом удачном ракурсе и тем морочить голову.

А может, это то, о чём твердил когда-то Гныщевич: достижение. Настоящее, живое, материальное — попробуй опровергни. Сколько ни выставляй себя теперь ничтожеством, а «Метели» ездят по Петербергу, не слишком к тому приспособленному, — и по Тьвери, и по Кирзани, и по Кую, и даже по Фыйжевску. По Столице-то как раз должна бы ездить всего одна, сделки со столичными покупателями были отложены на дальнюю перспективу, а значит — примерещилась, но не так это и существенно. Существенно, что где-то не здесь — всё ж таки ездят.

Мысль эта наполняла Метелина каким-то тоскливым ликованием — или, наоборот, ликующей тоской. Вкладываешь силы, средства, нервы, до рассвета не гасишь свет, до навязчивой горечи куришь, целыми библиотеками глотаешь то, в чём раньше не понимал, до хрипоты препираешься с людьми, чьи стол и дом обеспечены на твои же деньги, тыкаешься вслепую, ошибаешься на каждом втором тычке, холодеешь, вскрывая каждый первый конверт, ждёшь результатов нетерпеливей, чем ждал совершеннолетия, — чтобы в конце концов мерещилось. Спешной тенью за углом.

Что-то, что сделано тобой, но дальше будет жить и без тебя.

Так, наверно, тоскуют о детях — всё тот же с ума сводящий парадокс причастности вне обладания.

Метелин сплюнул под ноги и решил уже окончательно, что со всеми этими думами лучше не возвращаться в «квартиры». «Квартирами» в Резервной Армии звали всё те же казармы — для пущей значимости. Впрочем, со «всё теми же казармами» он погорячился: Резервная Армия в разы богаче Охраны Петерберга, да и цели у неё другие — а потому «квартиры» разбросаны по окраинам вразнобой, зато и организованы с шиком. Метелин же привык, что казармы как река или скалы — естественное препятствие на пути, явление буквально природное, так разве пристало природное явление рассматривать с позиций бытового удобства или, того хуже, престижа? Вся Резервная Армия состояла из престижа, оценивающих взглядов и статусных атрибутов, к коим «квартиры» относились несомненно. Чем глубже в город заползли корпуса, где тебя поселили, тем больше поводов поглядывать свысока — за исключением корпусов на Ямищах, их лет десять обходят с ремонтом. Целая наука презентовать себя и оплевать другого, не хуже неписаных правил светских приёмов.

Да и приёмы, к слову, имели место — как-никак чиновничество готовят, без заведения знакомств не обойдёшься. Метелина здешние приёмы удивляли не меньше здешних казарм: после тесного и через два рукопожатия всяко перезнакомленного Петерберга столичная разобщённость казалась книжной выдумкой. Как это — знать и вдруг поделена столь явно на сорта? Дóма преспокойно раскланивались в одной гостиной и члены Городского совета, и крупнейшие монополисты, и поиздержавшиеся за поколения мотов аристократические семьи, которым аристократического остались только фамилия да особняк. Не заведёшь в маленьком городе дюжину гостиных так, чтобы гости не пересекались. А в Столице Городской совет отдельно, оставшаяся только при фамилии знать отдельно, а уж Четвёртый Патриархат и поминать нечего — небожители! Ежели мелькнут на горизонте, разговоров будет на целый год.

И мечты, всюду мечты: на чьей бы дочке жениться и не прогадать, в какой бы городишко после отправиться бумажки перекладывать, с кем бы за компанию в гостиную поперспективней просочиться, как бы половчее по карьерной лесенке взбежать, заручившись симпатиями нужных людей уже сейчас. Метелин, поначалу оскорблённый необходимостью заступать на службу не в офицерском чине (как полагалось бы аристократу, не уезжай он в Резервную Армию затемно и тайно — от нарушения Пакта о неагрессии), в конце концов только радовался собственному положению. Виделся он каждый день с людьми попроще, чьи чаянья не вызывали у него ни усмешки, ни суетливого гула в голове. Нет, в Резервной Армии и распоследний рядовой грезил для себя о жизненных улучшениях, но улучшения улучшениям рознь.

Жизнь, как выяснилось, не такая уж простая штука.

Метелин нахохлился внутри шинели и зашагал быстрее — мимо отодвинутых с дороги сугробов, мимо погасших в честь ночного часа фонарных хребтин и притихших окон в чужой домашний мирок. Через три улицы позвякивал кружками наваривающийся на солдатах кабак, где в увольнительную всегда можно купить несколько часов сна за запертой дверью. Метелин не признавал в себе неженку, но главное удобство, к которому он не был равнодушен, никаким богатством Резервной Армии не компенсируешь — так и так не увернёшься от ежедневной, изнуряющей многолюдности.

Кабацкая многолюдность совсем иного свойства — Метелин ведь не бежал от разговоров, но постоянное присутствие, толкотня и бездумные вторжения в физические границы за пару недель превращают здорового человека в какого-то калеку с невидимыми увечьями. Видимо, это и есть та самая «дисциплина», коей, по мнению сварливых стариков, так не хватает богачам, юнцам или студентам. Видимо, «дисциплина» — это звериная покорность, происходящая от мелкого и в каждом случае вроде бы сносного, но постоянного ущемления. Как возможность умываться только в отведённое на то время и выждав свою очередь — ну совершеннейшая чепуха, а до чего скоро отбивает желание спорить или в порядке имеющемся сомневаться!

Подобные наблюдения и привели Метелина кривой дорожкой к заочному, теперь уже ненужному согласию со всеми теми, кто убеждал его: «А ведь хорошо тебе графьём-то жить, très bien, и зачем кочевряжишься».

Зачем-зачем. Хорошее житьё высвобождает силы на раздумья.

А уж прознав, что хорошее житьё досталось тебе не по праву, не по крови, а по случайности и шельмовским расчётом, неужто можно и дальше из фарфора откушивать, не давясь?

Стоило переступить порог, как кабак дохнул Метелину в лицо сытым и нетрезвым теплом. Кабак был неплох, но по столичной моде весь светел, а потому оттаивающая с сапог жижа бросалась в глаза и нагоняла мартовский какой-то неуют. Заправляла здесь дородная старуха со своими сыновьями, но ночами всегда обслуживала сама, ссылаясь на старческую потерю сна. Солдаты из близлежащих «квартир» величали её мамашей и любили, когда при деньгах, смущать букетами — хмурая старуха уморительно отмахивалась, обещая «отходить вот этим самым веником за разбитые кружки».

Сегодня вместо веника промеж бутылок белела одинокая орхидея.

Вероятно, Метелин в недоумении чересчур на неё засмотрелся — старуха глухо покряхтела и буркнула себе под нос:

— Вот и я говорю, уродище. Индокитайский небось?

— Скорее уж латиноамериканский, — пожал плечами Метелин. — Хотя я не знаток.

— Петербержский, мамаша, петербержский! — выкрикнули из-за самого людного стола. — Так и запомни.

— Эй, Метелин, ты? Ты ж из Петерберга? А ну-ка давай к нам!

Метелин обернулся.

Хороших приятелей за столом видно не было, зато имелся один неприятель, выпивать с которым — себе дороже. Полузнакомые лица, запомнившиеся по паре торжественных смотров и общих учений, аргументом присоединиться тоже не являлись.

— Мужики, лыка не вяжу, переночевать завернул — до квартир уже ноги не донесут.

— До стола донесут? Тут и падай, — гостеприимно заулыбался усатый здоровяк, кажется, не из метелинской части.

Метелин нарочито потёр лоб, попутно соображая, как бы так внятно отказать и при том не обидеть обидчивых.

Прямой и жилистый Клим — тот самый один неприятель — уже цепко вперился в него, что предвещало очередной виток бессмысленных, без повода разгорающихся разбирательств. Надоело до зубовного скрежета.

Тем временем кто-то взъерошенный всё потрясал кружкой, спотыкаясь о собственные слова:

— …и брешет, будто взорвал какой-то дом прямо на ихней главной улице, как бишь её… Большая Скопская.

В груди ухнуло.

Наплевав на цепкий взгляд, Метелин примостился подле усатого здоровяка. Сразу запротягивались нескончаемые руки, а дородная старуха стукнула перед ним пивом.

Вот этот взъерошенный — он кто такой? Вроде пили вместе разок, но так и не сообразишь — болтун дурной или дельный человек.

— Взорвал и тут же, штаны теряя, из города помчался…

— Так как же помчался, если наглухо закрыли?

— Не бывает так, чтобы наглухо, не стена ж у них там!

— Чего бы это не стена? Барак к бараку жмётся.

— Ну уж, заливай.

— Барак к бараку, крыса не проскочит!

— Ты будто видал.

— Я-то? Я-то не видал, но мне…

— Метелин! Ну-ка, Метелин, излагай. Можно Петерберг наглухо закрыть? — навалился на столешницу тот, кто Метелина первым и подозвал. То ли Тощак, то ли Тощакин — нелепая какая-то у него фамилия, вероятно, ещё нелепей, чем припоминается. Словно Хикеракли обозвал.

— Крыса всяко проскочит, — усмехнулся Метелин, — а так сказать не могу. Без пропусков всегда непросто было, но умельцы находились. Тут либо хитрость нужна выдающаяся, которую в Охране на заметку пока не взяли, либо связи — с Охраной как раз.

— А на лапу если?

— Я не пробовал.

— Уразумели? — взъерошенный приосанился. — Можно, можно из Петерберга улизнуть!

— Погоди, — не сдавался то ли Тощак, то ли Тощакин, — это при обычных, значится, условиях. А теперь-то у них совсем строго, иначе откуда разговоров столько?

Метелин отхлебнул пива, но глаз с взъерошенного не сводил. Достойные доверия или нет — а всё же вести из Петерберга.

Из Петерберга, родного и выученного назубок, однако выкинувшего в последние месяцы нечто такое, что заставляло теперь Метелина мучиться сомнениями: в том ли Петерберге он рос, о котором слухи бродят один фантастичней другого? То Порт там взбунтовался, то вдруг тавров равнинных ловят с оружейной контрабандой, то Пакт о неагрессии по четыре раза на дню всем населением нарушают.

Положим, про Кирзань и про Фыйжевск тоже слухов хватает — и если уж с самим собой быть честным, не Метелину судить, походят эти слухи на правду или нет. Только упрямое чутьё твердило: эти походят, а петербержские — вот ни капли. Сколько ни силься, не вообразить, как можно город ещё строже в кольце запереть. Кто ж согласится? Такая уйма сделок в прах рассыплется, что непременно давить начнут на командование Охраны Петерберга, подкупать или грозить жалобами в Четвёртый Патриархат. Какая тут может быть причина, чтобы мера столь радикальная была оправданной? И с точки зрения тех, кто её принял, и тех, кто от неё пострадал.

— Нашли к чему придраться, — громыхнул усатый здоровяк, не без величия откинувшись на стуле. — Весь нерв рассказа заболтали! Ты не отвлекайся, Гришаня, — кивнул он взъерошенному, — что, говоришь, этот твой человечек взорвал? И, собственно, на кой?

Взъерошенный Гришаня расплылся в ухмылке:

— Революционное гнездо!

От хохота в кабаке стало будто тесно — он заполнил собой всё пространство, шмякнулся о стены и подпрыгнул к потолку, взбаламутил пивную пену. Только старуха-хозяйка сощурилась, как на стёртую монету из рук оборванца.

— Революционное! Гнездо! Ну даёшь!

— Яйца-то в гнезде не забыл раскокать?

— А что ж он сбежал? Заклюют?

Метелин к общему веселью приспособиться не мог — слишком громко стучало в висках, слишком быстро загорелись ладони. Дикость ведь: слушать обыденный пьяный галдёж и пытаться за ним угадать контуры подлинных событий. Всё равно не рассмотришь отсюда Петерберг, не поймёшь и не докричишься.

Когда он только приехал, только сунул пристыженно бумаги от наместника красномордому полковнику, поставил торопливо царапину росписи, облачился в шинель и срезал у первого попавшегося цирюльника волосы (цирюльник охал и хотел даже приплатить, чтобы пустить в дело) — да, когда он только приехал, он думал было написать в Петерберг. Ходил больной, в уме складывал какие-то слова, но даже в уме они выходили скособоченными, смазанными, совершенно не теми, которые следовало сказать. И Метелин решил, что лучше обождёт пока с корреспонденцией.

Обождал: через некоторое время почтовое и телеграфное сообщение с Петербергом оказалось вдруг под вопросом. Все, кто развлекал себя слухами о городах, не согласных с введением налога на бездетность, кроме развлечения не видели в том ничего — и потому не стремились ни к точности, ни к проверке. Если и были рядом люди взаправду взволнованные, Метелин о них не знал. Быть может, в своём волнении они были подобны ему самому: виду не подавать, не вступать в досужие споры — чтобы кто-нибудь не вступил ненароком тебе в душу сапожищем. Не растревожил захороненное.

Отказался ведь Метелин от Петерберга, давно отказался — как отказался от всего себя. Умереть или попасть в центр действительно громкого скандала, тем ославив отца, не сложилось, но что-то мёртвое так и лежало теперь поперёк повседневных забот, заболачивая их течение. Что-то мёртвое, неповоротливое, окоченевшее — его же собственной решимостью взлелеянное, поскольку никак не вышло бы рыть себе с усердием могилу, будучи живым.

Только от тревожных вестей из Петерберга мёртвое-окоченевшее вздумало шевелиться. Что, леший дери, там происходит? Встал ли после закрытия города завод? И как, как мирится с таким положением Гныщевич? Не досталось ли ему, чего доброго, за непримиримость? Он ведь только Метелина отговаривать здравый и рассудительный, но если придумает себе, что ему где-то дорогу переходят, не удержится, полезет на рожон.

А Коленвал, Драмин, Приблев? Они же в завод влюблены, для них он тоже — своё дело, первое, серьёзное, самое дорогое.

А остальные знакомцы из Академии? Когда закрывают целый город, это каждого касается.

Даже отца.

— …Нет, мужики, ну почему сразу «сочиняю»? — надулся взъерошенный Гришаня и демонстративно потянулся за брошенной в угол шинелью. — Раз «сочиняю», хорошо, пойду других дураков поищу, ночь длинная.

— Ой, да будет тебе! Цену-то не набивай, — грубовато, но дружелюбно остановил его то ли Тощак, то ли Тощакин. — Тебя о чём спрашивают? Только сам ты языком чесал с этим взрывателем аль не сам. Потому что если приятель напел, то тут на шестнадцать делить надо. Вот и всё.

— Ну приятель. Но приятель толковый, не пустобрех какой. Вратыч, ну ты-то его знаешь, Петрошку-то Вихрова?

— Знаю — это ты сильно сказал, — усатый здоровяк качнул всей своей внушительной тушей, Метелину аж почудилось, что скрипнет сейчас, как вековой дуб. — Деньжат до жалования занимал, было такое.

— Ну а откуда у него деньжата? Дядька комнаты на севере сдаёт, вот там как раз, где дорога с Петерберга причаливает.

— Ты не заливай всё же. Не комнаты у него, а притон притоном.

— Так я о том и говорю! Эти дядькины комнаты — лучшее на севере место, если затихариться надо. Отлёживается взрыватель, от болезни лёгочной отходит, он, говорит, полпути досюда на своих двоих пропахал.

— Опять сочиняешь?

— За что купил, за то и продаю. Лёгочная болезнь имеется, а уж где подхватил — леший знает. Но Петрошке моему объяснял, мол, вокруг Петерберга все деревни скорее за ихнюю революцию, чем против, вот и не хотел лишний раз показываться, лесами мёрз.

Метелин уже и позабыл, что через три стула здесь сидел Клим, собутыльник едва ли не самый нежеланный из возможных, как он вышел из задумчивости и надтреснутым своим голосом задал чрезвычайно верный вопрос:

— И что ж такое обещает революция, если все деревни за неё?

— Ну дык… — взъерошенный Гришаня замялся. — Налог на бездетность не вводить.

— Маловато будет, — припечатал его усмешкой Клим, но усмешка получилась жутковатая, одними губами, а глаза как были колючими и ледяными, так и остались.

— И не деревенская это беда, а городская — наш налог-то, — присоединился усатый здоровяк.

— Маловато… — Клим размял папиросу, но прикуривать не спешил. — Даже если про деревни взрыватель со страху преувеличивает, всё равно недостаточно одному налогу воспротивиться, чтобы вот прямо революцией называться. Тут размах пошире должен быть.

— Чего-то ты, Гришаня, недопонял, — постановил то ли Тощак, то ли Тощакин. — На кой взрывателю взрывать, если об одном налоге речь? Платить, что ли, так рвался?

С ответом взъерошенный Гришаня не нашёлся, ссутулился обруганным псом и так же жалостливо завздыхал. Метелин подобному беспорядку в голове всегда удивлялся: что ж за торопливость такая — мчаться со всех ног, надеясь как можно скорее похвалиться вестью («Взрыватель! Из Петерберга!»), вместо того чтобы сначала разобраться, что там к чему? И похвальба бы краше вышла, знай взъерошенный Гришаня, за какую именно обиду взрыватель взрывателем стал.

Непостижимый всё-таки ход мысли у некоторых людей.

— Зато они вон, орхидею носят, — проскулил неудавшийся рассказчик и, поднявшись, поплёлся справлять нужду.

Метелин вытерпел только треть папиросы и устремился за ним — шанса переговорить без свидетелей могло больше и не подвернуться.

— Слушай, а адресок комнат этих дашь? Меня на днях один человек именно о таком жилье расспрашивал. Чтобы тихо и без проблем.

Взъерошенный Гришаня замер над умывальником. Метелин и сам успел подумать, что не всякий станет беседы с незнакомцем заводить, пусть даже и шинели у них с незнакомцем одинаковые. Подумать-то успел, но мысль эту отринул: взъерошенный Гришаня показался ему эталоном той самой человечьей породы, у которой напрочь стёрты границы между мимолётной встречей и закадычным приятельством. Напрасно, значит, показался?

— Так нету у меня адреска, — пролепетал Гришаня. — Нету, я на севере вообще редко бываю, в те комнаты пару раз всего заглядывал, но спьяну. Спьяну разве упомнишь?

— А Петрошку твоего как найти? — не сдавался Метелин. — Он в какой части служит?

— Ни в какой! Мы раньше на одной улице жили. Давно. Никак его не найти, перекати-поле он, сам, бывает, ищу — а толку…

Чтение в душах Метелину, конечно, давалось с изрядным трудом, в чём он убеждался едва ли не ежедневно, но тут и сомнений-то не оставалось: врёт взъерошенный Гришаня — и врёт нелепо, впопыхах, накручивает детским жестом на палец выбившийся край рубахи. Только зачем ему? Обещал своему Петрошке о жильце-взрывателе помалкивать и сейчас спохватился? Может, и вовсе он не настолько бестолков, как прикидывается? Может, и в петербержской новоявленной «революции» куда больше понимает, чем за кружкой пива готов разболтать?

— Дурак ты, граф Метелин, — бесшумно подошёл со спины Клим, и Метелин против воли всем телом напрягся.

Взъерошенный же Гришаня быстро-быстро заморгал — изумился, разумеется, титулу, а то и шуткой счёл. Все изумляются: у Метелина погоны рядового, а знать сразу с офицерского чина начинает. В том случае, если по собственной воле служит, а не выбирает Резервную Армию альтернативой наказанию за нарушенную неагрессию — но кто ж в этих бюрократических уловках разбирается?

Деньгами Метелин не сорил, перстнями бриллиантовыми не сверкал, говорить по-простому, спасибо лешему, ещё за Академию выучился — так что заподозрить в нём графа удавалось лишь самым внимательным. Он бы и сам теперь не заподозрил: будто со срезанными волосами в тазу у цирюльника сгорела и прежняя осанка, и вальяжность, и привычка к ухоженности, а в зеркале обосновался кто-то нарисованный резкими линиями, не поймёшь — не то злой, не то голодный.

— Гришаня, отомри уже, — хмыкнул тем временем Клим. — Это мне, мне тихое жильё понадобилось. Брат по делам приедет, а он у меня скупердяй, но с целым списком требований. Вот и поглядываю без спешки, куда б его поселить.

— А… эвон как. Извиняйте, мужики, шельмы попутали! Да, попутали… Петрошка по утру на Глиняную обещал зайти, в ваши как раз квартиры. Долги собирает, у него же половина части в должниках. Его про жильё и спросите, не к дядьке же через весь город переть — мало ли, цена не устроит или ещё чего, — оттараторил взъерошенный Гришаня, явственно успокоившись, но выскользнул за дверь прытко — чтобы шулерским фокусом припрятать в рукав неловкую ситуацию.

Причину неловкости Метелин по-прежнему не разумел.

— Дурак ты, говорю, граф Метелин. Ничему тебя жизнь не учит, — Клим лениво выдохнул целым облаком папиросного дыма. — До сих пор не сообразил, что с такой рожей, как у тебя, надо к любой реакции быть готовым?

Метелин нахмурился, подобрался и в то же время ощутил остервенелый азарт: ну раз уж опять, хорошо, что один на один.

Гныщевич учил его к боям, а Золотце ещё раньше — стрелять, а потому официальная сторона службы в Резервной Армии никакой особой трудности для Метелина не представляла. Наоборот, регулярно убеждаться в своём превосходстве было вполне даже лестно. Другой вопрос, что у службы имелась и неофициальная сторона.

Бои не бои, а против полудюжины человек в одиночку устоять — задача та ещё. Зато уж одному из той полудюжины Метелин с превеликим удовольствием кое-что объяснит.

— Ощерился-то, ощерился! — покачал головой Клим. — Вот кто тебя сейчас щериться подбивал? Прячь звериные замашки, а то обратно мнение о тебе поменяю.

— Плевал я на твоё поганое мнение.

— И зря. Объясняю на пальцах: ты б лучше в лоб Гришаню про петербержского взрывателя и спрашивал. Попутно растолковав, что ты оттуда родом, вестей из дома ждёшь. Знаешь, что он разглядел за твоей сказочкой «одному человеку жильё понадобилось»? Что ты его приятеля вместе с дядькой, который комнаты сдаёт, в кассахские дела впутаешь.

Метелин остолбенел.

А потом как-то исподволь, лихорадочно раздирая глотку, из него посыпался смех.

Кассахские дела? И вот поэтому надо было изворачиваться, метаться взглядом по углам и нести околесицу — и адрес-то позабылся, и приятеля так просто не сыскать?

Вздор, какой же всё-таки вздор!

— Опять! То шипишь, то хохочешь. Ты ведь граф, словами-то обучен изъясняться? Мог бы и поблагодарить — ты бы без меня ни единого слова из Гришани не вытащил, он пуганый.

— Такой же, как ты?

— Нет. Я на плато с детских лет любовался, у меня к кассахам свои вопросы, а он столичный — совсем другая история. Нарвался всего разок, но ему, как видишь, хватило.

— Ну и зачем же ты, такой налюбовавшийся, мне помог?

— Прямо здесь, в нужнике будем беседовать? Извиняй, что-то нет настроения, — Клим развернулся, взялся уже за дверь, но вдруг прибавил: — Пойдём наверх. У меня там койка уже оплачена, а при всех ни до чего мы не договоримся — им бы только галдеть и галдеть.

Такого предложения Метелин не ожидал, но остервенелый азарт всё никак не хотел затухать, и потому подумалось: да леший с ним, наверх так наверх. И, если уж начистоту, с Гныщевичем тоже посредством мордобоя познакомились — а теперь нет у Метелина человека ближе.

Впрочем, в перспективу особой близости с Климом всё равно не верилось — главное между ними противоречие Метелин успел уяснить задолго до этой встречи. Не мог он уважать того, кто выносит суждения по признакам совершенно случайным, содержания в себе не имеющим. То есть — смешно даже перечислять! — буквально по цвету волос и физиогномическим характеристикам.

До Резервной Армии Метелину один-единственный раз про национальность в глаза говорили, да и то — Хикеракли, который вечно без разбору мелет что только на ум взбредёт. В казарменных конюшнях молол, когда наказание за драку отбывали. Только разве ж это сравнится со всем прочим, что он в тот раз наговорил? Он ведь подтвердил дикие, мучительные, спать не дававшие подозрения Метелина об отце — и ох далеко не на цвете волос они основывались.

Потом и Скопцов вскользь упоминал: да, тот охранник, которого его сиятельство Александр Сверславович Метелин подвёл под высшую меру за бои, по всей видимости, был кассах, причём дезертировавший из Резервной Армии. В Петерберге жил уже по поддельным документам на росское имя — наверняка его сиятельство Александр Сверславович те документы и справил. Но вот уж что волновало тогда Метелина менее всего, так это национальность его настоящего отца. Кассах и кассах, представитель очередного малого народа, затерявшегося где-то на обширной росской территории, — и что дальше?

Как он теперь понимал, петербержские головы не болели по кассахам потому, что в Петерберге имелась своя головная боль и звалась она таврской общиной. Это в Столице тавры — экзотика и редкость, вовсе не рядовое явление, а Петерберг таврское присутствие чувствует остро. Закрытое сообщество, что там внутри творится — леший знает, но близость к Порту сразу настраивает на определённый лад. Такие соображения Метелину были совершенно прозрачны своей житейской логикой. Но в чём дело с кассахами, постигать пришлось через неприятнейшие эпизоды, прямо-таки на собственной шкуре.

В первую очередь смущало его то, что внешние кассахские черты такими уж приметными вроде не были. У тавров раскосые глаза, яркая кожа и обязательная тяжёлая комплекция — тавра невозможно не узнать, а кассахи сойдут и за росов, и за практически любых европейцев. С тем же успехом можно было бы делить жителей деревень близ Петерберга на росов и чухонцев — теоретически исполнимо, но измучаешься быстро. Нет, теперь-то Метелин кассахов отличать наловчился, но до Резервной Армии в этом умении надобности не возникало.

Во-вторых, кассахской общины — такой, как таврская в Петерберге — в Столице не имелось. И потому Метелин всё не мог взять в толк, что же понуждает изрядное количество новых его знакомцев вообще на кассахов внимание обращать. С таврами ясно: растят свои косы, носят свою одежду, невыносимо коверкают росскую речь, всячески подчёркивают различия, да ещё и принципиально не идут ни служить, ни работать вне общины (и как только Плеть в Академию отпустили?). Кассахи же просто иногда попадались — то тут, то там, и не задумывайся Метелин нарочно, он бы с лёгкостью их не замечал.

Не задумывайся — и не будь он всё ж таки кассахом по тем самым сугубо внешним признакам.

После первой стычки с полудюжиной беспричинных врагов Метелин предпочитал ни с кем из них лишних встреч не иметь. Вот в попытке очередной встречи избежать он и прошмыгнул как-то раз в дверь незнакомого кабака, столь удачно незапертую ранним утром. Над заказом размышлял слишком долго — вернее, не до заказа ему было вовсе, голова гудела от стыда: и зачем свернул с дороги? Зачем сам себя унизил игрой в прятки? Лучше уж ходить битым, чем отпрыгивать крысой в угол. И лучше уж вовсе лежать мертвецом, чем чувствовать, как растёт и крепнет ничтожный рефлекс отпрыгивать!

Метелин поначалу и не понял, отчего хозяин кабака держался с ним до странности приветливо, отчего без спросу поднёс хорошее вино и пряный сыр, и уж тем более — отчего не хотел брать денег. И вдруг за каким-то оброненным словом Метелину открылось, как выглядит вся эта сцена со стороны: хозяин был кассах, а Метелина — в шинели рядового, взмокшего, злого на себя и оттого несчастного — хозяин принял… А, собственно, за кого?

За не успевшего пока освоиться в Столице кассахского мальчика, которому грозили на этой почве неприятности? Так разве он ошибался?

Ошибался или нет, но Метелин почувствовал себя обманщиком: он ведь не бывал на проклятом кассахском плато, он вообще едва представлял тамошнюю жизнь, у него была совсем другая — петербержская, графская, несомненно росская.

Что значит: ворованная, случайная, не принадлежащая ему.

Вот тогда впервые и прокрался в голову вопрос, страшный в своей простоте: не признай его граф Александр Сверславович Метелин, через что пришлось бы ему пройти?

Конечно, он думал о том и прежде — много, в красках, примеряя на себя разные судьбы, подсмотренные по большей части в Академии. Но до Столицы национальная принадлежность в этих фантазиях не играла вовсе никакой роли, потому что принадлежности-то и не было. Леший дери, благодаря знакомству с Плетью Метелин разбирал даже некоторые слова по-таврски — мало, но хоть сколько-то! Кассахская же речь звучала для него не роднее индокитайской.

Тем утром в кабаке он убедился в этом сполна. По одному заходили какие-то люди, многословно здоровались с хозяином, заказы делали без единого взгляда в меню. Вскоре собрались за большим столом — всего человек двадцать, не меньше. Не нужно было быть восьми пядей во лбу, чтобы догадаться: собирались они по делу, и дело это носило характер самый конфиденциальный — хозяин аккуратно заворачивал всех случайных посетителей, а люди за столом хмурились и оглядывались. Метелин, конечно, думал ретироваться, чтобы своим присутствием никому не мешать, но хозяин, подметив, что трапезу он не закончил, замахал руками и велел не смущаться.

Метелин до того оторопел, что поначалу даже послушался. Посидел ещё на другом конце зала и не мигая посозерцал тарелку. Выходило, что у проклятущих внешних признаков — никогда Метелина не занимавших! — в самом деле наличествуют следствия. Когда ему впервые досталось от предвзятых к кассахам сослуживцев, он испытал не страх и не гнев даже, а возмущение ущербной логикой: какой бардак в голове надо иметь, чтобы призывать человека к ответу за цвет волос и остальную физиогномику? Однако же в случайном кабаке физиогномика послужила Метелину пропуском и валютой, а это с необходимостью означает, что в чём-то предвзятые сослуживцы всё-таки правы.

Зрелище сбора за большим столом довершило картину: торчащая занозой таврская община, несомненно, пугает петербержцев, но заноза эта — видимая, наделённая более чем чёткими очертаниями. А вот такая скрытая община — раннее утро, хмурая оглядка, кабак, куда во время застолья никого чужого не пускают, — в известном смысле гораздо тревожней. Здесь уже и неважно, о чём конкретно говорилось на непонятном певучем языке.

И Метелин сбежал, когда хозяин запропал на кухне. Потом мучился совестью — к нему со всей душой, будто он потерянный сирота (сирота и есть!), а он не выдержал, деньги подле тарелки бросил, хотя от платы его отговаривали, угощали искренне.

До чего же дрянное чувство.

И ещё дряннее спустя несколько дней подловить себя на мысли: люди за большим столом были в том числе и изрядно молодые, но все с соляными проседями в смоляных волосах. Видать, ещё один внешний признак — да, случайный, да, содержания в себе не имеющий, да, не заслуживающий хоть какого-то отношения. Не заслуживающий — а Метелин всё равно гадал, как скоро поседеет он сам. Через десять лет? Через пять?

И не случится ли так, что через пять лет он тоже найдёт повод сесть ранним утром за большой стол?

Потому что — сколь бы ни было в том ущербной логики — нечто в самых потаённых глубинах ведь отозвалось, пожелало ведь уцепиться за промелькнувший призрак общности! Глупо, жалко, просто. Когда всю жизнь тот, кто называется твоим отцом, смотрит мимо тебя, опровергая всякий смысл родства, нечто в самых потаённых глубинах терпеливо ждёт своего часа, чтобы всё-таки уцепиться.

Будь она неладна, эта потребность цепляться!

— Любишь ты свой Петерберг, а, граф Метелин? — сощурился Клим, подперев спиной дверь.

Внизу всё галдели и галдели, от галдежа они и поднимались в оплаченную Климом комнату, но Метелина так далеко уже отнесло шальной волной размышлений, что вопрос этот застал его врасплох.

— Какая тебе разница?

Клим досадливо выдохнул, поморщился, кивнул на графин с водкой.

— Тугодум ты. Ну или витаешь где-то. Ты приземлись ненадолго и пораскинь мозгами-то: нам всем Гришаня разболтал про какого-то петербержского взрывателя, которого он, правда, в глаза не видел. Может, брешет — сам, или Петрошка его, или дядька Петрошкин, жильё сдающий, или жилец, взрывателем представившийся. А если не брешет?

— Если не брешет, — пренебрёг предложением выпить Метелин, — взрывателя можно о нынешнем положении дел в Петерберге расспросить. Я бы этого, не стану отрицать, хотел. Но твоих мотиваций не понимаю. Как же полжизни под кассахским плато? Неужто неправда? — сколь мог едко усмехнулся он.

— Отчего же неправда? Правда. И рожа твоя мне по-прежнему противна, ты не подумай. Но не настолько, чтобы выгоду свою упустить, — кривым зеркалом отразил Клим усмешку. — А выгода здесь простая. Я про тебя спрашивал, разобрался уже, что тебе не до выгод — ты ведь не по своей воле на службу подался? А я по своей. Я ж до капитана дослужился, а теперь вот, — приподнял он плечо, — хожу разжалованный. За такую чушь… Хотя не уразумеешь ты, ты нашей офицерской грызни пока не видел. Каждый на местечко потеплее после службы метит, только так друг другу ноги отдавливают.

— Ах вот оно что. Репутацию поправить желаешь, а вместе с ней и чин? Даже с кассахом не погнушаешься в комнате запираться? — Метелин развеселился. — А говорил-то, говорил!

— Ты судьбу-то не испытывай, — подошёл Клим совсем близко, задышал в лицо.

Все удары, показанные когда-то Гныщевичем, разом заныли в мышцах. С такого-то расстояния, да если левой и потом сразу по коленям…

— Ты вспомни, как тебе Гришаня отвечал. Без меня можешь и не добраться до взрывателя, так что дурака не валяй, — Клим преспокойно развернулся и взялся за водочный графин.

— Как ты выслуживаться-то собрался? — всё ещё напружиненный, выдавил из себя Метелин.

— А это от того зависит, что взрыватель скажет. За вести из Петерберга можно многое получить, тут главное верно выбрать, кому рапортовать. Но оно ясно станет, только когда поговорим. А ты мне пригодишься как человек из Петерберга — негоже ведь об откровенном вранье рапортовать. Ты всего ничего как оттуда, враньё от правды отличить сможешь.

— До определённого приближения.

— Мне хватит. Я Петерберга не знаю вовсе — даже если этот взрыватель из головы выдумает улицу, на которой взорванный дом стоял, я не пойму. А ты поймёшь. И уж всяко лучше меня разберёшь, что могло быть, а чего не могло быть в твоём городе, откуда эта «революция» взялась, какие силы в ней бы стали мараться, а какие — никогда. Ты ж если граф, должен бы побольше в этом соображать.

— Допустим. Только откуда бы такое доверие моей оценке? Я ведь и обмануть тебя могу.

— Не можешь, — глянул через плечо Клим. — У тебя ж все твои мысли обычно прямо на лбу отпечатаны, вот я — спокойствия ради — за лбом следить и буду.

За дверь Метелин вылетел пулей всегда точного золотцевского револьвера, но в спину ему донеслось: «Всё равно ж ещё до утра ко мне вернешься, мог бы и не бегать лишний раз!»

Без драки слова оседали в нём гадкой мутью, но пришлось стерпеть — драка в этом кабаке, столь близком к «квартирам», тайной не останется. Слишком легко из-за наказания за драку лишиться свободы распоряжаться собой в ближайшие дни.

А свобода эта нужна — чем дольше Клим говорил, тем яснее становилось Метелину, что упущенного свидания с взрывателем он себе не простит.

Если это действительно человек, бежавший из Петерберга, Метелину он нужен. Невозможно ведь заниматься бесконечной чепухой в Резервной Армии, пока в Петерберге взрывают дома. Закроешь глаза, представишь хоть на мгновение такой немыслимый поворот — и уже никогда не найдёшься с ответом, что ты вообще делаешь в Столице, когда твой город перевернулся с ног на голову.

День за днём Метелин твердил себе, что ему не принадлежит ни собственное имя, ни титул, ни обеспеченные именем и титулом блага. Вот только город, в котором прожита почти вся эта бестолковая, ворованная и случайная жизнь, у себя не отнимешь. Он, наверно, и есть то единственное, что было с Метелиным на самом деле.

То, за что не стыдно цепляться, если уж предусмотрена в человеческом устройстве эта потребность.

Внизу же успело прибавиться ещё шинелей — но с офицерскими погонами. Новые ночные посетители сгрудились вокруг орхидеи, так изумившей при входе и Метелина.

— Мамаша, да вы, как я погляжу, придерживаетесь самых радикальных взглядов! — приставал к старухе-хозяйке чрезмерно, буквально до тошноты надушенный поручик. Кошмарный шлейф его духов даже привёл Метелина в чувства.

— Сгиньте, окаянные! Битый час выручку не могу сосчитать, больно много вас сегодня, идёте и идёте.

— Ах, мамаша, скоро вы от нас отдохнёте, скоро вы поплачете о нас! — раскривлялся молодой совсем капитан. — Мы, мамаша, отправляемся на войну.

Старуха-хозяйка замахала полотенцем, всё пытаясь обойти офицерскую толпу.

— Не верите, мамаша? А будете, непременно будете корить себя, что не наполнили нам прощальных стопок, когда утром объявят о мобилизации!

— Вы так не шутите, ваше благородие! — откликнулся из-за стола рядовых усатый здоровяк.

— Так разве же мы шутим? — до тошноты надушенный поручик лихо перемахнул к орхидее и воздел её над головой совершенно театральным жестом. — Мы с балета, но в этом городе никак нельзя посмотреть достойный балет, не посмотрев заодно на Патриаршие палаты и Штаб. Знали бы вы, какой балет сейчас творится там!

Метелин с тревожным каким-то предчувствием ещё раз оглядел раскрасневшихся от шутовства и мороза офицеров.

— По площади между Штабом и палатами шныряют посыльные, но нам повезло, — белозубо улыбнулся капитан, — мы имели честь лицезреть самого генерала Грудова! И он, представьте себе, шёл через площадь на поклон к Четвёртому Патриархату, едва не срываясь на бег. Староват, староват генерал для таких забав — поскользнулся, бедняга, от спешки и перед самой лестницей сверзился прямиком на личное авто графа Тепловодищева!

Очень хотелось тряхнуть хорошенечко за грудки это офицерское дурачьё и переспросить, непременно переспросить, в самом ли деле они видели личное авто графа Тепловодищева.

Примерещившуюся этой ночью «Метель».

— Так что будьте любезны, похмеляйтесь скорее! — карикатурно приказным тоном гаркнул надушенный поручик. — К подъёму все должны быть по месту квартирования. Штаб желает скомандовать нам пройтись строевым шагом по орхидеям. Скоро — быть может, уже в понедельник — Резервная Армия выдвигается на Петерберг!

Глава 61. Души нет

В понедельник у хэра Ройша испортился почерк. Он затруднялся объяснить, в чём именно состояло дело, но пальцы его правой руки стали вдруг непослушными и деревянными, так что меленькие хэрройшевские буквы разъехались, будто размытые дождём. Кроме того, в безымянном пальце отчётливо покалывало.

Во вторник хэр Ройш почувствовал сонливость, что было удивительно, поскольку раздражение из-за невозможности писать теоретически должно было держать его на ногах. Однако спать хотелось весьма, и голова, в минуту невзгод склонная ныть, на сей раз тоже обернулась деревом.

Но лишь в четверг, когда матушка пожаловалась, что в перетопленном особняке невозможно дышать, хэр Ройш вынужден был признать, что заболел. Болеть он не умел: отец видел в неспособности предугадать хворь заранее и избавиться от неё профилактически такую же недальновидность, как в неспособности предугадать настроения Четвёртого Патриархата, и потому лечение в доме Ройшей не почитали.

Тем не менее известно, куда завела отца профилактика, злорадно подумал хэр Ройш, забираясь в одеяла. Недуг его был, во-первых, чрезвычайно некстати, а во-вторых, совершенно непонятен, так что в пятницу он сдался и позвал Приблева.

«Вы знаете, хэр Ройш, я же не врач, — задумался тот, окончив осмотр, — ну, ха, не совсем врач. Я понимаю, что вами, наверное, руководят соображения безопасности, но, право… А впрочем, брат мой нынче совсем поселился в Порту! Подружился с забэевскими аптекарями — слыхали?.. Кто-то упоминал, что вы с ними знакомы, а Юр возьми да и подключи их к наследию лорда Пэттикота…»

«Мой диагноз, господин Приблев», — сухо потребовал хэр Ройш.

«Не имею понятия, — Приблев беспечно развёл руками, — я не врач! Мне не кажется, что у вас некая инфекция, и в подушки вы зря лезете — температура тоже нормальная. Можно, конечно, посмотреть кровь, но, по-моему, ничего у вас не воспалено… Думаю, вам просто нужен отдых».

«Отдых?»

«Отдых. Когда вы в последний раз расслаблялись?»

«Глупости. Я вовсе не чувствую себя усталым».

Приблев досадливо постучал хэру Ройшу по запястью стетоскопом.

«Во-первых, это даже фактически неверно, сонливость является очевидным проявлением усталости. Во-вторых… Знаете, на росской земле любят говорить, что недуги тела — это отражение недугов души. Интересно, кстати, может ли так быть у людей из печи. Но вы точно не печной, так что я вас заверяю: это усталость, переживания какие-то… что-то подобное. Вообще европейская медицина подобное отрицает, так что нет ничего удивительного и в вашем скепсисе… Думаете, случайно мистер Фрайд уехал сюда, к росам? Не хотят Европы душу лечить! А я так считаю, росскому человеку без лечения души никуда».

«Во-первых, души нет, — сердито передразнил хэр Ройш, — а во-вторых, у меня с ней всё в порядке».

Приблев снова задумался, на сей раз постукивая стетоскопом по собственным наверняка нестерильным губам.

«Полагаете? То есть я, конечно, не суюсь, и тут никто, кроме вас, доподлинно знать не может — ну, ха, разве что мистер Фрайд. Но сугубо житейски предполагаю: неужели в такой момент душа может быть спокойна? После того, что мы сделали… Мы, конечно, много чего сделали, и с логической точки зрения с графом Тепловодищевым вышло не хуже, чем, скажем, с бароном Копчевигом, но я, знаете, чем дольше живу, тем яснее вижу, что логическая точка зрения обычно мало кого интересует. Четвёртый Патриархат ведь наверняка… — он осёкся, вгрызся в стетоскоп, но через минуту вновь заулыбался: — Я, не буду прикидываться, не слишком политик, это ваше занятие. Вам, наверное, виднее, зачем было нужно… Н-да, и как именно Четвёртый Патриархат отреагирует — они ведь небось как раз сейчас то и обсуждают? Ну, что мы им отправили? В общем, я о том лишь, что вряд ли хоть чья-то петербержская душа может быть сейчас в полной мере спокойна. Так что я вам советую отдохнуть. И ещё, может… — Приблев смутился, — подумать».

«Подумать», — иронически хмыкнул хэр Ройш.

«Подумать, — чрезвычайно серьёзно кивнул Приблев, — и попытаться понять, что вас так тревожит, что вы и сами этого почувствовать не можете».

Подобный оксюморон показался хэру Ройшу, откровенно говоря, крайне неубедительным диагнозом, однако странный набор симптомов, непохожий ни на одну болезнь из отцовского «Общего справочника недугов человеческих», от этого не уходил. Можно было бы созвать ещё докторов, но тут Приблев попал в точку: докторам хэр Ройш не доверял, и затея подпустить к своему ослабевшему телу постороннего человека, чьи желания легко могут быть вредоносными, казалась ему пустым куражом. Юр Придлев, к сожалению, письма попросту игнорировал, а Ларий Придлев, явившись, выписал некие соли. Те сняли лихорадку и сбавили сонливость, однако ровный почерк к хэру Ройшу так и не вернулся, а в пальцах кололо теперь постоянно.

Следующий понедельник он встретил в гостиной, и количество дров в его камине было выверено математически, поскольку разобрать, холодно ему или жарко, хэр Ройш не мог. Одеяла он также оставил в спальне, ввиду чего чувствовал себя весьма неуютно.

Осторожно постучав в дверь, слуга доложил, что явились посетители.

— Кто там? Я никого не звал, — нахмурился хэр Ройш.

— Ну, право, к чему подобная подозрительность? — укорил его Скопцов. — Я бы предположил, что вас заглянул проведать кто-то из наших общих друзей. Вы нездоровы.

Скопцов? Хэр Ройш не помнил, как и когда тот пришёл, хотя в этом не виделось ровным счётом ничего удивительного. В самом деле, выпадение из жизни почти на неделю не может не привлечь разносчиков слухов, оппортунистов и просто любопытствующих. Это естественно. Выглядел хэр Ройш вполне благопристойно, чрезмерной слабости не ощущал, так что, по всей видимости, разумнее всего было бы не скрываться, а принять гостей. Кивнув слуге, он позволил себе на мгновение прикрыть глаза.

У них ведь тоже есть армия, как ты мог не учесть этот фактор?

— Приблев сказал, вам дурно, — в гостиную вошёл Золотце, одетый чуть скромнее прежнего, но в целом самый обычный, от недавней ссоры и выхода из Временного Расстрельного Комитета ничуть не изменившийся; замерев возле дверей, он усмехнулся: — И я вижу, он был прав.

— Я в относительном порядке, — аккуратно произнёс хэр Ройш и обратился к Скопцову, вынырнувшему из-за золотцевской спины: — А вы самолично, вижу, вышли встретить гостя? Не стоило, для этого есть слуги.

Скопцов захлопал бледными ресницами и удивлённо переглянулся с Золотцем; на лицах обоих проступила однозначная озабоченность.

— О чём вы? — Золотце прошёл в гостиную и достаточно бесцеремонно схватил хэра Ройша за запястье в поисках пульса; помолчав, пожал плечами. — Мы с господином Скопцовым встретились почти случайно, и он, конечно, тоже о вас волнуется…

— Вам стоило кого-нибудь к себе пригласить, — укорил Скопцов, — за вами нужен уход. Вам хорошо готовят?

Хвост его весь вымок от снега, хотя жар камина должен был давно его высушить. Хэр Ройш потёр виски, вложив в это движение больше силы, чем требовалось.

Это армия чиновников. Она не сможет квалифицированно противостоять Охране Петерберга.

— Я снимаю комнаты вместе с господином Приблевым — вы ведь это помните? Хэр Ройш, — Золотце легонько потряс его за плечо, — хэр Ройш, послушайте меня. Я понимаю, что последняя наша встреча была… разгорячённой, и не вздумайте полагать, будто ваша болезнь что-то меняет в моей позиции. И то, как Революционный Комитет извратил мою шутку… Всё это проблемы, требующие решения. Но вы верно тогда сказали: выходя из комитета, необязательно выходить из кабинета. Совершенно ненормально, что я узнал о вашем состоянии только по рассказам Приблева. Слышите? Я, в конце концов, беседую порой с мистером Уилбери — это не делает меня врачом, но…

— А я и вовсе никак не врач, — подхватил Скопцов, — но мы ведь ваши друзья! Как бы то ни было, как бы ни поворачивались события в городе, мы ваши друзья, так что не нужно прятаться…

— А кто ещё мне друг? — поинтересовался хэр Ройш. — Твирин мне друг?

Золотце немедленно взъерошился.

— При чём тут Твирин? Вы ещё, право слово, Веню помяните.

— Я имел в виду, — тщательно выговорил хэр Ройш, подбирая слова столь же математически, как дрова в камине, — что деловые отношения любого толка размывают понятие дружбы — если даже оставить в стороне его размытость изначальную. Мне показалось, господин Золотце, что свою позицию вы выразили весьма прозрачно.

— Даже и не думайте опять попрекать меня кабинетом! — фыркнул Золотце. — Это был фарс и скандал, а не деловые отношения. И потом, — просиял он, — вы, право, преувеличиваете. Когда я лишился дома, вопрос съёмных комнат встал естественным образом — у города нет возможности, а у меня желания восстанавливать Алмазы. И не менее естественным образом господин Приблев пригласил разделить его временное обиталище, где он скрывается от чрезмерной родительской любви. И знаете что? На третий же день, стоило мне привести свои чувства в порядок, господин Приблев заявляет: нам, мол, стоит чётко распределить, а то и зафиксировать на бумаге, кто и какую долю этих комнат будет оплачивать!

— Весьма… смело, — Скопцов подошёл к стоящему возле камина креслу, но садиться в него не спешил. — Наверное, он подумал, что подобное предложение поможет избежать неловких ситуаций в дальнейшем.

— И был в этом решительно прав, — Золотце хмыкнул, — освежающе прав, позволю себе заметить. Я припомнил эту историю для того как раз, чтобы указать, как деловые отношения только укрепляют дружбу. Батюшка любил рассказывать, насколько денежный вопрос способен испортить людей. И не то чтобы господин Приблев был беден…

— То же можно сказать и про вас, — Скопцов улыбнулся.

Повисло молчание, и в его парах хэр Ройш напряжённо задумался о том, когда же именно последний пришёл. Кажется, утром? Утром было снежно, хэр Ройш дремал урывками — наверняка слуги могли пропустить гостей, или матушка, или он сам, того не запомнив, повелел…

Какая чушь. Очевидно, что Скопцов пришёл только что, с Золотцем. А это, к сожалению, указывает на то, что нервное расстройство серьёзнее, чем хотелось верить. Нужно его лечить, но хэр Ройш этого не умел, да и как лечить без докторов?

— Я хотел поднять этот вопрос, — неприятно поджал губы Золотце, — тот самый, что портит людей. Если говорить прямо, мне кажется, что члены Революционного Комитета заслуживают определённых выплат. Вы знаете, что члены Временного Расстрельного получают жалование?

— Это сугубо бюрократический момент, — донеслось от дверей. — Когда составлялась должностная инструкция членов Временного Расстрельного Комитета, следовало как-то их, то есть нас, классифицировать. Если бы я взялся создавать всецело новую категорию, к ней потребовался бы целый свод дополнительных правил, что было в той ситуации неоправданно громоздко. Тем временем, в Охране Петерберга есть чин «рядовой с гражданской профессией» — для поваров, конюхов и тому подобных вспомогательных людей. Было вполне естественно отнести к этой категории и членов Временного Расстрельного Комитета. А любым рядовым полагается жалование.

Хэр Ройш не доверял своим ушам, и потому с усилием перевёл взгляд; на пороге стоял Мальвин. Когда того было дозволено впустить? Или это тоже расстройство? Следует спросить, настоящий ли он. Но это выдаст хэра Ройша с головой, тут уж любой догадается о степени недуга.

Впрочем, он ведь и сам степени оной не понимал. Приблев велел подумать, что его тревожит. Не глупость ли? У них, у Четвёртого Патриархата, есть армия. Не так важно, хороша она или плоха. Мы слишком привыкли полагаться на то, что статус единственных, кто способен говорить с силовых позиций, даёт нам неограниченные возможности. Но мы не единственные. Почему же неделю назад, когда Веня столь уверенно озвучил свою дикую мысль, все об этом будто позабыли?

Почему ты согласился?

— Я счастлив за Временный Расстрельный Комитет, — окрысился Золотце вместо приветствий. — При создании Второй Охраны, впрочем, потребность в новой категории никого не смутила.

— Это было несколько позже, — невозмутимо качнул головой Мальвин. — В момент создания Второй Охраны время не играло против нас. — Не предлагая никому руки, он прошёл к хэру Ройшу и замер над ним колонной. — Граф Набедренных смущён тем, что выжившие делегаты остались исключительно на его совести. Он хотел прислать к вам Гныщевича, чтобы уточнить ряд нюансов, но я предпочёл перехватить инициативу. Однако вижу, что уточнения излишни. Вы определённо не в состоянии сейчас заниматься делегатами.

— Что ж граф не пришёл сам? — с ехидцей встрял Золотце.

— Веня против, — Мальвин отказался перемениться в лице.

Золотце отчётливо хлопнул себя манжетой по лбу.

Хикеракли говорил, что хэру Ройшу не следует заглядываться на Столицу, на Росскую Конфедерацию, на Четвёртый Патриархат. Но разве можно просто приказать себе не заглядываться? Отосланный на «Метели» графа Тепловодищева наглый вызов не может не спровоцировать реакции, способной быстро превратить внутригородской конфликт в вопрос управления всей страной. И задаст этот вопрос вовсе не Четвёртый Патриархат.

Люди всегда будут делиться на тех, кто хочет стоять во главе колонны, и разумных, как хэр Ройш. Неужто его потянуло заявить о себе? Да, нельзя спорить с тем, как сладко и убедительно говорили тогда, неделю назад, все собравшиеся обсудить непредвиденный инцидент с графом Тепловодищевым. Прямая конфронтация со Столицей казалась наиболее разумным вариантом.

Но ведь это классическое, как по нотам стремление ухватить за лапы цаплю в небе.

Оно не приводит к добру.

— Граф писал вам, — Мальвин неодобрительно покосился на стопку неоткрытых писем, которые хэр Ройш, видимо, принял прямо в гостиной, не потрудившись донести до кабинета, — безуспешно. Насколько я могу судить, вы не читаете корреспонденцию.

— Господин префект, — зашипел Золотце, — Белый район, где мы с вами волею случая сейчас находимся, чрезвычайно невелик, и от казарм его, по счастью, отделяет прелестная роща. Не волоките же оные за собой в особняк хэра Ройша, пощадите архитектуру!

— С каких это пор вы не желаете обсуждать насущные проблемы? — заиграл желваками Мальвин.

— С тех самых, с которых вы разучились замечать, что один из ваших друзей не в порядке.

Оба сердито друг от друга отвернулись. Да, да, у них ведь имеются некие разногласия; какие? По всей видимости, Твирин. Золотце упоминал давеча «фантастическую лояльность» или нечто наподобие этого.

Лояльность Мальвина. В ответственный момент тот ушёл от Революционного Комитета в сторону Твирина, и последствия это имело самые положительные, но нельзя быть уверенным, что приключились они по воле Мальвина, а не вопреки оной. Но ведь нет и оснований его в чём-то подозревать?

Есть основания подозревать кого угодно. Четвёртый Патриархат тоже не подозревал Петерберг в крайней серьёзности намерений, покуда в Патриаршие палаты не въехала «Метель». Поверившие же в революцию жители этого города не подозревают, что всю неделю за стенами особняка Ройшей велась работа — скучная, бумажная работа испортившимся почерком, в результате которой хозяин дома понял: новый, бессословный Городской совет — затея утопическая и даже опасная.

— Простите, господин Золотце, мне мою прямоту, — робко начал Скопцов, — да, простите, и простите, что я раскрою сейчас то, что вы раскрывать не хотели бы, но… Не пытаетесь ли вы выставить себя в оппозицию только лишь из куража? Ведь не вам, право, обвинять кого бы то ни было в невнимании к друзьям.

— И вы меня простите, — ядовито улыбнулся Золотце, — но я не понимаю, о чём речь.

— С тех пор как… с тех пор как не стало вашего дома, не стало его и у вас в душе.

— Души нет, — вклинился хэр Ройш и хихикнул; прочие посмотрели на него странно, и Скопцов с запинкой продолжил с того же места:

— Да-да, так вот: вам нет покоя. Но вместо того чтобы лечить свою… своё сердце, вы делаете обратное, вы нарочно прячетесь, нарочно отталкиваете друзей!

— Вы перечитывали под одеялом мистера Фрайда? — комически нахмурился Золотце. — Зачем бы мне так поступать?

— Потому что… — Скопцов осёкся и закончил еле слышно: — Потому что, удерживая в сердце эту потерю и эту злобу, вы удерживаете в нём и вашего батюшку. И боитесь, что потеряете, отпустив.

Золотце вскинул было кисти, чтобы рассмеяться, но Скопцов не позволил, непривычно резким движением развернувшись к Мальвину.

— А вам, друг, вам тоже следовало бы навести порядок не только в бумагах и казармах, но и в голове! Вы ходите, и молчите, и исполняете, и исправляете, и невозможно понять, на чьей вы стороне: нашей или твиринской!

— Не знал, что это разные стороны, — скупо отозвался Мальвин.

— Ай, бросьте это, — неожиданно спокойно высказался Золотце; он успел отойти к окну и стоял к комнате спиной, так что у хэра Ройша шевельнулось где-то подозрение о мотивациях такого перемещения. — Бросьте, в самом деле. Вы ведь оцениваете ситуацию трезво, и на том проклятом обсуждении у вас не возникало сложностей с рассмотрением двух наших комитетов раздельно. А Временный Расстрельный — это Твирин. — Золотце потёр лоб и обернулся. — Не стройте из себя дурака.

Мы все дураки, мы совершили величайшую дурость!

Нет, это неверно. Действия Революционного Комитета до сих пор отличались чрезвычайной рациональностью и эффективностью. Инцидент с графом Тепловодищевым был деянием Твирина, и на Твирине же лежит за него ответственность. Дальнейшая импровизация с телом — это декларация, манифестация, провокация и прочие «ции», всецело встраивающиеся в принципиальную стратегию отношений с Четвёртым Патриархатом; отношений, кои способны мгновенно перерасти в давление. А давление — это единственно верный выбор, позволяющий сильному говорить с позиции силы. Нарастая, оно естественным образом распространяется, и наступает этап, на котором мы получаем возможность диктовать условия — или не диктовать; мы можем выбрать более тонкую, непубличную тактику. Мы знаем — я знаю; я знаю, как уничтожить Четвёртый Патриархат, я выстроил последовательность действий. Инцидент с графом Тепловодищевым протягивается к полной и окончательной победе чередой переменных, связанных причинами и следствиями. На столе в кабинете лежит черновик должностной инструкции. Дурной почерк можно перепечатать. Золотце уже единожды пробирался в самое нутро Патриарших палат. Мальвин недаром учредил Вторую Охрану. Скопцов тоже недаром. Реакция на уехавшую в Столицу «Метель» будет незамедлительной, и я знаю, как ей воспользоваться.

Где-то здесь есть ошибка. Здесь, в этой логической цепочке, в этой комнате. Отыскать, подчеркнуть. Пожалуйста, при исполнении задания пользуйтесь линейкой.

Так где же?..

— Твирин — великий человек, — медленно проговорил Мальвин, и хэр Ройш догадался, что в гостиной прежде висело долгое молчание. Золотце дрогнул усиками.

— Жаль.

— Твирин — великий человек, — повторил тот, кивнул самому себе и продолжил: — Но великие люди не могут… очевидно, не способны создавать жизнь.

Золотце прыснул, и Мальвин, кажется, в самом деле смутился. Кажется, хэр Ройш впервые видел его смущение.

— Я не люблю и не слишком умею говорить о подобных материях…

— Нет, я всего лишь о том, что наследие лорда Пэттикота позволяет уверенно судить о пригодности господина Твирина к созданию жизни, — ещё пофиглярствовал Золотце, — а сантимент ваш мне вполне ясен. Я думаю, мы все его разделяем — вопрос лишь в том, какие из него следуют выводы.

— Очевидные. Каждый должен находиться на своём месте. Окажись я тогда рядом с Твириным, расстрела удалось бы избежать. Но меня там не оказалось, и теперь мне остаётся лишь разбирать последствия… Всю эту неделю я об этом думал и понял: это означает лишь, что моё место — не рядом с Твириным.

Золотце удивлённо приподнял брови. Скопцов уцепился за пуговицу своего жилета:

— И вам не…?

— Это не имеет значения, — пожал плечами Мальвин. — Место есть место.

— Знаете, господа, а ведь наука и промышленность давно решили этот вопрос, — заявил вдруг хэр Ройш, и собравшиеся от звуков его голоса вздрогнули, ожидая, по всей видимости, дальнейших высказываний про душу. — Мне тоже всегда казалось, что корнем социальных проблем являются люди, влезшие не на своё место и занятые не своим делом. А ведь в науке и промышленности имеется ответ. Вы знаете, господа, что такое патенты?

— Патенты?.. Документы, которые покупает промышленник… Или не покупает, а, наоборот, подписывает? — ученически наморщил лоб Скопцов. — Как бы то ни было, они дают право использовать некую технологию в своём производстве. Насколько я помню, Гныщевич — или, вернее, граф Метелин — покупали патенты на авто у Старожлебинска…

— Да, верно. Обычно за патент платят; в том случае, когда технология изобретена на месте, платить не нужно, но всё равно необходимо пройти процедуру согласования. Если не ошибаюсь, патенты выдаёт крупное учреждение соответствующего профиля вместе со специальной комиссией из Столицы. Это разумно, не так ли? Изобретатель может не понимать, что его изобретение опасно или бесполезно; если же мыслить в масштабах страны, он может не понимать, что кто-то другой сумел бы использовать его детище с большим толком. — Хэр Ройш почувствовал, как сами собой сложились в домик его пальцы. — Послушав вас, господин Мальвин, я вдруг подумал, насколько лучше была бы жизнь, если бы патенты выдавались людям на любую деятельность.

— Ну, в некотором смысле подобное существует, — осторожно заметил Скопцов. — В военные, к примеру, не берут женщин — можно сказать, что у них по природе нет на военную службу патента…

— Да, но это как раз чушь, — отмахнулся хэр Ройш, — и частность к тому же. Просто представьте себе организацию, способную оценить каждого по его талантам и определить, чем именно ему следует заниматься. Не потому ли Революционный Комитет столь успешен, что каждый из нас отыскал именно ту сферу, к которой наиболее лежит его… к которому он лучше всего расположен?

— Взять хотя бы господина Приблева, — кивнул Скопцов, — плохой врач, отличный финансист.

— Вполне он приличный врач, — пробурчал Золотце, но хэр Ройш не стал ему отвечать, а ответил вместо этого Скопцову:

— Именно. Вообразите, насколько хуже был бы мир, пойди господин Приблев, как требовало от него окружение, по стопам отца? Заметьте, я говорю сейчас не только о Революционном Комитете — в конце концов, Союз Промышленников, пожинающий от талантов Приблева наибольшее число плодов, является личным проектом Гныщевича.

— И вы готовы признать, что это хорошо? — хмыкнул Мальвин с каким-то нерасчленимым выражением на лице.

Нерасчленимым.

— Да, — не дал хэр Ройш уйти мысли в сторону, — да, это хорошо. Это лучше ещё одного посредственного врача. Да.

Мальвин задумался, и вновь повисла тишина. Тишина — это плохо, в тишине мысли укорачиваются. В тишине приходит призрак Скопцова и садится в кресло. Призрак? Души нет, а призраки есть?

Это не от тишины, сообразил вдруг хэр Ройш, это Скопцов с Золотцем переговаривались в передней, вот и примерещилось в полудрёме.

Но где же ошибка? Ведь не может же ошибка быть во мне? Ведь не могу же ябыть не на своём месте?

— Такой организации, которая оценивала бы каждого человека по его талантам, пришлось бы оказаться чрезвычайно… обширной, — улыбнулся Скопцов. — Всё-таки немало работы, а у нас один только Четвёртый Патриархат… вон какой.

— Нет-нет, — взмахнул манжетами Золотце, — не сравнивайте, такая организация ни в коем случае не должна быть лицом государства! Она должна быть специальной, буквально тайной… Ну, называйте как хотите — конторой или там бюро. Это помогло бы вдохнуть в слово «бюрократия» новую жизнь, поскольку бюрократия как она есть любую жизнь убивает.

Все рассмеялись, даже Мальвин заулыбался, и хэр Ройш не был на них в обиде. По всей видимости, дело заключалось в том, что он знал: в целом они с ним согласны.

Знал он и о том, где их место.

Знал, что решай они дальнейшие судьбы Петерберга вот так — вчетвером, без Твирина, без графа, без Вени, без Гныщевича с Плетью и неуместным азартом, не вышло бы, что Революционный Комитет отрезал голову графа Тепловодищева и отправил её на хозяйской «Метели» в Столицу.

Без Плети некому было бы отрезать.

Им же четверым: хэру Ройшу, Золотцу, Скопцову и Мальвину — осталось только разбирать последствия принятого в пылу решения. И они справились с этим вполне успешно.

Мальвин молча привёл двух человек из Второй Охраны, готовых сопроводить жуткий кортеж прямо до Патриарших палат.

Скопцов неожиданно привёл секретаря Кривета, чей отец, как выяснилось, был дальним родственником дяди хауна Сорсано, столичного наместника, и в самом деле баском. Кандидатура секретаря Кривета на роль гражданского сопровождающего вызывала у хэра Ройша вполне обоснованные сомнения, но и одних только людей из Второй Охраны отправлять было неразумно. Не потому даже, что столь велики были подозрения в их нелояльности, а потому, что любых посланцев в Патриарших палатах должны были задержать и расспросить, и методы таких расспросов напрашивались. Наличие восьмой баскской воды на киселе гипотетически могло бы смягчить удар, подводить под который честных людей казалось неразумно. Имелись, впрочем, подозрения в нелояльности уже секретаря Кривета, но Скопцов клялся, что у того к хауну Сорсано имеются свои баскские счёты. Хэр Ройш решил рискнуть, тем более что от всего сопровождения требовалось, по сути, одно: довезти голову до порога Четвёртого Патриархата.

Золотце не привёл никого и не пришёл сам, ибо почитал себя оскорблённым, но вдруг прислал с курьером некие препараты (от мистера Уилбери?) и письмо, где с неожиданным врачебным цинизмом объяснял, что голову, несмотря на мороз, предпочтительно забальзамировать, поскольку кое в чём Гныщевича слушать следует. Если тепловодищевская «Метель» в дурном состоянии, она может и задержать груз в пути поломкой. Лучше подстраховаться.

Хэр же Ройш — а что сделал хэр Ройш? Велел утилизовать тело, отдал распоряжения относительно живых делегатов, пообещал барону Зрящих непременно вернуться к пухлой папке и обсуждению дальнейшей стратегии взаимодействия (барон Зрящих единственный согласился продолжить диалог).

Хэр Ройш принял решение.

Принял решение отрезать члену Четвёртого Патриархата графу Тепловодищеву голову, забальзамировать оную, погрузить в его «Метель» с двумя недосолдатами и секретарём Йихинской Академии и отправить сей кортеж в Столицу.

Принял решение сделать всё это, хотя отдавал себе отчёт в том, что Столица — единственный кроме Петерберга город Росской Конфедерации, в распоряжении которого имеется целая армия.

Принял решение, хотя понимал, что подобной дикости Четвёртый Патриархат всё же не снесёт, поскольку это — глумление не над нелепым и навязанным Европами Пактом о неагрессии, а над основами человеческой природы.

Принял, потому что понимал: такой жест заставит Четвёртый Патриархат действовать, причём действовать радикально, поспешно и эмоционально, а это даст Петербергу неизбежное и необходимое преимущество.

Принял, потому что поспешная и отчаянная реакция Четвёртого Патриархата была необходимым звеном в череде причин и следствий, ведущих к победе, к обретению силы, к окончательному торжеству разума и рациональности.

Принял, потому что хотел не только отстоять свой город, но и освободить от этой бредовой, бесполезной, медлительной власти остальные города.

Решай всероссийские судьбы они вчетвером: хэр Ройш, Золотце, Скопцов и Мальвин — этот процесс прошёл бы успешно, и на месте бредовой, бесполезной, медлительной власти очень скоро оказалась бы новая — полезная и эффективная.

Но есть не только они вчетвером. Есть неуправляемые твирины и бестолковые хикеракли, азартные гныщевичи и строптивые коленвалы, неотмирные графы и безумные вени. Есть те, кто откажется подчиняться, и те, кто откажется справиться.

Если Столица нанесёт ответный удар, будут те, кто умрёт.

«Люди умирают», — сказал бы Мальвин.

«Дорогие люди тоже умирают», — поправил бы его, отвернувшись к окну, Золотце.

«Вы ведь сами убили дорогого себе человека», — прошептал бы Скопцов.

Нет никаких оснований с уверенностью утверждать, что Столица нанесёт ответный удар, что она нанесёт его быстро, что она нанесёт его успешно. Есть все основания возлагать на этот удар надежды, поскольку, согласившись со спонтанной и эксцентрической задумкой отослать в Столицу голову графа Тепловодищева, хэр Ройш сумел разобраться, как извлечь из гипотетических последствий этой задумки пользу, как вывернуть провокацию на петербержскую сторону, как именно действовать далее, чтобы выиграть больше, чем кто-либо мог ожидать. Перспектива открывалась интереснейшая — лучше, чем когда-либо в жизни.

Но хэр Ройш боялся.

Боялся, леший подери! Разве он не имеет права бояться? Разве неясно, что тогда — что если Резервная Армия выступит на Петерберг — а она может! — разве неясно, что умрут не просто люди, не просто дорогие люди, умрут вот эти самые люди! Вот эти!! Лучшие, умнейшие, эффективнейшие!

Это гадко! И это страшно! Ведь можно? Ведь можно же бояться?!

Страшно, что хэр Ройш своим умом принял решение, способное поломать всё — всё, — что было сделано!

Он вскочил, как в пелене, и, кажется, опрокинул кресло, ударившись при этом ногой и не почувствовав. Скопцов охнул, а Мальвин с Золотцем кинулись хэра Ройша не то ловить, не то удерживать от падения, однако не сумели: одним прыжком подскочив к столику, он перевернул графин, смахнул салфетки и письма, и лишь когда на столике не осталось ничего, сумел остановить своё движение.

— Да какого же лешего вы — какого же лешего мы такие хрупкие? — провыл хэр Ройш и осел.

Краем глаза он видел, как растерянно нахмурился Мальвин, как вцепился в него мёртвой хваткой Скопцов и как ринулся за слугой Золотце, однако осмыслить это было почти невозможно. Гортань хэра Ройша скрутило жгутом, и он знал, что ему следовало бы сейчас расплакаться, и готов был, пожалуй, это сделать, но плакать он, как и лечиться, не умел, он никогда не плакал; оставалось лишь спрятать лицо за пальцами и закудахтать, будто у него першило в горле.

Хикеракли был прав: протянув отцу мышьяк, хэр Ройш вынужден был сидеть в камере и следить за его агонией. Но хэр Ройш-старший не был хрупким — сложнее всего в жизни было бы представить механического, заводного отца хрупким.

Хэр Ройш-старший не был, а хэр Ройш-младший, теперь уже не младший, был.

И он знал, что струсит и сбежит, если Резервная Армия подойдёт к его воротам; знал и то, что, сбежав, откажется от всего достигнутого. Обманет собственные же расчёты, окажется ржавым звеном в цепочке причин и следствий.

И ему омерзительно было сознавать эту трусость.

Омерзительно — сознавать постыдную и мучительную привязанность к тем, кем он должен быть способен при необходимости пожертвовать.

Сознавать, что умудрись Четвёртый Патриархат вдруг взять в заложники Мальвина, или Скопцова, или Золотце, он не смог бы не принять их требований.

Золотце протянул раздобытый у слуги стакан воды.

Кончиками пальцев собрав с пола осколки графина, Скопцов неловко похлопал хэра Ройша по плечу.

Мальвин же, качнувшись с носков на пятки, тихо сказал:

— Если они в самом деле нападут, это будет последней глупостью Четвёртого Патриархата.

Он сказал так, потому что всё это время все они думали об одном и том же. Не о недуге хэра Ройша, не о переговорах с оставшимися в живых делегатами, даже не об опасности очередного произвола Твирина.

О том, что эксцентрический шаг Революционного Комитета не может не привести к первой за долгую историю Росской Конфедерации гражданской войне, поскольку на наглое убийство с надругательством нет иного ответа.

— Если они нападут, — выдавил хэр Ройш, — я… я струшу.

— Они не нападут, — зачастил Скопцов, — помилуйте! Мы ведь не равнинные тавры, чтобы с нами воевать, право слово, Европейское Союзное правительство никогда не простит… Да ведь на росской земле никто и не умеет воевать, о чём вы!

— И вы не струсите, — с каменным лицом продолжил Мальвин, — я не позволю. Если потребуется, заключу под стражу. И свяжу.

Хэр Ройш нервно усмехнулся — и понял, что пальцы его впервые с понедельника перестало колоть.

— Бросьте вы все, — воздел очи Золотце, усаживаясь на пол рядом с хэром Ройшем, — нападут не нападут… Это была провокация, призванная передать почётное право на головную боль в Четвёртый Патриархат. Провокация глупая, поспешная и порождённая вашими, хэр Ройш, непомерными амбициями. Но уж теперь-то, господа, давайте пожнём её плоды! Нам остаётся только ждать, собирать информацию, по мере сил готовиться, но не забывать заниматься городом и надеяться на лучшее. — Он подхватил один из осколков и жестом заправского ювелира перекатил его в ладони. — А пока что я считаю необходимым обсудить некоторые действительно важные вопросы. К примеру, согласны ли вы с тем, что когда мы создадим пресловутое бюро патентов, первым делом нам придётся запретить кому бы то ни было отрезать головы третьим лицам?

Глава 62. «Я вернулся в свой город»

Первым делом его обыскали.

Грубо, бесцеремонно, а всё равно будто бы в оторопи — разглядывали, глазам не веря, красные знаки различия на зелёной шинели. Метелин разглядывал в ответ: синим по зелёному его не удивишь, сам мчался, коня понукая, но с каких пор они без погон?

— Не подчиняемся мы больше Четвёртому Патриархату, — угадал незаданный вопрос один из солдат, — не его мы армия, а петербержская. Это Твирин правильно сделал, давно пора было.

О Твирине — не то рядовом, не то и вовсе гражданском, стоящем теперь будто бы выше генералов, — за последние дни Метелин слышал бессчётное количество раз. Резервная Армия — медленно, сороконожкой по снегу — шла на Петерберг, а по ней самой — мимо орудий, мимо палаток, мимо обозов — ходили слухи.

И с теми слухами, что прежде, ещё в Столице, тревожили Метелина своим неправдоподобием, их было не сравнить.

Командование разослало по «квартирам» неправдоподобный приказ: выдвигаться на Петерберг. Штабные чины деревянными голосами зачитывали неправдоподобное сообщение: петербержский Городской совет расстрелян, петербержский наместник расстрелян тоже, расстреляны все, кто только можно, граф Тепловодищев отправился вместе с несколькими другими членами Четвёртого Патриархата на переговоры — расстреляли и его. Расстреляли, отрезали голову и на собственном его авто подвезли к Патриаршим палатам.

Какие могут быть претензии к правдоподобию слухов, когда официально объявленные факты таковы?

— Я граф Александр Александрович Метелин, — голос, конечно, дрогнул. — У вас в руках мой документ, можете убедиться ещё раз. С октября по февраль находился за пределами Петерберга ввиду поступления на службу в Резервную армию. Я вернулся в свой город и хочу как можно скорее переговорить с тем, кто уполномочен пропускать лиц, имеющих жилую и производственную собственность внутри кольца.

Собственность, перешедшую в единоличное владение в связи с кончиной графа Александра Сверславовича Метелина.

На первом привале — медленная, неприспособленная к снегу сороконожка орудий, палаток и обозов! — подбежал взъерошенный Гришаня. По своему обыкновению ни лешего не умел объяснить, но позвал к какому-то офицерскому костру, где тайком читали раздобытый у штабных список петербержских покойников. Метелина там никто не ждал, не знал и видеть не желал, но Гришаня дёрнул за рукав поручика с самым незаносчивым взглядом, возбуждённо шепнул: «Это Метелин из Петерберга, он граф».

Незаносчивый взгляд поручика вильнул и спрятался в мешанине следов на снегу:

«Соболезную, граф Метелин».

Список подержать ему дали.

Хэр Штерц — барон Копчевиг с сыном — хэр Ройш (без сына?) — граф Идьев — граф Верин с сыном — барон Славецкий с супругой — барон Мелесов с супругой, сыновьями и дочерью — граф Плинский — граф Усов — граф Бердич — граф Тыльев — граф Карягин — барон Грудиков —

Граф Метелин.

После этой строчки буквы перестали собираться в имена.

«Список неполный, приблизительный, — протянул щегольскую, совсем не армейскую фляжку кто-то смутно знакомый. — Здесь только знать, а расстреливали и корабельных капитанов, и офицерский состав Охраны Петерберга, и просто состоятельных людей…»

«Они перешли все мыслимые границы!»

«Потеряли совесть, честь, человеческий облик!»

«Они поплатятся за содеянное!»

«Мы должны вернуть Петерберг!»

Метелину нечего было с чувством выкрикнуть подле офицерского костра. Он, в конце концов, рядовой, а рядовые кипят негодованием в несколько иных выражениях.

«Вернуть Петерберг», выдумали тоже.

— Я вернулся в свой город, — повторил Метелин для высокого и угрюмого человека, которого обескураженные постовые привели пролистать предъявленный документ. Без погон ориентироваться было сложнее, но, успев мельком увидеть шевроны, Метелин предположил в нём капитана.

— Где же твоя увольнительная бумага, рядовой Метелин? — пробормотал под нос высокий и угрюмый человек.

— Там же, где ваши погоны, — с вызовом ответил он, силясь не вспыхнуть.

«Чего уставился? — с неожиданной злобой рявкнул то ли Тощак, то ли Тощакин, когда Метелин столкнулся с ним вьюжной ночью у подводы. — Иди куда шёл, ты ничего не видел, мы с тобой из разных частей, никто с тебя не спросит. И не отговаривай меня, слышишь, не отговаривай!»

То ли у Тощака, то ли у Тощакина за спиной болтался увесистый мешок, потолстевший наверняка благодаря подводе.

«И в мыслях не было отговаривать, — пожал плечами Метелин. — Какое мне дело».

То ли Тощак, то ли Тощакин ещё пуще озлобился. Будто хотел, если по правде-то, чтобы его отговаривали, и оттого сам собой тяготился.

«Коли не теперь, то уже и не выйдет — завтра на их землю ступим, там караул будут тройной выставлять. А так мы с мужиками обратно до Тьвери скоренько доберёмся, по этой вьюге и не вынюхают, в какую сторону мы сиганули. А уж в Тьвери и шинели можно оставить, тулупы прикупить — гуляй, рванина!»

«Про Тьверь я не слышал», — Метелин улыбнулся замёрзшими губами, и то ли Тощак, то ли Тощакин полез вдруг к нему с объятьями.

«Ну не хочется, до чего не хочется подыхать! А ведь подохнем мы под этим Петербергом, как пить дать подохнем — они же там все рехнувшись, коли такое творят. Коли такое творят, то и нас не пожалеют — правильно я сказал, Метелин?»

«У командования на сей счёт другие соображения».

Что согласия у командования нет, лучше промолчать — вот уж знание, спокойствия никак не прибавляющее.

«Соображения! Драл бы их леший без передышки с такими соображениями! Разве это дело — своих же стрелять? Не тавров на Равнине, своих! Или не стрелять, а того хуже… Я ещё как услышал, к чему мы готовимся, как представил… Нет, к шельмам, не могу я так. Ну не могу. Сяду на лошадочку — вот и вся служба. После службы-то, надеялся, большим человеком стану, а выходит, дезертиром, потом ещё сколько по деревням глухим без документов мыкаться… А всё равно оно лучше».

«Откуда у тебя лошадочка?» — не слыша собственного голоса, спросил Метелин.

«Так я ж не один, я с мужиками, — качнул увесистым мешком то ли Тощак, то ли Тощакин. — Конюх тоже нашёлся, тоже того… дезертиром готовый жить».

«Конюх? Будь другом, отведи меня к твоему конюху», — сорвалось с языка быстрее, чем Метелин успел хорошенько поразмыслить.

Ночь ведь, вьюжит, затеряться в самом деле легко, то ли у Тощака, то ли у Тощакина план отхода должен быть готов, раз даже конюх с ним, а если выйти из лагеря, караулу не попавшись, все вопросы снимутся сами. И о том, в чём у командования согласия нет, и о том, как поступать, если б было.

Не обратно же до Тьвери поворачивать. Места пока не родные, но до родных — рукой подать, а там уж…

Правда, впопыхах пришлось расплатиться с конюхом оружием, так что прибыл Метелин с пустыми руками.

— Правда, выходит, граф Метелин? — вчитывался и вчитывался в документ высокий и угрюмый человек. — Ну дела… Тебя… то есть вас, — осёкся он, — надо бы привести к Комитету. А лучше, конечно, персонально к Твирину, но до того придётся в камере обождать — у Комитета сейчас с Комитетом Революционным совещание. Не знаю, сколько продлится, только начали.

— Благодарю, — поспешно кивнул Метелин и отвернулся. — Разумеется, я готов ждать столько, сколько потребуется.

Чтобы только привели персонально к Твирину.

К тому самому Твирину, который отдавал приказы о расстрелах. Ни с кем, пожалуй, в жизни Метелин так страстно не желал повидаться, как с человеком, возомнившим себя хозяином чужих судеб.

Хэр Штерц — барон Копчевиг с сыном — хэр Ройш (без сына?) — граф Идьев — граф Верин с сыном — барон Славецкий с супругой — барон Мелесов с супругой, сыновьями и дочерью — граф Плинский — граф Усов — граф Бердич — граф Тыльев — граф Карягин — барон Грудиков —

«И корабельных капитанов, и офицерский состав Охраны Петерберга, и просто состоятельных людей…»

И того, кого Метелин всем своим существом презирал, ненавидел, кому хотел отомстить, себя со скандалом уничтожив…

Но себя же, себя!

Длинный проход по казарменным коридорам переворошил душу, напомнив об обстоятельствах отъезда из Петерберга. Каблуки Гныщевича стучат куда громче солдатских сапог, даже тех четырёх сразу пар, что сопровождали его сейчас до камеры.

Метелин ведь думал повернуть сначала всё-таки на завод, взглянуть, спросить кого-нибудь из рабочих, из инженеров — если они по-прежнему там. А если не там, так убедиться сразу, не гадать больше, не строить теорий. Дёрнуть на себя дверь в кабинет управляющего — и, быть может, даже…

Но завод на Межевке, а путь со Столицы — пусть и не Конной дорогой, пусть лесами — совсем по другую сторону. И какие-то патрульные заметили его по красным знакам различия на зелёной шинели, окрикнули, наставили ружья. Сопротивляться было бы неумно.

Высокий и хмурый человек, шагавший перед Метелиным, вдруг выпрямился. Честь не отдал, но без сомнения разглядел впереди какую-то начальственную фигуру — эту осанку после первого же месяца службы выучиваешь назубок.

Метелин сделал шаг в сторону и обомлел.

Предполагаемая начальственная фигура была мала ростом и при том широка в плечах, кудрява головой и небрита лицом. И очень узнаваемой, хоть и не вприпрыжку, походкой двигалась навстречу.

Предполагаемой начальственной фигурой на деле оказался Хикеракли.

Заморгал, головой кудрявой потряс, перерезал лоб морщиной — Метелин ожидал, что и заголосит истошно в обычной своей манере, но Хикеракли только расплылся в улыбке и без особенного шутовства спросил:

— Ваше сиятельство? Какими судьбами?.. — а следом и вовсе шикнул на высокого и угрюмого человека: — А ты чего встал, аль не вишь, граф перед тобой? За тобой. Ну-ка давай мне его сюда, а сам брысь!

Тот будто бы даже замялся.

— Никак не могу отпустить арестанта, принадлежащего к армии противника, без указаний Временного Расстрельного…

— Да ты, брат, совсем не силён в конъ-юнк-ту-ре. Твирин мне не откажет! Или, думаешь, откажет? А? — Хикеракли, так ответа и не дождавшись, вздохнул с подлинно начальственной усталостью, которую отчего-то не получалось заподозрить в деланности. — То-то. И это… пукалку человеку отдай, не марай военную честь.

— Оружие при арестанте не обнаружено.

— Ну так организуйте! — раздражённо отмахнулся Хикеракли. — Раз без оружия приехал — значит, к вам уважение проявил, вот и вы теперь проявите-с. В такое уж время живём, когда в шинели да без револьвера ходить — дело гиблое. Верно я говорю, ваше сиятельство? Верно.

— Не могу знать, — нарочно подхватив тон высокого и угрюмого человека, отрапортовал Метелин. — Час назад прибыл по вашему… тьфу, без вашего указания в Петерберг, не успел оценить обстановку, виноват!

Кто-то же должен хохмить, если Хикеракли вдруг бросил?

И что-то же нужно предпринять, если уму не управиться с открывшимся фактом: высокому и угрюмому человеку Хикеракли, выходит, не предполагаемая, а совершенно действительная начальственная фигура.

— Это хорошо, Саша, что ты приехал, это очень хорошо. — Хикеракли проводил глазами одного из солдат, отправленного, по всей видимости, за оружием; какое безумие. — А то нынче налево пойдёшь — Комитет, направо сунешься — совещание исторической важности… Эдак даже я сразу не сочиню, куда улизнуть. И, главное, совсем негде человеку развернуться, душу свою потешить. А тут гляжу: Саша! И сразу тепло-приятно, так сказать, в груди. Ну что, заложим по стаканчику? А то и по два!

Безумие, как есть безумие.

— Я всё ж таки арестант. Принадлежащий, как было сказано, к армии противника — меня пред ясны очи этого вашего Твирина вытолкать намеревались. Невежливо как-то сбегать.

Невежливо — и бестолково. Очень уж удачно складывалось, что его, петербержского графа Метелина и в то же время рядового Резервной Армии, лично к Твирину перенаправили.

В точности, как и предполагал генерал-лейтенант Вретицкий.

— Да ну зачем тебе этот Твирин, чего ты там не видал! Или ты не видал?.. Удрал зачем-то в армию, эту, противника… Да ты не боись, я тоже в камеру посадить умею. Успеется.

Отосланный солдат обернулся быстро, протянул высокому и угрюмому человеку рукоятью вперёд револьвер:

— Портовая конфискация, с последнего изъятия. В получении расписался, но вы там у них тоже объяснитесь — прежде, чем господин Мальвин с совещания прибудет.

Высокий и угрюмый человек кивнул, револьвер взял и протянул уже Хикеракли.

Господин Мальвин? Послышалось — или в самом деле?

— Кому тычешь? Не тому тычешь! — снова вдохнул Хикеракли.

— Постой, ты это всерьёз? В Петерберге нынче разрешено оружие? Зачем бы? — уставился на револьвер Метелин, изо всех сил заглушая внутреннее ликование.

Сколько ломал голову, обнаружится ли в спальне собственный подарочный экземпляр, добытый всеми правдами и неправдами у господина Солосье в шестнадцать лет! А тут новый подарок прямо в руки вкладывают.

Хикеракли одарил Метелина взглядом долгим и внимательным, но вместе с тем чуть отстранённым.

— Затем, Саша, что можно. Из бывших слуг получаются самые суровые господа, — выдав сию глубокомысленную сентенцию, он мигом смахнул серьёзность и совсем привычно, переучивай не переучивай, а всё равно панибратски хлопнул Метелина по плечу: — Ну что, в «Пёсий двор»?

— Расписку, господин Хикеракли, — ответил за него высокий и угрюмый человек. — И за револьвер заряженный, и за арестанта. Вы пропадёте, а нам перед Комитетом отвечать — у нас канцелярия теперь строгая.

Хикеракли на него похмыкал, но опять обошёлся почти без шутовства, смиренно проделал дюжину шагов до какой-то двери, а выбравшись, махнул Метелину и тем избавил наконец от конвоя.

Постовые на внутренней стороне кольца их тем более не задерживали, один только спросил про совещание — закончилось ли? Хикеракли отшутился в том духе, что совещания по природе своей бесконечны, а потому всякому, кто к ним приговорён, следует совершать над собой усилие и заканчивать с ними индивидуально.

И казармы очутились за спиной.

— Честно признаюсь: голова у меня пока что кругом, — сообщил Метелин. — Что ты ого-го какой начальник, я догадался. Как оно вышло — ещё нет, но это, подозреваю, история не из тех, какие по трезвости слушают. Ты мне одно скажи: ты вправе вот так лихо арестантов под расписки забирать?

Хикеракли даже задумался. Попинал выщербленные ледышки на дороге, поперебирал мелочёвку в карманах.

— А шут меня знает, что я вправе! — выдал он в конце концов. — Я тебе так скажу, Саш: ежели по духу, по революционному-то, то господин Мальвин и более даже человеческие господа мне спасибо, конечно, не скажут. Ну как ты шпиён? Или того пуще: ну как ты про планы Резервной-то Армии знаешь? По красным лычкам оно ежели судить, знать должен. Да-а… — всё-таки вытащил мелочёвку на ладони, воззрился недоумённо. — А значит, надо бы тебя допросить. Но тут ведь и другая сторона имеется! Кому допрашивать, как не мне? — от души над собственным остроумием посмеявшись, Хикеракли ссыпал с ладони всяческую дрянь в ближайший сугроб. — Да не куксись, шучу я. Я тебя чего так с казарм-то уволок? Иду себе тихонько, никого не трогаю, а тут — бац! — граф Метелин! И сразу мне, понимаешь, видение было. Понял я, что из всех моих знакомцев, вот кого ни ткни, ты один, Саша, знаешь, как пить надо. И не смейся! Это большая наука, так сказать, душевная. А мне давно уж надо по этой науке провести семинар. Так что подождут господа мальвины, ничего, они крепкие.

Про господ мальвиных Метелин и теперь уточнял не стал — убоялся не выдержать такой лавины впечатлений.

Он ведь вернулся в свой город.

Вернулся, а тут Хикеракли капитанам, пусть и без погон, указания раздаёт. Арестанта ему подайте, а самому арестанту револьвер. Так уж и быть, под расписку.

Необходимость в семинаре по большой и душевной науке возлияний Метелин ощущал всем своим существом.

Потому, наверно, и согласился выйти из казарм, хоть пребывание там куда лучше отвечало первоначальным его намерениям. Намерения намерениями, но от общества Хикеракли в такую минуту не откажешься. Был, конечно, в Петерберге человек, на общество которого Метелин бы что угодно променял, но это одно дело, а Хикеракли — совсем другое. С Гныщевичем при всём желании не выпьешь, да и спокойствие не сохранишь — нервы вмиг разъедутся на льду, после столь долгого-то ожидания. Хикеракли же и расспросить можно с толком, он всегда о всяком происшествии первым узнавал, а нынче, в роли начальника, тем более владеть информацией обязан.

И расспросить, и выпить, и нервы в порядок привести.

А может, и посоветоваться.

Шли они от Южной части прямо вдоль железнодорожных путей, на которых попадались то колёса, то целые остовы вагонов. Когда его вели в казармы, Метелин собственными глазами видел добротно заколоченный въезд, но поверить, что поезда в городе действительно заперли и разобрали, было трудно. И уж тем более трудно поверить, что по левую руку — вокруг складских коробок и корпусов выстроенных в самом городе предприятий, — в условиях изоляции по-прежнему кипела работа. Как они без поставок из-за кольца? Или поставки всё же организованы, но по незнакомым правилам?

Вот какие сведения точно пригодились бы командованию.

На первом привале взъерошенный Гришаня повёл Метелина к офицерскому костру, чтобы там ему показали список петербержских покойников. На втором же привале Метелина официально вызвали к командованию его собственной части.

Не слишком много петербержцев служит в Резервной Армии.

Увидев высоких чинов, склонившихся над картами, Метелин почувствовал, как озноб пробирается с кончиков пальцев прямиком в какие-то прежде ничем о себе не заявлявшие глубины. Чтобы освободить город, город нужно знать.

Чтобы освободить город, город нужно либо взять с разбегу, либо задушить.

Чтобы освободить город, городу нужно навредить.

Карты были десятилетней почти что давности, и кто-то из петербержцев Резервной Армии уже подрисовал на них новый изгиб казарменного кольца у Пассажирского порта, новые границы Шолоховской рощи (неужто десять лет назад она упиралась прямо в запасное депо?), новое ответвление Большого Скопнического возле таврских владений. Перебарывал ли этот кто-то озноб на кончиках пальцев или водил карандашом уверенно, ничуть не смущаясь цели, к которой он командование приближал?

Сейчас, когда Метелин с Хикеракли шли мимо всех этих оживших в камне картографических обозначений, пальцы едва не скрутило судорогой.

В ту же ночь его вызвали и второй раз — заснуть после переучёта поселений на Межевке близ завода он даже не пытался, и оттого извращённо порадовался приказу явиться теперь уже к объединённому командованию Резервной Армии.

Безупречные осанкой генералы смотрели на него, не скрывая сомнений.

Конечно, вперёд надо снарядить лазутчиков — и по деревням, и в сам Петерберг. Конечно, шансы попасть за кольцо есть только у тех, кто до службы в Петерберге жил. Конечно, выбор небогат, но кандидаты всё же наличествуют. Конечно, каждую кандидатуру надо рассмотреть.

Конечно, кандидатура Метелина неоднозначна.

Он граф, он крупный собственник — мятежникам есть о чём с ним говорить. В том случае, если разговаривать они готовы — отца Метелина ведь расстреляли. С другой стороны, он граф, а значит, в тесном Петерберге всякой собаке известно, что отлучался он не куда-нибудь, а именно на службу в Резервную Армию — и это доверия к его словам не прибавит. Дурная же ирония тут в том, что и сама Резервная Армия покамест не имеет оснований ему доверять: он служил всего несколько месяцев, срок несерьёзный, да ещё и в чине рядового, поскольку нарушитель Пакта о неагрессии. Нарушитель Пакта, выбравший службу не из желания служить, а альтернативой наказанию.

«В Петерберге расстреляли его отца», — настаивал генерал-лейтенант Вретицкий, седой человек с умным лицом.

«А потому велика вероятность, что Петерберг расстреляет и его», — возражал генерал Ослувьев, самый, наверно, древний старик из всех штабных чинов.

«Дайте же мальчику хоть одну попытку!»

«А больше одной ему так и так не предложат, — усмехался генерал Грудов, самолично бегавший через площадь до Патриарших палат той ночью, когда в Столицу въехала „Метель“ графа Тепловодищева. — Если пойдёт под собственным именем, разбираться с ним будет сразу этот их комитет по расстрелам. Толку-то от такого лазутчика».

«Думаете, человек, чьего отца расстреляли, не ляжет сам костьми, чтобы принести толк?»

«Ну не зубами же он комитету за отца глотки перегрызёт!»

«Всему комитету — вряд ли, — взглянул в глаза Метелину генерал-лейтенант Вретицкий. — А на какую-нибудь одну глотку можно и покуситься, чем леший не шутит».

«Вы мне это прекратите! — генерал Ослувьев стукнул костяной трубкой по столу. — Это разве „лазутчик“ называется? Это чистейшей воды терроризм! Мы так не воевали и воевать не станем».

«Мы вообще не воевали, — огрызнулся генерал-лейтенант Вретицкий, — мы не Оборонительная Армия. Но как человек, получивший полковника как раз в Оборонительной, я уверен: мы ещё можем организовать всё правильно. У нас совершеннейшая катастрофа с личным составом в каждом втором батальоне, я вам клянусь, самую малость вперёд пройдём — они сбегать начнут. Но и вопреки тому реально вернуть Петерберг. Если изначально сделать ставку на…»

«Замолчите и подумайте хорошенько, что вы несёте! — оборвал его генерал Ослувьев. — Четвёртый Патриархат пока не получил ответа от Союзного правительства, мы не знаем, где кончаются наши полномочия и какое спасибо нам скажут, когда мы освободим Петерберг. Это политика, а вам бы только ваши у тавров подсмотренные манёвры протащить! — он перевёл дух и обратился к Метелину: — Можете идти, мальчик. Мы будем голосовать по вашей кандидатуре после того, как собеседуем оставшихся. Забудьте наши разговоры, мы тут все несколько на взводе — не каждый день города берёшь. Идите-идите, вам до подъёма два часа осталось».

Слушать, как посторонние люди обсуждают твои чувства к расстрелянному отцу и возможные практические из этих чувств следствия, было невыносимо. Надо было прямо там и брякнуть: «Ваше превосходительство — и ваше высокопревосходительство тоже, — а расстрелянный-то граф Метелин мне не отец, я сын кассаха, говорят, жившего по поддельным документам и дезертировавшего из вашей же Резервной Армии. Не знаю, почему да как, но уже настораживает, не правда ли?»

Сын дезертира. Смешно.

— А вот и собачие подворье, — ухватился Хикеракли за такую знакомую, такую родную, что помнишь каждую щербинку, дверь.

До Академии два шага, а перед Академией толпятся студенты. Будто и нет никаких расстрелов, комитетов, армий противника.

И, наверно, всё теперь совсем иначе, но если не останавливаться, если только скользнуть взглядом и тут же скрыться в приветливой полутьме «Пёсьего двора», можно на мгновение даже решить, что все жизненные перемены с поры спешного отъезда из Петерберга — сон, блажь, порождение затуманенного неясными тревогами ума.

Метелин отчего-то мнил, что в «Пёсьем дворе» они непременно столкнутся с кем-нибудь ещё из своих. Из тех, кому не получится отказать во внимании, с кем придётся переброситься хоть парой слов — хотя какая может быть пара слов, когда тут успело произойти леший знает сколько всего! Но он ошибся: никого, кто с лёгкостью позвал бы его за свой стол, здесь не было. Хикеракли-то кивнул и в тот, и этот угол, но не о множественных приятельствах Хикеракли Метелин думал.

Думал?

Ждал. Разумеется, ждал.

Место они нашли себе сразу — то ли почудилось, то ли и правда народу в «Пёсьем дворе» маловато для такого часа. Всегда строгий хозяин с неожиданной улыбкой подошёл за заказом сам, на Хикеракли глянул без заискивания, однако же трактовать его жест можно было единственным образом: проявляет уважение к большому начальнику.

С ума сойти.

— А ты похорошел, — деловито избавляясь от тулупа, заявил Хикеракли, — космы обрезал, на людей клыками вперёд не бросаешься… оно и верно. И что, как тебе нынче Петерберг?

— Знаешь, а я не понял. Про ваши дела каждый небылицы сочиняет, и я уже себе нафантазировал… — Метелин даже смутился. — Всякого нафантазировал. Можно расписывать, как у вас — согласно небылицам — людей прямо на столбах вешают и чайкам скармливают, но давай я лучше ограничусь метафорой. Будем считать, я представлял, как пропустят меня через казармы — а Петерберга нет. Вовсе нет. Снежная пустыня или море сразу у поста плещется. Или попросту туман — туман, туман, туман, и ни лешего не нащупаешь, — он торопливо потянулся за папиросами, чтобы спичечным огнём разогнать хмарь. — А выходит, что нащупать можно. И даже глазами посмотреть, удостовериться: всё вроде бы по-прежнему. То есть наверняка не по-прежнему, но по сравнению с туманом — вполне.

— Туман, брат, это бы хорошо, а то больно всё у нас ясно видно, — задумчиво и чуть невпопад отозвался Хикеракли. — И что же, скажи на милость, сделала из тебя служба человека?

— Да разве ж это служба? С конца октября всего, там почти никто за такой срок и солдатом считать не станет, не то что человеком.

— Так ведь важен-то не кто-то, а ты сам! Ну, скажи мне, кто передо мной: самостоятельный кассашеский юнец или следствие жизненных решений графа Александра Сверславовича Метелина? Говори!

— Жестоко, — присвистнул Метелин, но на удивление не отыскал в себе порыва немедля бить морду, или чего там обыкновенно в таких ситуациях хотелось. — Жестоко и крайне своевременно. Потому что, как ни верти, и то, и другое. По отдельным ингредиентам это блюдо не подают.

— Это хорошо, что ты освоил душевные задачки из двух слагаемых. Что не врёшь про свободу, так сказать, мысли, тоже хорошо. Эдак, глядишь, хоть ты не скатишься к лешему.

— Уже скатился. На радостях от успешного сложения бессовестно дезертировал.

— Что и заметно, чай не вошла пока Резервная Армия торжественным маршем в Петерберг. — Хикеракли самым житейским тоном крякнул, никакой другой эмоции не продемонстрировав. — А что, в самом деле идёт?

Метелин помолчал, но потому лишь, что подоспел хозяин с водкой и вечными хикераклиевскими соленьями, от поглощения коих в таких количествах у всякого нормального человека давно бы приключился острый живот.

Хозяин на непетербержскую шинель, конечно, глазел, но и Метелина тоже в лицо вспомнил — поприветствовал будто бы и впрямь искренне. Когда же он удалился, а Хикеракли набросился на соленья, ничего не оставалось, кроме как в лоб заявить:

— Через три дня должна быть здесь.

Грибом своим Хикеракли не подавился — экое было бы расточительство! — но на секунду отвлёкся всё же от блаженства, жевать перестал и посмотрел пристально.

— Ишь как. Ты, ежели не надумаешь через три дня спешно нас покинуть и к стану противника вернуться, шинельку-то припрячь, а то сам понимаешь… Хе. Прям уж и идёт? Мы вроде ребята автономные, нешто штурмовать нас будут? Эдак получается, что идеологически, так сказать, победила революция, коли сам Четвёртый Патриархат на Пакт плюнул.

— Штурмовать или не штурмовать, плюнул или не плюнул — вопрос тонкий, — усмехнулся Метелин. — Командование всем объединённым составом день и ночь совещается, поскольку тут патриаршее возмущение, там потенциальная нота европейского протеста, а сбоку так и вовсе тривиальная солдатская неготовность. Я ведь дезертировал стихийно — знакомца повстречал, у него там ещё с десяток было таких же красавцев, навострившихся обратно в Тьверь. В общем, давай-ка уже выпьем, а то что ты всё закуску уминаешь, совесть имей!

Яснее ясного сознавал Метелин: если Хикеракли — «большой начальник», как по казармам показалось, то сейчас деяние страшнее даже дезертирства свершится.

Только наплевать. За казармами не простиралась снежная пустыня, не плескалось море, не стоял пеленой туман, а значит — Петерберг никуда не исчез, вот он, здесь, за этим столом и особенно за этими окнами. Разбегается по Людскому кривобокими переулочками, выкатывается, запыхавшись, на Большой Скопнический и прогулочным уже — где степенным-аристократическим, а где хромым-нищенским — шагом движется себе к кольцу.

Если и осталось у Метелина в жизни что-то несомненное, то уж всяко не устав Резервной Армии. Куда ему с Петербергом тягаться.

— За отечество, — буднично, безо всякой патетики кивнул Хикеракли и подставил стопку для прикосновения. — Я, знаешь, не верил, что Резервная Армия в самом деле пойдёт, все говорили, а я не верил. А как тебя увидел — поверил. Потому как ежели б ты из самой Столицы примчался зачем-то, то был бы в том ненужный надрыв, ну а ежели с полпути — так это сам леший велит. Не обидно столичных-то выдавать? А хотя… — махнул он рукой, — я вон тоже на совещание шёл, да и ну их всех псу под хвост. Верно говорю? Верно говорю. — И они опрокинули-таки по первой. — А вот теперь, когда знаю, задним, как говорится, числом кажется: ну да, всё так, не могла Резервная Армия не выступить. Смешная штука — мысль человеческая! И как им не выступить, после графа-то Тепловодищева?..

— За одну ночь решение приняли, — подтвердил Метелин. — Всего за одну ночь, где такое в наших краях видано? Точнее, как: наутро Резервную Армию вдруг официально проинформировали о петербержских зверствах, сам приказ о мобилизации позже отдали… Но буквально все уже знали, что отдадут, что задержка эта — на сборы, проработку плана наступления и всякий там хозяйственный пересчёт пригодного добра по закромам. И кто б прежде догадался, что способ столичную оранжерею вдруг оживить — это отрезанная голова члена Четвёртого Патриархата на его собственном авто? Н-да.

— Н-да. Но, Саш, профанов можно и простить: не каждому в голову придёт… голова… Н-да. Это ведь только кажется зверством и, как бишь, эк-заль-та-ци-ей. А на деле расчёт верный, как по часам — не такой и дурной, ежели ваши за ночь решились. Графа-то Тепловодищева пальнули случайно, надо было как-то объясниться, вот Революционный Комитет и подумал: а чой нам объясняться? Пусть Столица сама себе объясняет. Ежели не стерпит, то я ж не шутил про революционную идеологическую победу! Ты, как и я, йихинский, ты знаешь: в исторических трудах запишут, что Четвёртый Патриархат сам войну развязал, на нём и вина. Ну а коли стерпит… — тоскливо вперился Хикеракли в водочный графин. — Тогда, выходит, совсем уж всё можно. Давай-ка, Саш, сразу по второй, а?

Метелин молча разлил, и выпили они тоже молча.

Значит, «случайно пальнули» графа Тепловодищева. Впрочем, с его-то норовом тому на роду написано было расплатиться когда-нибудь головой — Метелин до сих пор с содроганием вспоминал скандал вокруг разорванного контракта на металл, результатом которого и стала та подаренная «Метель».

И всё же, всё же.

— Я вот и не сомневался никогда, что — по крупному если счёту — всё можно. Как же нельзя? Кто не допустит — бог европейский? Смешно. Но ответь мне, Хикеракли: ежели всё можно, ежели всё можешь, неужели надо всякой возможностью тут же пользоваться?

— А разве же тут всё? — Хикеракли покрутился деланно во все стороны, приглашая ещё разок оглядеться. — Чай людей не едим, девок сплошь не портим… Хотя ты прав, не в размахе дело. Ведь, посуди, экая фантазия нужна — голову отрезать! Тут тебе не расстрелы, не отъём имущества, это из сугубого только выверту. Как же объяснить? Ну смотри: можно в душу не верить, но это одно дело, а другое совсем — показать, как говорится, наглядно, что в деяниях своих ты только привычками и ограничен. Ради пользы кого хошь губят, но польза — это тоже привычка. А тут… Свободные мы люди, понимаешь, Саша? А свобода умных людей — она без отрезанных голов не обходится.

— Фантазия как роскошь? А ты, пожалуй, прав. Это кто же так роскошно живёт, что подобные экзерсисы себе позволяет, Твирин ваш?

Метелин разлил снова — с глубочайшим равнодушием к грядущему ответу. От первых двух стопок на пустой желудок в голове загудело зимним ветром, который всё частное будто бы уносил, заглушал протяжным воем, смахивал поспешным снежным рукавом.

— Твирин? Твирин не умный, он смелый. Да ты сам… Погоди, ты нешто не знаешь, из кого Революционный наш Комитет состоит?

Зимний ветер в метелинской голове ничего этого не знал и знать не хотел. У командования наверняка имелись сведения хоть какой-то подробности, но доносить их до рядовых никто не торопился. Действительно полно инструктировали бы Метелина, пройди он отбор в лазутчики — генерал-лейтенант Вретицкий ведь намекал, симпатизировал (вероятно, жалел), всё раздумывал и дал наедине пару невнятных обещаний. Которыми Метелин не удовлетворился и, не дожидаясь благословения сверху, прибыл в Петерберг самовольно.

Потому что Петерберг, карты десятилетней давности, дополненные его же собственной рукой, завод, Гныщевич, многие другие славные люди…

И перспектива посмотреть на приговаривающего всех подряд к расстрелам Твирина.

Начало хикераклиевского рассказа Метелин пропустил — вернее, не столько пропустил, сколько принял за шутку, Хикеракли же известный любитель пошутить. Только когда дошёл черёд до бывшего его хозяина, барона Копчевига, на Метелина снежной лавиной обрушилось: так и Хикеракли шутить бы не стал.

Да и для всех прочих фантазий недостаточно роскошно он живёт.

Метелин ошалело переспрашивал, вытряхивая зимний ветер из головы, а Хикеракли отвечал многословно, весь обратившись в сборник своей житейско-лакейской мудрости — даже водка кончилась раньше солений, и хозяин поднёс ещё, и кто-то из посетителей намеревался к Хикеракли, как к лицу должностному, пристать с просьбой, раз уж в одном кабаке очутились, но здешние грузчики, прежде помогавшие хозяину с драками, этого просителя спугнули. Хикеракли и не заметил — всё говорил и говорил, а на зал не оборачивался.

— …Понимаешь, Саша? У нас отделы есть, каждому своё занятие — Драмин дома восстанавливает, Приблев деньги считает… Зачем ты приехал, Саша? У тебя ведь целая Столица есть и ещё больше. А мы свободные, сво-бод-ны-е. Это значит — значит, нельзя нам, Саша, по желанию, а надо по обещаниям. Говорили-говорили, что можем порядок перевернуть, по уму всё переделать, ну и договорились… У Коленвала, Валова то есть Коли, три секретарши, три! Было, пока не оглох. Теперь, наверное, сестёр в лечебнице с десяток… А тут ты, ч-честный человек. Да не оглох он совсем, не трясись, на поправку идёт. И каждому дана воля разгуляться — ух! Ежели б тебе позволили сделать всё, чего душа попросит, ты б как? Тоже б головы резал? Ты б не резал… Вот и я не знаю, как мне. Наливают, вишь, бесплатно, и то радость. И поговорить нашлось с кем. Да только я на тебя смотрю, а вижу — нас я вижу, Революционный Комитет, как на ладони. — Хикеракли оборвал тираду, выдохнул, влил в себя очередную стопку и вместо закуски окатил тоской: — Ну зачем ты приехал, Саша?

— Смеяться будешь, ухохатываться. Ещё водка носом пойдёт.

Завывания о судьбе Хикеракли затолкал в себя поглубже, склонился любопытно — будто он от любопытства трезвел.

— А ты попробуй.

— Это, Хикеракли, тоже долгая история. Куда короче вашей, но всех нюансов я так разом и не соберу. Ты ведь понимаешь, что если на Петерберг идёт армия, армия эта пошлёт лазутчиков? Из местных, конечно. Ну вот и ко мне тоже присматривались. Нет, нет, не присмотрелись, я всамделишно без стыда и без совести дезертировал! Но пока присматривались, состоялся у меня разговор… Даже и не один — с высоким чином из смелых и толковых, который не о дипломатии международной переживает, а готовит настоящий план возвращения Петерберга Четвёртому Патриархату. Он думал, я рвусь за расстрел графа Александра Сверславовича мстить… — Метелин хмыкнул, выпил ещё и продолжил: — И ведь прав он, этот высокий чин. Хоть ни лешего в моих рвениях, конечно, не разбирает, но прав. И очень стройная у него гипотеза имелась, кто в Петерберге главная проблема — он ведь в Оборонительной служил, говорил, ежели по слухам, очень на таврских вожаков похоже, которые uragadhoitha. Я, тебя послушав, понял, что и с гипотезой этой всё верно. — Полученный под расписку револьвер он выложил на стол, примостил подле солений. — Спасибо тебе, Хикеракли, за вооружение. Я сюда ехал… Ехал, чтобы своими глазами на всё взглянуть и, наверное, пристрелить-таки вашего Твирина к лешему.

Хикеракли замер, будто свежесхваченная морозом ледяная скульптура. Не засмеялся, не сморщил лоб, не проявил ни единого признака жизни. Метелин от такой реакции как-то даже потерялся.

И потерялся того сильнее, когда Хикеракли спустя неведомое число мгновений отмер и безыскусно переспросил:

— А?

В памяти засвербело: а ведь был, был уже такой эпизод! Именно с Хикеракли. Ждал Метелин обычной хикераклиевской реакции на некие свои слова, а тот только переспрашивал, как с неба свалившийся, и ничем на себя не походил.

Но когда, почему, в чём был нерв — не вспомнишь. Просто отпечатался момент нечаянно и вот теперь всплыл.

— Что ж тут неясного? Подумываю вот пристрелить вашего Твирина. Присоветуешь мне что-нибудь на сей счёт — или будем считать, не говорил я этого?

Хикеракли в недоумении сдвинул брови, что в сложившейся ситуации уже прогресс:

— Зачем тебе это?

— Ты знаешь, — закурил Метелин и расслабленно прислонился спиной к стене, — вот это-то я сейчас и взвешиваю. Я держал в руках список расстрелянных… Тебе уж сознаюсь: не смог дочитать. А там ведь, в варианте, который у нас ходил, аристократы были и никого больше. Держал проклятый список и не понимал: как можно брать на себя такую ответственность? Вот как? Ну ладно, ты генерал, ты Городской совет, Четвёртый Патриархат или какой-нибудь европейский король. Тебе полагается, у тебя на этот случай толстенные тома кодексов, уставов, уложений и толпы законников, готовых их растолковать. Ну ладно, ты солдат — ты подчиняешься приказу. Но этот ваш Твирин не солдат даже. Ты ведь сам мне сейчас рассказывал! Листовки, листовки, а потом — бац, Городской совет кучей тряпья на ступенях. Ни с чего. Просто потому что один наглец решил, что он может. И об этом тоже мы с тобой сейчас побеседовать успели: ежели можешь, неужели надо непременно возможность использовать? — папироса успела на четверть прогореть впустую. — И потом… я графу Александру Сверславовичу такого не желал. Мук совести, скандала, позора, раскрытия правды о том давнем деле — да. Но не казни по прихоти какого-то наглеца! Я… я, в конце концов, достаточно получил в Столице по кассахской своей физии, чтобы сообразить уже, сколь от многого меня графский титул уберёг. И я, Хикеракли, хотел однажды всё-таки поговорить начистоту с гра… с отцом, — выдохнул вместе с дымом Метелин. Смог.

Дым медленно, кудряво и кружевно поплыл к потолку. Он успел по-сиротски забиться в закопчённый угол, когда Хикеракли прервал наконец паузу:

— Брось ты это, Саша.

— В смысле?

— Брось, говорю, такое паскудство. Зачем тебе? Думаешь, человека убьёшь, и дела его сразу перечеркнутся? Твирин первый же с тобой и согласится, да не так это. Хоть режь меня — не так.

— Не сразу, а ведь именно что перечеркнутся. Не отменятся, дырами зиять продолжат — это я как раз хорошо понимаю. Но, Хикеракли, леший тебя дери! Убить человека — единственный верный способ его дела остановить. Чтобы больше ни разу, никогда, нипочему. Что-то, быть может, ещё доживёт на инерции, но инерция угасает — а когда она угаснет, появится шанс, что дальше всё у нас будет как-то иначе. Без всей этой дряни.

— А тебя кому потом останавливать? А? И того, который тебя остановит, кому? Или не соображает твоя башка, что Революционный Комитет с того и начался — с желания остановить? Глупости остановить, жадность, кумовство да дурь… Саша-Саша. Али думаешь, что в людских грехах Твирин виноват?

За окном грохнуло, и Метелин от неожиданности посыпал пальцы горячим пеплом.

Всего лишь патруль беспогонной теперь Охраны Петерберга. Всего лишь остановили какого-то торговца с тележкой, а тележка всего лишь покатилась с уклона, в Людском все улочки неровные — вот и перевернулась с грохотом.

— Твирин виноват в том, в чём виноват, — Метелин взял папиросу в другую руку; пальцы пекло. — Каждый человек виноват в том и только в том, что сделал сам — с городом ли, со всем миром, с самим собой. Мне и в голову бы не пришло на кого-то одного вешать всех псов разом. Но и без этого остаётся действительная, своя собственная и потому неотменяемая вина. Быть может, я спешу с выводами, я готов признать. И всё же выводы — нужны. Задумываться о — наказании? искуплении? — задумываться о последствиях ведь кто-то должен. Хорошо, пусть не я. Но вы-то сами задумываетесь?

Хикеракли без намёка на веселье хмыкнул.

— Да нет в этом мире ни наказаний, ни искуплений.

— Когда ты о них не думаешь, они не…

— Я не думаю?! — непривычно зло вскричал Хикеракли, и стало ясно, до чего же он пьян. — Саша, да я один тут думаю! Будь моя воля, думаешь, вышло бы так и с Городским советом, и с наместником, и с… — запнулся, сплюнул, перевёл дух. — Эх, да по моей воле мы б знаешь в каком городе жили? Мы б вообще в городе не жили, вывез бы всех в степь Вилонскую — кра-со-ти-ща! И трава до горизонта… А ты наливай, чего сидишь.

— В Вилони я б тебе водку не наливал, — примирительно заметил Метелин. — Там вообще водка-то есть? Там хоть что-нибудь есть? Сравнил тоже — город-то с концом мира! Город — он же мир человеческий, а в человеческом мире, в отличие от твоей глухой Вилони, без наказаний и искуплений никуда.

— Да что ты о Вилони знаешь, — опустошил рюмку Хикеракли, — что ты вообще знаешь. Твирина он убивать собрался, держите меня четверо! Знаешь ты, кто такой Твирин?

— Я тебе своё мнение по вопросу сегодня уже высказывал. Наглец зарвавшийся, выскочивший невесть откуда на беду Охране Петерберга.

— Мальчишка он. Как и все мы. — Патруль Охраны Петерберга за окном доказывал торговцу, будто в перевернувшейся его тележке сыскалось что-то не то, что ему дозволено. — Это ж Тимка Ивин.

Метелин нахмурился — заоконные крики изрядно сбивали с мысли.

Ивин. Ивины — богатая купеческая фамилия, три брата, сиротский приют на дому, большие они по купеческим меркам оригиналы.

Купеческие мерки? Так, у префекта Мальвина, купеческого сына, ныне члена Временного Расстрельного Комитета, был некий с детских лет приятель из родной среды — и приятель тот минувшей осенью в Академию вроде как пришёл учиться.

— Тимка Ивин? Постой, кажется, сообразил. Вот когда мы тут все вместе, за сдвинутыми столами сидели, обсуждали, понятно, налог, к нам прибился какой-то мальчик… Ты его ещё в тот раз — дошутился, в общем… Хочешь сказать, это он Твирин? Опять насмехаешься?

Хикеракли развёл руками.

— Не расхотел крови?

— Вздор какой, чепуха. Не бывает так, Хикеракли. Вчера мальчишка мальчишкой, а теперь, так скоро…

— Посмотри на себя, Саша. Посмотри на меня. Да не криви морду, лучше посмотри. Видишь? Ведь можно же вместо Твирина любого… Да если ты пойдёшь стрелять, то и тебя можно! У тебя ж есть жизнь, как говорится, новая, другая, вот её и живи. А на нас не гляди.

— На вас не захочешь, а всё равно смотреть будешь — столько шуму.

— Э, пустое это. Ты налил? Мо-ло-дец… Дай-ка я тебе лучше сказку расскажу, я сказки шибко полюбил нынче. Ну чего пялишься? Послушаешь — сразу всё и поймёшь. — Хикеракли аж горло водкой прочистил. — Вот-с, значит. Жил на свете мальчик, и были у него… ну, пусть папаша, сват и брат. И всё хорошо, а то как же, и по бабам, как говорится, и пожрать имелось чего. А потом как-то раз приходит к ним из лесу волк… да в деревне они жили, неважно! Приходит, значит, волк. Почему приходит? А потому что такая вот она, волчья суть. И говорит… Ну я тебе диалоги пересказывать не стану, да и не было диалогов, мальчик умный был, сам всё понял, без слов. Волка кормят ноги и такие вот мальчики. Ну поплакал он да и отдал ему папашу. А что? Остальным ведь жить надо. Только волк папашу съел, а сам как был, так и стоит, пуще прежнего зенками сверкает. Не наелся, значит. Дальше всё ясно — сказка ведь, в сказке так и причитается, отдал мальчик свата. У волка слюна течёт, а сам он… даже и не рычит, зачем ему? Мальчик-то умный. В общем, тоже не спасло. Мальчик уже думать начал: может, мол, я что не так делаю? Что это такая за биология, что не нажрётся всё тварь? Ну а с другой стороны — ты двоих человек уже ему скормил, умник, давай теперь ещё, как говорится, по-реф-лек-си-руй! Ясен пень, не рефлексировал. Поплакал-погоревал да и скормил волку брата. Тот облизнулся — только косточки хрустнули.

На том он потух и занялся рассматриванием света сквозь рюмку, приняв вид самый безучастный.

— И каков же финал?

— Финал? — встрепенулся Хикеракли, будто и правда про Метелина забыл. — Не знаю. Хотел бы, да не знаю.

— Ну и сказки у тебя нынче! Лучше б к прежнему шутовству вернулся. Впрочем, леший даже с этим. Сказке, Хикеракли, полагается внятный финал с изменением одного состояния на другое. Итак, отдал ему мальчик брата… А что волк?

Опять невесело усмехнувшись, Хикеракли взмахнул руками, указывая не то на весь «Пёсий двор», не то и вовсе на целый Петерберг.

— А волк — вот он, Саша.

Хуже извечных разговоров под водку могут быть только разговоры под водку в городе, на который прямо сейчас идёт армия.

— Хикеракли, послушай, — вздохнул Метелин. — Не стану утверждать, будто в полной мере понял твои метафоры, но суть не уловить… затруднительно. Так вот: скоро не будет уже никакой разницы, что по поводу этого всего думаешь… чувствуешь ты — или я, или кто-то ещё. Три дня, а то и два — и Резервная Армия здесь. Я ведь и не офицер, подробностей мне взять было неоткуда. Почти неоткуда. Но даже мне известно: сначала они потребуют открыть им дорогу через казармы и выдать убийц графа Тепловодищева, а в случае отказа — встанут вокруг казарм и будут стоять. Генеральское большинство за неагрессию, вас хотят попросту заморить голодом. Они перекроют вам связь с деревнями, и они уже послали людей вверх и вниз по берегу, чтобы исключить возможность ближнего морского сообщения. А дальним озаботился Четвёртый Патриархат — все европейские порты будут пристально следить за своей контрабандой, поскольку получили самые красочные объяснения петербержских странностей последнего месяца. Включая расстрел наместника и удержание в плену многочисленных европейцев, оказавшихся здесь на момент бунта. Хикеракли, я не хочу, чтобы мой город загибался от голода.

Хикеракли, пока внимал, подобрался и привёл себя кое-как в состояние более сознательное. Прищурился деловито:

— За два-три дня из деревень можно немало еды подвезти.

— Да. Потому я и говорю тебе об этом сейчас. Но и нет тоже. Если Европы не дадут отмашку штурмовать Петерберг, забыв о неагрессии, Резервная Армия будет стоять здесь год, а то и два. Она так медленно движется не столько от снега или отсутствия привычки, сколько из-за необходимости организовать себе снабжение — договорится с Тьверью, договорится с крохотными городками, в которых есть хоть какое-то чиновничество, и оставить офицеров в деревнях, чтобы цепь была непрерывной. Они подготовились стоять здесь год или два. А вы?

— Год? Два? Ваше сиятельство, помилуйте, вся революция месяцочков эдак в пять уложилась, и это ежели по щедрому расчёту! — рассмеялся Хикеракли, и в смехе этом слышалось неверие, какое бывает перед лицом подступившей уже вплотную опасности.

Невозможно сравнивать, но когда полдюжины молодцов в первый раз окружили Метелина, чтобы выразить так своё отношение к кассахам, он тоже не верил. Как это может быть? Ну смешно же, смешно, за такую глупость — и вшестером на одного, не гнушаясь самых подлых ударов? Вот чепуха!

— Сколько лет Оборонительная Армия держит позиции на Южной Равнине? Больше, чем я или ты на свете живём. Да, это другая история, но сама мысль о долговременной мобилизации командованию такой уж новой и дикой не кажется. Однако в командовании раскол — не все согласны обрекать на голодную смерть простых горожан за преступления конкретных людей. Конкретным людям предложат сдаться, — очередная стопка едва не встала поперёк горла. — Всё, что ты мне рассказал про ваши комитеты, указывает на единственный безболезненный выход — застрелить сейчас этого несчастного Твирина, а когда Резервная Армия подойдёт и потребует выдачи преступников, сказать, что преступник был один, самоуправствовал, ни с кем властью не делился, а потому был закономерно застрелен негодующими жителями города Петерберга. Или даже провести расследование и выяснить, что стрелявший — дезертир и сын казнённого графа Метелина. Не думаю, что кто-то с той стороны удивится такому повороту, мне почти в открытую именно это и предлагали, но поклонники неагрессии воспротивились. Мёртвый преступник не утянет за собой остальных, а командование Резервной Армии даже растеряется, ведь формальные требования будут выполнены, но не так, как они рассчитывали. Выдать каких бы то ни было преступников означает признать за собой вину. А предъявление трупа вопрос вины переворачивает: город сам разобрался, сам отсёк свою больную часть, вмешательство Резервной Армии не понадобилось — зачем она вообще, спрашивается, пришла? Вот так конфуз. Я уже упоминал: когда мою кандидатуру рассматривали в качестве лазутчика, я кое-что понял о том, что творится там наверху. Наверху есть те, кто с готовностью поверит в одного-единственного виновника — так, в конце концов, удобней и проще. А вы заново выйдете на переговоры, которые сорвались из-за головы графа Тепловодищева. И никакого голодающего Петерберга. — Метелин посмотрел на покоящийся на столе револьвер: — Неужто тебе кажется несправедливым обмен многолетней осады на жизнь единственного негодяя, который к тому же действительно виноват во многих омерзительных вещах, с городом произошедших?

Хикеракли отвечать не хотел — изъёрзался весь, повозил грибочком по тарелке, помолчал в одну сторону, в другую, в третью.

— Это как посмотреть, — медленно начал он наконец. — Ежели по справедливости, то вопрос твой — нравственная задачка для младых благовоспитанниц какого-нибудь девичьего интерната. «Можно ли человека убить, чтобы прочих спасти»… тьфу. А ежели судить политически, то всё и того хитрее. Почему нас Охрана Петерберга слушает? Как по мне, в этом, Саша, и состоит для Петерберга первейшая загадка… Ну да шут с нею. Говорят, из-за Твирина. Говорят, когда он погоны снял, солдаты в его примере не сомневались. Может, враки. Да только одно я тебе наверняка скажу: убей Твирина — слушать они бросят, потому как станет это если не поводом, то, как говорится, символом. А есть ведь ещё Вторая Охрана — вот они на пару город и порвут. Верное дело, Саша, а твоя многолетняя осада — дело, наоборот, э-фе-мер-но-е. Эф-фе-мер-р-р… — привычка натужно выговаривать длинные слова, маскируясь под мужицкий говор, Хикеракли подвела, он остановился на «р-р» и словно забыл, что ж делать дальше. — И это я тебе ещё описал вариант, так сказать, оптимистический. В пессимистическом солдаты вдруг начинают слушать Гныщевича. А что? Он тоже во всех подряд комитетах, он тоже человек примечательный!.. — подался вперёд, затряс вилкой для убедительности. — Ну то есть я, конечно, не знаю, в каких он с Охраной Петерберга сношениях. Может, они его ни во что не ставят. Но коли ставят… Ты представляешь себе Гныщевича во главе армии?

— Нет.

— А я представляю — посредством обширной фантазии. Страшная картина. Страшная!

— Хикеракли, я тебя прошу как пьяный человек пьяного человека: вот Гныщевича — не трожь.

Что Гныщевич теперь во всех подряд комитетах — в том, не поспоришь, есть неожиданность. Но так всяко лучше, чем если бы и он попал в список петербержских покойников, который даже не читали бы у офицерского костра, поскольку не аристократия.

Конечно, лучше.

— Что, в друзей стрелять неохота, только в полузнакомых детишек?.. Слизь ты, Саша, а я уж было поверил, будто идейный.

— Леший тебя…

— Ну и хорошо, ну и славно, Сашок, идейными-то только чудовища и бывают. Ты меня сейчас ещё чуток послушай, я умную вещь скажу.

— Хороша альтернатива: либо слизь, либо чудовище, — буркнул Метелин, а Хикеракли тем временем с чувством выпил ещё и натянул на себя вид совсем уж сказительский или, пожалуй, летописный.

— Был тут сперва один наместник, потом другой наместник — мсье, так сказать, Армавю. Очень он любил… а чего «любил»? Чай живой! Любит он поговорить о том, о чём ты тут тоже брякнул. Город, мол, отсёк больную часть. Вырежем воспаление, а простые граждане не виноваты. Вам ведь в вашей армии небось рассказывают, что вы освободители, спасёте сейчас тысячи бедолаг от захватчиков? — он ударил по столу, и посуда с соленьями почти подскочила. — Бред это, Саша! А-хи-не-я! Рыба гниёт с головы, говоришь? Ни шиша подобного, с зада она рыбьего своего гниёт, с пузыря и чешуечек! Не бывает так, чтобы десяток человек захватил власть и сидел на ней ровненько! Власть люди сажают! Запихай в свою дурью башку: Петерберг нас в самом деле любит — и Твирина тоже!

Раскричался он громко, а потому весь «Пёсий двор» на него воззрился. На них — на члена, соответственно, Революционного Комитета и какого-то кассаха в шинели Резервной Армии. Загляденье, конечно.

А может, и впрямь любит?

Работа идёт, на улицах спокойно, в кабаках привечают. Метелин не видел пока всего, только если недовольство значительное, должно же оно как-то выражаться?

— Но ведь был же этот, как его, взрыватель, в Столицу сбежавший? — потише, чтоб уберечься от любопытных, возразил Метелин. — От большой, наверно, любви что-то взорвал и сбежал. Ладно-ладно, ты сейчас мёду в уши нальёшь, что он один, а если и не один, всё равно процент недовольных мал, недовольные-де всегда есть. Допустим. Но что же это получается, что вы с людьми-то сделали, что вы им наврали, ежели они вас любят? При расстрелах, при закрытом городе, при Порте опустевшем!

— Нас любят за то, что мы решительны, честны и справедливы. — Хикеракли и сам усовестился своего крика, покосился на другие столы задумчиво. — И ещё за то, что самых недовольных мы расстреляли, а для остальных имеются складные речи графа Набедренных.

— Выходит, всё-таки на вранье и держитесь?

— Враньё — тонкая штука, поди разбери, где в нём отличие от подачи, так сказать, вдумчивой и аккуратной… — ухмыльнулся, подмигнул. — Такой ответ выдаёт вруна, да, Саша? Выдаёт-выдаёт. — И продолжил без подмигиваний, даже горько: — А я не знаю, врёт ли граф. Может, плетёт, а может, всерьёз говорит. Зато наверное тебе скажу, что люди, его послушамши, начинают верить в то, во что на самом деле не верят. Вдохновляет он, это правда. А вдохновение — оно ведь как продажная девка: наутро непременно будет стыдно. Такова уж паскудная суть любого порыва, а что есть революция, как не порыв?

— «Стыдно наутро»! — отплюнулся Метелин. — К чему ты это ведёшь? К тому, чтобы я Твирина всё же не стрелял, а Резервная Армия вас голодом морила? Ведёшь — так веди уж вернее, пока получается только, что не Твирин негодяй, а все какие-то… не без греха.

Метелину такие размышления и без того были неуютны — кто ж знал, что вокруг не родной «Пёсий двор», а один лишь собачий холод, — но Хикеракли неуют порядком усугубил, загоготав.

— Да ты гений, Саша! Светоч современной мысли, и место твоё — посреди лекторов Академии!

— Перестань. Слушай, с Твириным мне всё понятно — он расстреливать приказывал. Это деяние конкретное, в Четвёртом Патриархате классифицируется как преступление — и тут я с Четвёртым Патриархатом согласен. Но остальные-то в чём повинны? В чём конкретном, осязаемом?

Не может же быть так, чтобы взаправду: старые приятели, подлецы, «Пёсий двор», собачий холод.

— Повинны? В наличии права голоса, — всё не мог унять гогот Хикеракли, — ладно, ладно, я не издеваюсь, Саша! Только это ведь совершенно серьёзно. Во-первых, не один Твирин людей расстреливал, даже ежели мы с тобой о тех исключительно, кто ручки, так сказать, напрямую приложил. Он, вообще говоря, тут меньше всех замарался — ну, знаешь, если пересчитать поголовье… Во-вторых, а как выбирать виноватых? А ежели я мог под расстрел человека не подвести, но подвёл, виноватый я? А ежели умолчал, когда надо бы говорить? Я не об высоких тебе сейчас, что называется, материях, я о самых что ни на есть практических результатах! Ну давай рассмотрим… да хотя бы того же графа — не тебя, значится, а второго нашего. Хороший же человек, не маниак какой убийственный, не злодей. Однако же людям голову дурит? Дурит. — Он вдруг совсем понизил голос и даже лишний раз огляделся. — Однако же был эдакий моментец: Твирин, значит, хотел в городе отыскать людей, причастных к расклеиванию листовок, поносящих Охрану Петерберга. Твирин такого человека нашёл — ты с ним не знаком, Веней его звать. А потом граф к нему является и Веню этого выменивает на выдуманных заговорщиков, потому как графу ценен Веня, а Твирину сподручней и красивше сразу многих пострелять, а не одного чахлого. Вот тебе, девица ты моя интернатская, и задачка: кто из них тут злодей? Да никто, а все мы — все, кто представление имел, а вслух возмутился только За’Бэй, шваль неросская! Тут, Саша, никакого злодейства нет, а есть один лишь политический, так сказать, процесс! — Налил, выпил. — Так и папашу твоего, между прочим, положили.

В голове опять — вот же напасть! — гудело зимним ветром. Хорошо, конечно, пить не считая, но где-то недалеко забрезжила перспектива рухнуть свинцовым лбом на стол — между соленьями и револьвером.

— Подожди, что ты про отца сказал?

Сквозь ветер не слышно.

— Да он, как по мне, случайно попался. Ежели ты собираешься упокоить кучку людей для красоты, можно уж потрудиться и пострелять тех, кого полезно. А полезно аристократов, — пожал плечами Хикеракли. — Граф предложил, Твирин не отказался. Не один твой папаша там был.

— Граф Набедренных по фальшивому обвинению аристократов под расстрел отдавал? Неземной граф Набедренных, эрудит, эталон и чистоплюй?

— И владелец оскописта, — фыркнул Хикеракли.

— Какой владелец, какого оскописта? Слушай, мне уже кажется, мы с тобой до зелёных шельм перепились, раз я через слово тебя не понимаю.

— Зелёных шельм в зелёных шинелях… Эх, Саш, да пустое же это всё, ну его к лешему! Ты мне лучше о хорошем расскажи. Коль уж нас голодом морить будут, покорми мне хоть это, воображение. На что похожа Столица?

Пьяная голова возмущённо не разумела, как это так Хикеракли за пределами Петерберга был, даже вон до самой Вилони доехал, а Столицы не видел. Хикеракли что-то путанно объяснял — города, мол, это города, в городах всякий дурак живёт себе на чужом добре, а интересно, мол, узнать было, как на своём-то живётся. Метелин не менее сумбурно ему доказывал, что за городами будущее, что настоящее тоже уж сколько за городами, мирами человеческими, а все эти поля, леса, степи и прочая этнография — так, копилка поэтических образов для разговора за водкой, леший его.

И разговор за водкой наворачивал круги, потому что хоть и проговорили они уже целую утомительную вечность, а не всё, не всё было обговорено о негодяях, о Петерберге, о мобилизации Резервной Армии; ну и потому ещё, что наворачивание кругов есть первейшее свойство разговора за водкой.

Драматургия его обязывает также всенепременно вскочить на ноги и возжелать прямо сейчас идти к Гныщевичу, к этому злосчастному Твирину, к оказавшемуся негодяем графу Набедренных — но лучше, конечно, к Гныщевичу. Друзья важнее негодяев, поскольку с негодяями можно и по трезвости разбираться, а сентиментальничать Метелину удавалось только пьяным — иначе не идут с языка честные слова, разбиваются будто о стену, и черепки этих слов потом ещё долго хрустят внутри.

В спешке уезжая из Петерберга, Метелин не сказал слишком многого — а теперь, когда Петерберг уже другой, несказанность эта так и повисла камнем на шее. Он не объяснился с отцом — отец мёртв, не с кем объясняться.

И раз уж человек смертен, объясняться, клещами из себя вытаскивать честные слова нужно безотлагательно. Все честные слова — разные и о разном, но тяготят, становясь камнем на шее, наверняка одинаково.

…Так думал Метелин, пробудившись в одной из верхних комнат «Пёсьего двора» с чрезвычайным похмельем. Похмелье прибивало обратно к койке, но думы о честных словах волокли вперёд — до двери, по лестнице, через Людской на Большой Скопнический, потом по Становой до Шолоховской рощи (Хикеракли ведь указал на казармы Северной части?).

Однако не удался Метелину даже и первый пункт — дверь оказалась предательски заперта снаружи.

Глава 63. Накануне

Сами ведь заперлись, сами!

Всю жизнь заперты были, но теперь-то и последние щели залатали. Сами взяли Порт под жесточайший контроль — не продохнёшь, сами навели порядок в деревнях, сами приказали искать и уничтожать все затерянные в лесах тайные склады, все укрытия и ничейные хижины. Сами со всех лесников четыре шкуры драли.

Сами Резервной Армии дорожку подмели и уже чистую лепестками роз устелили. Орхидей.

Полотнище с весьма условной орхидеей трепетало от ветра на чьём-то балконе. Золотце же от ветра только поёжился.

Поголодает город пару месяцев (какие там пару лет!) — и уже хозяев таких вот балконов растянет полотнищем. Кому нужны орхидеи, когда укропа-то не достанешь?

Золотце ни на мгновенье не сомневался: осада Петерберга силами Резервной Армии в лёгкую перечеркнёт все достижения в области городского единодушия. Подлинное единодушие возможно лишь в одном: все хотят хорошо есть, крепко спать и располагать кое-какими средствами на прочие нужды. Даже пить по кабакам и предаваться утехам желает не каждый, встречаются природные аскеты — так что уж говорить о материях менее уловимых! Свобода? Достоинство? Прогресс? Свершения? Ну что вы, право слово, как дети.

О да, Золотце злился — на себя, на Резервную Армию, на человеческую натуру. И если последние два пункта влиянию подвержены не слишком, то уж с первым-то можно было не оплошать! Но нет. Разумеется, нет. Разумеется, он тоже приобщился к копанию на удивление просторной петербержской могилы.

Вот какого лешего надо было хлопать дверьми на Временный Расстрельный Комитет? Ему ведь говорили, его ведь убеждали, удерживали все подряд, Плеть так прямо и заявил: пожалеете, мол, ещё о возможности обучать стрельбе Вторую Охрану. Обучат’, то есть, стрел’бе.

Сегодня, когда Золотце спозаранку прилетел в казармы, Плеть, монумент этакий, даже головой качать не стал. Не усмехнулся, не припомнил — и никто не припомнил! Ни любитель поучений Гныщевич, ни ничего не делающий сгоряча Мальвин, ни вцепившийся в свою правоту Твирин. Да что там! Хэр Ройш, от казарм далёкий, зато всегда готовый рассказать, где и что у нас сегодня из рук вон плохо, тоже не поставил Золотцу в вину снятие с себя обязанностей.

И это было тяжелее всего. Обругай его кто-нибудь, Золотце бы… О, Золотце бы доказал, что он поступил верно, что иного пути у него не было, что он и не подумает сокрушаться о своём выборе!

Но если никто не хочет сыпать упрёками, упрёки заводятся в собственной голове.

Честное слово, хоть к Вене иди за порцией презрения.

Но покамест Золотце шёл домой. Даже получается без запинки называть нынешнее обиталище «домом», вот что угроза осады с человеком делает!

Усмехнулся про себя: а ведь именно то и делает. Заставляет протереть глаза и провести ревизию ценностей — как материальных, так и всех прочих. Признаться заставляет, что у тебя на день сегодняшний за душой имеется.

Вчера хэр Ройш собрал срочное совещание, что было удивительно, поскольку последнее срочное — срочнее некуда! — состоялось только позавчера. С хэром Ройшем был Хикеракли, позавчерашнее действо проигнорировавший — как оказалось, для того как раз, чтобы дать повод вчерашнему.

Спорили до крика, так что похмельный Хикеракли, предвестник конца света в этом несчастном городе, не выдержал даже до конца совещания и сбежал. После же конца хэр Ройш чуть жалобно попросил остаться Золотце, Мальвина и Скопцова.

Хорошо бы после конца света было вот так же.

А сегодня действовали уже по порождённому в муках и криках плану. Граф читал во всех районах нескончаемые речи, типографии печатали листовки для тех, кто речи не услышит, из деревень мартовскими в феврале ручейками стекались телеги, телеги, телеги да гныщевичевские грузовые авто. Казармы же торопливо превращались в крепость, которой — возблагодарим хоть за это лешего! — они и были задуманы.

Пока Золотце сбивал звонкие сапожные набойки на крышах казарм, он сорок раз мысленно помянул батюшку.

И, кажется, впервые в полной мере прочувствовал, что же именно потерял.

Возможность пристыженно влезть с ногами на ящик в голубятне и еле слышно буркнуть: «Я не знаю, что мне делать».

Нет уж сколько того ящика. Большим мальчикам ящиков не полагается, удовлетворитесь, пожалуйста, крышами казарм. Достаточен ли обзор, благоприятен ли рельеф, не нужно ли нам немедленно разровнять вот тот холм и вырубить вот тот подлесок? Не следует ли оторвать руки тем, кто расставлял внизу мишени, — да и тем, кто по мишеням палит, развеивая последние иллюзии? Не желаете ли прогуляться до складов, удостовериться в выполнении указаний по боеприпасам? Только смахните сначала вот эту капельку со щеки, невесть что подумать можно, сами понимаете.

Я не знаю, что мне делать. Я не хочу быть взрослым. Вернее, не хочу, чтобы взрослым был — я. Я не справлюсь один, мы не справимся все, мы проиграем Петерберг, наш план провалится, будет осада, будет голод, будут волнения, нас будут ждать с ружьями снаружи и нас будут проклинать внутри. И всё закончится. Я часто причитаю, будто всё закончится, но это потому лишь, что я слишком дорожу… всем. Я не понимаю, как можно дорожить и не бояться, не мешать себе этим проклятущим страхом, как ухмыляться во всю ширь и засучивать рукава, когда под руками тикает — ни много ни мало — бомба.

И если бы у нас с тобой была ещё хоть одна невозможная, фантастическая минута, я бы не тратил её на слёзы и заверения в нежнейшей привязанности — ни на кой они тебе не сдались, знаю. Я был бы хорошим сыном, я бы попросил тебя научить самому сложному.

Дорожить и не бояться.

А всё Приблев с его терапией! Среди ночи присоветовал лечить тревоги бумагой и чернилами — внезапный взбрык хэрройшевской душевной организации пробудил у Приблева интерес хоть к какой-то области медицины. В перерывах между сметами для Гныщевича и сметами для Революционного Комитета он хватался теперь за сочинения то Сигизмунда Фрайда, то менее одиозных мыслителей и, соответственно, более однозначных лекарей. Делал пометки, хмурился, снимал и надевал обратно очки, а если обнаруживал дома Золотце, начинал с произвольного места взахлёб пересказывать прочитанное — милый, милый Приблев!

Повинуясь его совету, Золотце и настрочил письмо прямо на казарменных крышах, поглядывая на беременную Резервной Армией даль. Вообще-то сначала он строчил вослед упорхнувшему Гныщевичу, который позабыл о нужде в портовых умельцах для главного сюрприза незваным гостям, — но бумаги подали целый ворох, да и не осмелится никто заглядывать через плечо члену Революционного Комитета и более не члену Комитета Временного Расстрельного.

Настрочил, ужаснулся незамысловатости своего слога, ругнул Приблева и поджёг от батюшкой же гравированной зажигалки.

Но до того — сложил-таки в бумажную птичку, подсмотренную у графа.

Вот такие люди надеются переиграть Резервную Армию, леший-леший.

От казарм Золотце шёл, где мог, самыми тесными двориками — чтобы только не натолкнуться на речи графа перед толпой или толпу самозародившуюся. Мутит уже от поднятия народного духа, кто бы Золотцев дух поподнимал. В Людском районе все улицы — в некотором роде тесные дворики, там не разберёшь, где у дома сторона лицевая, а где чёрная, но уж по Людскому маршрутов он знал бесконечность.

И надо же было так случиться, что, поднырнув под арку к совершенно хозяйственным строениям при какой-то лавке, Золотце повстречал Скопцова! Ну то есть как повстречал.

Скопцов Золотце не приметил, поскольку занят был чрезвычайно: он убегал от девицы.

Красный, как не пролитая пока кровища, лохматый и на ногах едва держащийся, помыслами своими он явственно был уже на другом конце города, однако девица преградила ему путь к побегу. Не будет же Скопцов в самом деле отталкивать девицу!

— ...ведь согласились! Согласились, и до конца своих дней я буду вам за это благодарен, за этот благороднейший поступок…

— Дмитрий Ригорич, ну не крутите мне уши! Я всё понимаю, я и правда согласилась, но не кажется ли вам, что мне за то причитаются хоть какие-то объяснения? А?

Девица была бойкая. Даже, пожалуй, девка: в теле, с косицей вокруг русой головы, ярким ртом и по зиме в слишком уж лёгкой кацавейке, которая позволяла предположить, что выскочила девка второпях из ближайшей двери.

А за руку девица держала девочку лет десяти — всю аккуратную, конфетную, в таком капоре, который дороже всей девкиной одёжи разом. Девочка единственная смотрела в сторону Золотца и состроила ему уморительную мордашку.

— Послушайте… Душенька… Я не… Быть может, я полагаю, что здесь, в Людском, самое сейчас для детей безопасное место — я ведь разъяснил вам про бедственное положение интерната, вам ведь известно про бедственное положение города! Быть может, — запнулся Скопцов, — быть может, я вижу, сколь вы добры и заботливы, я знаю, что за детками вы усмотреть сумеете. Быть может…

— Да я ж торговка! — смутилась, но и порадовалась девка.

А Золотце смекнул, чьи глаза лукаво сияют под конфетным капором.

— И что с того? Разве этим определяется душа человеческая? Вы умная, и ласковая, и — и столько времени я это знал, столько времени смотрел издалека… — Скопцов спохватился, что выпалил лишнее. — Не пугайтесь, душенька, умоляю! Я ни о чём вас не прошу и никогда не попрошу, клянусь, кроме того, о чём попросил уже. И я не в коей мере не смею… и не посмею…

— Что это вы такое говорите? — девка кокетливо оправила кацавейку и улыбнулась просто, но оттого тем более прельстительно.

Какая сцена! В назавтра осаждённом-то городе.

— Пожалуйста, не пугайтесь, это всего лишь… Я ни в коем случае не стану, не буду вас ни о чём просить… Ах, но нельзя ведь никак и покончить с тем, что я вас люблю! Понимаете? Попросту невозможно! Но не бойтесь, это лишь… Я сам справлюсь со своими внутренними чувствами. Только присмотрите за Еглаей!

И тут уже Скопцов не вытерпел, вспомнил, вестимо, что проход через двор сквозной, и обернулся прямиком к Золотцу — вот сейчас его удар и хватит. Ох, леший, что ж делать с этими друзьями и сердечными их недугами, что делать.

— День добрый! — громче нужного воскликнул Золотце и, воровато слазив в карман, потянулся к уху; якобы вытащил ушную затычку, поглупее хмыкнул: — Эти учения, такой грохот, на второй час в казармах сквозь затычки глохнешь!

Девочка в конфетном капоре прыснула в кулачок, но Скопцов с девкой будто бы подвоха не заподозрили: Скопцов от облегчения, девка от обиды — дальнейших признаний при свидетелях ей всяко не видать.

— Господин Золотце! Я… я шёл… возвращался, то есть…

— Надо же! Я вам писать намеревался, а вы тут! Невероятная удача! — снова смилостивился Золотце, но вопить, подражая Коленвалу, не перестал. От ушных затычек так скоро не оправляются.

— Значит, вы уже уходите? — заглянула девка Скопцову прямо в раскрасневшееся его лицо.

— У вас дела? О, тогда я могу подождать! — Золотце кивнул с видом предельно почтительным. — Всё-то вы с людьми, Дмитрий Ригорьевич, всё-то с людьми! Нуждами в преддверии исторических событий интересуетесь? Или о потенциальном уплотнении Людского беседуете?

— Какое ещё уплотнение? — встрепенулась девка.

— На случай радикальных действий противника! Всё ж таки самое сердце Петерберга, дальше всего от казарм! — голосить Золотцу изрядно надоело. — Но до этого не дойдёт, не беспокойтесь! Нам сейчас особенно важно, чтобы сердце Петерберга билось ровно — и тем нас поддерживало!

— Давайте же поторопимся, господин Золотце, — пролепетал Скопцов и ринулся к арке. Порыв его был столь стремителен, что о необходимости проявить вежливость и хоть бы одним словом попрощаться он напрочь позабыл.

Девка по этому поводу испытала очередной прилив самодовольства, а вот маленькая племянница Скопцова, дочь его покойной сестры и воспитанница интерната, загрустила.

— Всего наилучшего, красавицы! — раскланялся Золотце. — Правда, не беспокойтесь слишком о Резервной Армии, мы подготовим ей достойнейшую встречу! Только берегите слух, — и, наклонившись, протянул племяннице Скопцова ушные затычки, ничуть от неё не скрывая, что вторую уж точно достал прямо сейчас из кармана.

А пока догонял самого Скопцова, вдруг сообразил, что и дурацкий трюк с затычками посреди чужих любовных объяснений тоже был батюшкин. Разумеется, батюшкин.

Но если трюк выскакивает сам, без мучительных поисков ответа, какова была бы тут батюшкина рекомендация, не доказывает ли это, что приблевская терапия бумагой и чернилами эффективна?

Не нужна никакая ещё хоть одна фантастическая минута.

Спасибо, что ты и так научил меня всему.

— Господин Скопцов! Господин Скопцов, а что же приключилось с интернатом вашей племянницы? — напрямик спросил Золотце, не став строить из себя безнадёжного тупицу. Не разглядеть у девочки скопцовские глаза было бы чересчур.

Скопцов сбавил шаг, резким и бессмысленным жестом достал часы, не посмотрел на них, но всё же чуть успокоился.

— Интернат, да… Вы знаете, господин Золотце, интернат меня неприятно удивил. Я намеревался проведать Еглаю перед… перед тем, что нас всех ожидает, быть может, уже завтра. Её отец ведь из Охраны Петерберга, ему сейчас не позволят отлучиться — хотя я мог бы, конечно, за него попросить, но это как-то…

— Я понимаю, — поторопился заполнить паузу Золотце. — У каждого солдата есть кто-нибудь в городе, и мы не имеем права случайным образом выделять немногих.

— Да, не имеем права… Так вот, я отправился в интернат сам, мне, в конце концов, было бы о чём переговорить с дирекцией, но дирекции, представьте себе, не оказалось на месте.

— Как же так? Впрочем, у них наверняка найдутся занятия — хоть бы и пополнение продовольственного запаса, там на въездах, знаете ли, сейчас такие толпы. Господин Приблев обозначил нормы — каким категориям учреждений сколько полагается, но мы же понимаем, что на месте всякому хочется поспорить, выгадать побольше…

— Только к дирекции интерната это никакого отношения не имеет, — вздохнул Скопцов. — За продовольствием отправился старый сторож, что мне известно наверняка. Мне всегда казалось, у Еглаи хороший интернат — с музыкой, с языками. Не где-нибудь, а в Белом районе.

— Ах, тот самый, куда незаконнорождённых аристократических отпрысков на воспитание чаще всего отдают? Что ж вы раньше не сказали? — Золотце, кажется, сглупил. — Нет-нет, вы меня не так поняли, это всего лишь очередные батюшкины россказни! Не берите в голову.

А то она у вас закружится, эта голова. Батюшкины россказни касались ещё и следующего факта: дирекция у женского и мужского интерната в Белом районе была одна, и водила она самую нежную дружбу с ныне покойным бароном Мелесовым — членом Городского совета, наиболее плотно занимавшимся вопросом сиротства. Благорасположенный барон Мелесов позволил той дирекции переписать парочку своих приютов поскромнее на подставных лиц, чтобы отмежеваться от кое-каких некрасивых историй. В частности, от пополнения бывшими воспитанниками тех приютов приснопамятного оскопистского салона — ну и грешки менее изысканные за ними водились.

Так что, когда Резервная Армия перестанет маячить подле казарменных стен, надо бы подыскать племяннице Скопцова воспитателей с руками почище. В обход, разумеется, самого Скопцова, ни к чему ему такие волнения.

— В том интернате числится не слишком много работников, но сегодня, только вообразите, я застал с детьми всего одну даму! И старый сторож, да, взял на себя хозяйственные приготовления, которые, по уму, вовсе не его печаль, — возмущённый Скопцов нравился Золотцу поболе Скопцова, припадочного от любви. — Конечно, я без промедления забрал Еглаю, я не хочу, чтобы она — особенно теперь! — оставалась без должного присмотра, это просто-таки немыслимая безответственность со стороны дирекции… Да, всем нам непросто, да, страшно, но если мы будем пренебрегать своими непосредственными обязанностями…

— Вам ещё требуются люди для интерната? — переспросил Золотце, мысленно сокрушаясь о том, что Коленвал, во-первых, по-прежнему нездоров, а во-вторых, прямо сейчас категорически занят сюрпризом для Резервной Армии. Он, в конце концов, начальник трудовой биржи, он мог бы решить проблему быстрее, чем кто бы то ни было другой.

— Мне? Люди? — Скопцов потряс головой, будто со сна.

— Я вовсе не хотел вас обижать, однако же мне представляется, что подыскать новых воспитателей за столь короткий срок и для вас может быть нелёгкой…

Золотце смолк на полуслове — по обескураженному лицу Скопцова он догадался, что во всех своих представлениях ошибся: никаких новых воспитателей тот не подыскивал, вовсе о том не задумывался. Просто забрал племянницу, отвёл к этой самой девке-торговке, поскольку отчего-то счёл её достойной, попутно признался в высоких чувствах — и, собственно, всё.

Вот так умора. Пожалуй, сенсация даже: Скопцов, первейший из них гуманист, всегда о простых горожанах пекущийся, печься вдруг перестал. И о ком — о детках интернатских!

— Мы все утомились, — постановил Золотце, не желая принуждать Скопцова к оправданиям. — И по такому случаю я приглашаю вас в наше с господином Приблевым обиталище. Час ещё обеденный, вечером я опять нарасхват, но без передышки толку от меня будет мало. Давайте же выпьем по бокалу вина за закрытыми дверьми.

— Да-да, конечно, у вас ведь было ко мне дело — вы хотели мне писать, да, вы упоминали…

Тьфу, надо же, запомнил!

— Дело подождёт, господин Скопцов. Должны же подождать хоть какие-то из наших дел, иначе я чувствую себя сверх меры деловым человеком, это дурно сказывается на характере! — разумеется, про дело Золотце соврал на лету, чтобы смягчить вторжение в интимную беседу.

Скопцов с готовностью рассыпался согласием, а Золотце подумал, что успеет дома незаметно черкнуть две строчки коленваловским — помощницам? секретаршам? — девицам, в общем, которыми окружил себя Коленвал, о ситуации в интернате.

По переулку, где Золотце намеревался срезать путь, двигалась целая колонна с провизией — видно, сразу несколько лавочников объединили усилия и согнали всех своих грузоподъёмных работников. Золотце знал, что тут за углом можно пройти насквозь через доходный дом, если подняться на чердак и спуститься оттуда по внешней лестнице, но беготня по чердакам совершенно не вязалась сегодня ни со статусом, ни с целями. Испустив умеренно горестный вздох, он выбрал маршрут менее экономный.

Тогда-то Скопцов, без малейшего к тому повода, надумал вдруг потерзаться совестью:

— А разве я обязан всенепременно своими руками защищать этот интернат?.. Разве я обязывался? Ведь не означает же это, право слово, что я желаю ему зла!..

— Бросьте, я вас ни в чём не обвинял.

Скопцов не слушал, он говорил для себя.

— Да, разумеется, я взялся за заботу об общественных организациях Петерберга, и я забочусь, и… Есть налаженные механизмы… Но когда я пришёл в интернат — понимаете, господин Золотце, ведь Еглаин отец завтра может умереть, и кто тогда за ней присмотрит? Я должен был обезопасить её прямо сейчас, а все остальные, — затормозил он перед собственной мыслью, как перед глухой стеной, — остальных можно обезопасить и потом. Так мне показалось.

— И сейчас вам по-прежнему так кажется?

— Я не знаю.

Это была неправда: изменись Скопцов в своём мнении, не шёл бы он с Золотцем вино распивать, он бы вновь покраснел и заметался — быть может, и не столь сильно, как при предмете воздыханий, но заметался бы обязательно.

— Я со вчерашнего дня всё корю себя за похожее решение, — признался Золотце, — нетрудно, наверное, догадаться, о чём речь. Когда я хлопал дверьми, я был уверен, что более не желаю быть как-либо связанным с Временным Расстрельным Комитетом, что и вступать-то туда не стоило, что всё это фарс и оскорбление здравого смысла, что самолюбие мне дороже. А вчера, когда Хикеракли принёс свою залитую водкой карту с предположительными позициями Резервной Армии, самолюбие увиделось мне таким ничтожным оправданием… — он зябко приподнял воротник. — Я ведь по свободной воле бросил свою сферу ответственности, это из-за меня Вторая Охрана — да и первая, знаете, тоже — не будет готова к встрече с противником. И можно твердить себе, будто эту вину я выдумал — времени-то с моего выхода прошло всего ничего, такие смешные сроки не могут играть существенной роли. Можно к тому же вспомнить, что у Охраны Петерберга есть своё офицерство, которое тоже что-то умеет — кто-нибудь тут бы непременно встрял с вопросом, почему это я считаю себя в обучении стрельбе незаменимей опытных военных.

— Я бы сам мог встрять с таким вопросом, — бледно улыбнулся Скопцов.

— Понимаю. Но досужие размышления меня ничуть не спасают, зато есть сугубо практический момент, который хоть отчасти остудил мой пыл самобичевания. Сегодня утром я выяснил, что после моего ухода из Временного Расстрельного Комитета учения продолжались в прежнем объёме, но главное — продолжались они именно в той форме, которую я утвердил. Господин Мальвин, оказывается, счёл необходимым следовать большинству моих рекомендаций. — От переполнявших душу чувств Золотце даже дозволил себе пробежаться по хребтине собранного дворником сугроба. — Это не отменяет моего поступка, это не означает, что всё прекрасно и перспективы наши безоблачны, однако же следуют из этого, господин Скопцов, два важнейших вывода. Во-первых, все мы имеем право на ошибку — в том, разумеется, случае, если до ошибки успели что-нибудь создать, как-то зримо воплотить свои убеждения. Тогда есть шанс, что они будут живы и без нашего участия. А во-вторых, все мы имеем право на ошибку, потому что нам есть на кого положиться. Смел ли я надеяться, что господин Мальвин — после всего, что я ему наговорил! и до того, как мы пришли к примирению — будет руководствоваться моим мнением при организации учений?

Стоило произнести вслух то неясное, что всё утро ворочалось в голове, и немедля снизошло всамделишное облегчение. Попадающиеся на каждом втором шагу грузчики с продуктовыми запасами перестали вызывать внутреннее содрогание, полотнища с орхидеями на особенно верных делу революции балконах не навевали больше мрачных дум, а план встречи Резервной Армии показался не таким уж дырявым.

Скопцов некоторое время шёл рядом в молчании, но потом с чрезвычайной серьёзностью взглянул Золотцу в глаза:

— Я услышал вас, и мне кажется, что ваши слова даже весомей, чем вы предполагаете. Вы знаете, я по природе своей скромен — иногда, приходится признать, скромен излишне. Мне непросто даётся понимание, что мы Революционный Комитет, что мы что-то значим. Я то и дело не принимаю в расчёт, что мы уже добились… многого. А следовательно, что бы ни произошло — завтра ли, или позже, — мы всё равно будем жить дальше, даже если умрём.

— Метите в лекции по новейшей истории? — хмыкнул Золотце. — Боюсь, если мы умрём и, соответственно, сдадим Петерберг, Академию сейчас же закроют. Научила, понимаете ли, начитала лекций, взрастила на беду отечеству!

— Это не всё, что я хотел вам ответить, — смешался Скопцов. — Я хотел, раз уж вы упомянули господина Мальвина… Ох, я хотел поинтересоваться, как вы относитесь к стремлению хэра Ройша… не знаю, как бы это вернее всего назвать…

— К стремлению хэра Ройша завести внутри Комитета ещё комитет для избранных?

— Да, да… И без публичного объявления и конкретного повода, какие были у Временного Расстрельного.

Золотцу пришлось приложить некоторое усилие, чтобы не потянуться за портсигаром. Курение на ходу удовольствия ему не приносило, но эта беседа оборот принимала самый располагающий к нервическим размахиваниям папиросой.

Сильнее на табак тянет только от Резервной Армии под стенами — ну или от совместного с За’Бэем плача по сердечным недугам графа. Что, впрочем, явления безумным образом взаимосвязанные.

— Как, спрашиваете, отношусь… — запрокинул голову Золотце. — Мне лестно. Лестно, что столь требовательный человек, как хэр Ройш, видит во мне не только друга, но и ценного союзника. Правда, сам я от этого мыслить в категориях «союзников» не начинаю.

— Я, признаться, рад, что у вас те же сомнения… Мне было ужасно неловко наедине с собой возражать хэру Ройшу! Его предложение нам с вами и господину Мальвину порядком выбило меня из колеи.

— Я люблю хэра Ройша без памяти — кто ещё способен с каменным лицом вырядиться в женское платье и отправиться так допрашивать наместника! Знаете, когда я вернулся из Столицы и мне рассказали в подробностях про наместника, я понял, что моё романное мышление несколько переоценено. Так вот, хэр Ройш феноменален. Более того, я не стану отрицать, что у нас четверых давно сложилась совершенно отдельная дружба — со своим, если так можно выразиться, языком и своими предметами интереса. И это естественнейший ход вещей! Сознайся я вам, к примеру, о чём мы толкуем по ночам с господином Приблевым, вы бы мне не поверили. Но должны ли мы с господином Приблевым на таком основании позиционировать себя как фракцию? А с За’Бэем — как радикальное движение под лозунгом «Граф, не губите столь бездарно свою жизнь!»?

— Более всего я опасаюсь, — прошелестел Скопцов, отсмеявшись, — что разделение на фракции породит противоречия, которых без разделения мы могли бы избежать. Создание Временного Расстрельного Комитета как самостоятельной сущности продиктовала необходимость, Временный Расстрельный Комитет занят важной работой, я согласен — но ведь у него формируются собственные потребности, которые, как мы уже убедились, способны конфликтовать с потребностями общими. И дальнейшее дробление лишь подогреет конфликт потребностей.

— Тут я не могу не напомнить вам, что желания хэра Ройша произрастают из уверенности, что сей конфликт уже назрел.

— С кем, с Твириным? — Скопцов тоскливо нахмурился. — Я, наверно, оскорблю сейчас заочно аналитические построения хэра Ройша, но мне думается, что дело тут не в какой-то политике, а в том всего лишь, что с Твириным мы — большинство из нас — совсем мало знакомы. Я уверен, если бы он на полгода дольше сидел за общим столом в «Пёсьем дворе», договариваться с ним было бы куда легче.

— Быть может, вы правы. Но давайте продолжим обсуждение наших конфликтов уже за вином? Поскольку всей лестнице ни к чему знать, кто сколько сидел в «Пёсьем дворе» и что из того следует, — Золотце послал Скопцову улыбку и как раз начал пересчитывать ступени.

Приблев снял комнаты под самой крышей в довольно скромном доходном доме — первоначально его интересовал комфорт душевный, а не телесный. Вопли под окнами были для него менее серьёзной проблемой, нежели вздохи так окончательно и не покорившихся судьбе родителей. Рассказывал, как весь второй курс вкладывал сметы по контрактам метелинского завода в черновики фармакологических расчётов — и родители уверовали, что уж фармакологию-то он выучил. Разумеется, когда сметы понадобились уже не на один-единственный завод, сохранять видимость сыновьей покорности стало невероятно убыточным предприятием. Теперь Приблев еженедельно проведывал семейство, но вещи свои демонстративно перевёз, чтобы не подпитывать иллюзии.

Золотцу вся эта ситуация была в новинку: пока было перед кем, и он время от времени изображал независимость, но батюшка всегда до того убедительно подыгрывал, что всякая независимость вскоре приползала за советом на тот самый обшарпанный ящик в голубятне, которого больше нет.

А госпожа Придлева однажды нанесла им внезапный визит явственно инспекционного характера. Золотце буквально покорёжило от её недальновидности: ну кто же так делает, ну чего так можно добиться, ну как можно не разуметь таких очевидных материй! Хоть отводи её в сторонку и учи детей растить, о ирония.

Растит ведь Золотце детей? Растит — от электрических генераторов, которые, к слову, нуждаются в частичной замене, и это с учётом потенциальной осады удивительно некстати.

— Очень уютно! — поспешил высказаться Скопцов, Золотцева обиталища толком не увидев.

Золотце рассеянно кивнул и едва не позабыл о приличествующих первому визиту ритуалах гостеприимства: на паркете отчётливо сырели следы. Они с Приблевым слуг, разумеется, не держали, раз в четыре дня вызывали кое-кого из прежних батюшкиных, а потому в сапогах по дому не разгуливали. Закрались нехорошие подозрения, но тут, по счастью, в дверном проёме возник Приблев.

— Сандрий, день добрый! Не ожидал вас застать, у вас ведь мрачные вести для Союза Промышленников.

— Здравствуйте! — просиял Приблев. — Господин Скопцов? Здравствуйте, чувствуйте себя как дома, присаживайтесь, не желаете с улицы парижского чаю? Господин Золотце передал мне своё искусство, впрочем, сомневаюсь, что я когда-нибудь достигну в нём подлинных высот, но не беспокойтесь: попытки после шестнадцатой я поборол в себе отравителя и стал обыкновенным бездарным кулинаром, так что опасность погибнуть вам не грозит, разве только от разочарования…

— Сандрий, — покачал головой Золотце, — господин Скопцов ещё не удовлетворил зрительное своё любопытство, не набрасывайтесь на него так яростно с предложениями для прочих органов чувств. Лучше попробуйте услышать мой вопрос: почему вы не на заседании Союза Промышленников, и кто напачкал тут сапогами?

— Ах да, сапоги, — Приблев огорчился. — Конечно, он не разулся… Простите, что проглядел, но Гныщевич, вероятно, и спит тоже в них.

— Гныщевич? А я уж перепугался очередных взрывателей — или, в наилучшем случае, воров… Подождите, Гныщевич? — сообразил Золотце. — То есть он не в Северную часть направился, а в город? Вот же необязательный человек! А я ему вслед записку по портовым делам посылал, чтобы он распорядился поскорее. Тьфу! И когда он её теперь получит?

— Это важно, да? Увы, могу вас лишь расстроить: Гныщевич передумал доверять мне сегодняшний Союз Промышленников и полчаса назад убежал к нему сам.

Золотце рухнул в кресло и проглотил немало воззваний к лешему.

— Нет, в самом деле, у вас чрезвычайно уютно, господа, — попытался заглушить не озвученные, но без того громкие воззвания Скопцов. — Никогда бы не подумал, что жилище это обустроено всего два месяца назад.

— О, до господина Золотце у меня была тут бессмысленная свалка предметов первой необходимости, я всё никак не находил времени на быт.

— Зато Гныщевич на всё находит время… — тихо фыркнул Золотце и встал за вином.

В другой момент он бы с удовольствием послушал заслуженные комплименты уюту. Две невзрачные комнаты с кухонным помещением и крохотной прихожей превратились в подлинное гнездо на чердаке — забиться под стреху, натащить ветоши и греться. Золотце даже нарочно забрал со двора выброшенный кем-то хромоногий кофейный столик и выпросил у графа кое-какой индокитайский хлам, чтобы не было соблазна воспроизвести здесь фрагмент Алмазов.

Голубятня взорвалась, голуби разлетелись, забились под стреху, натащили ветоши и греются.

— …и тогда он подумал, что все второпях завезённые в город дрова нам без блокады не будут нужны, — разливался соловьём за тоненькой стеной Приблев, — и мы можем продать излишки Ыбергу, чтобы Ыберг, в свою очередь, перепродал их Европам, которые с нами вести торговлю пока не готовы. А вырученные средства поделить между потерявшими поголовье скотопромышленниками и новым проектом Союза. Да и вообще, Ыберг давно следовало внимательнейшим образом рассмотреть в качестве обходного пути товаров в Европы, тот же лес из Ыберга подозрений в принципе вызвать не может, мы сумели бы и дальше…

— Ну здравствуйте! — влетел со штопором ещё в пробке Золотце. — Когда это мы сменили свои взгляды на продажу природных ресурсов земли росской по старым соглашениям?

— Вы не расслышали, — деликатно поправил Скопцов, — речь шла о реализации излишков, которые будут у нас на руках, если блокада не состоится.

— О нет, я расслышал. Стремительную поступь перспектив обогащения поперёк тех положений, о которых мы — в лице графа — каждый день талдычим горожанам.

— Отчасти, — виновато похлопал глазами Приблев. — Но Гныщевич мечтает реформировать керамический комплекс, он в кошмарном состоянии, а это, как вы понимаете, значительные расходы, которые, конечно, восполнятся, но не сразу — кирпич-то нужен на строительство новых рабочих общежитий за кольцом казарм, что приведёт, в конечном счёте, к интенсификации…

— Сандрий! — Золотце рванул штопор. — Сандрий, если вы скажете мне, что Союз Промышленников прямо сейчас обсуждает эту вашу интенсификацию, а не потенциальные блокадные ограничения на использование сырья, Гныщевич больше никогда не напачкает паркет в этом доме сапогами. Потому что я прострелю ему ноги в не поддающихся восстановлению местах.

— Об этом я ничего не могу утверждать, — пошёл Приблев на попятную. — Он сам, кажется, не успел принять решение, он ведь просто заглянул ко мне спросить, как я оцениваю излишки…

— И вы их ему, разумеется, оценили, — утёрся манжетой Золотце. Вопросительная интонация тут, право, была бы излишком, какой даже Европам через Ыберг не продашь.

— Но разве не должен был?

— Что вы, вы же наверняка руководствовались неподсудной логикой — информация предоставляется по запросу, в объёме самом полном, секреты только помешают общему делу. Сандрий, прекратите уже вертеть очки — расколете. И совершенно зря, я ведь от чистого сердца говорю: секреты помешают, всё верно.

— Вы действительно так полагаете? А я и не знал, как же вам сознаться… Понимаете, мы ведь коснулись в беседе электрических станций, я нечаянно сболтнул про нужду в генераторах, Гныщевич стал расспрашивать, и я решил, что теперь-то — накануне столкновения с Резервной Армией, когда всем важным объектам выделяется защита — может быть даже вредно таить печи от того, кто заправляет ближайшими к ним казармами, — над очками всё ещё нависала угроза упасть-таки и расколоться, однако улыбнулся Приблев до того обезоруживающе, что Золотце чуть не взвыл.

Благие побуждения и неподсудная логика — первейшие враги спокойного сна ближних!

Пришлось разлить вино по бокалам и свой тотчас же опустошить.

Приблев ведь прав, прав — с позиций благих побуждений и неподсудной логики. Печи всё ещё в Порту, на пожертвованной графом территории верфей, сам Порт служил им лучшей охраной — тем более что мистер Уилбери явил поражающие воображение таланты в налаживании контактов с портовым населением. Но если допустить мысль, что Резервная Армия в какой-то мере осуществит свои планы, следует внести печи в перечень объектов, чью оборону надо держать до последнего. Золотце хотел просить на то у Мальвина солдат Западной части — сколько даст, да Северная воистину гораздо ближе.

— И как Гныщевичу печи? — полюбопытствовал Золотце голосом упавшим, но вполне дружелюбным.

— Ой, мы с ним до такого договорились, пока я объяснял, что они вообще возможны! — Приблев наконец-то водрузил очки на нос. — Гныщевич подкинул мне фантазию, над которой я и бился, когда вы с господином Скопцовым заглянули.

Господин Скопцов медленными глотками потягивал вино, остановив взор на хромоногом кофейном столике. Феерическое вышло приглашение в гости.

Особенно накануне столкновения с Резервной Армией.

— Поделитесь фантазией?

— Она несколько обескураживающая, но если вникнуть… В печах образуются человеческие тела, увы, это тела младенцев, но мистер Уилбери сам говорил, что ещё до Петерберга проводились эксперименты по передерживанию, имевшие противоречивый результат — ну, мы с вами об этом целую ночь как-то проспорили, — обратился Приблев к Золотцу, но украдкой покосился на не отличающегося крепостью нервов Скопцова. — Прошу вас, не будем сейчас вновь закапываться в детали, но ведь фактически — вдумайтесь — мы имеем возможность в черте города производить некоторое количество белковой пищи! И если наша встреча не впечатлит Резервную Армию, если осаде быть, если она затянется, у нас будет хотя бы такой козырь в рукаве. Слабые места затеи мне очевидны, не трудитесь перечислять, процесс ресурсоёмкий, но сам факт успокаивает.

Приблев бы чирикал и чирикал до вечера, но когда Золотце, плюнув на этикет, глотнул вина из бутылки, чириканье смолкло.

— Сандрий, меня мутит. Придётся признать: по пути в Британию перед аферисткой Брадой — помните такую? — я покривил душой. Я доказывал ей, что покуда человек не родился, это и не человек. Я правда верил в свои слова — что тогда, что минуту назад. Но вашу проверку мои убеждения не прошли, — Золотце передёрнуло. — То, чем вы предлагаете кормить Петерберг, растёт, безусловно, в печах, но ведь растёт оно из человечьего семени! Знаете, давайте тогда уж сразу, без печей, к чему церемониться… Бросим жребий — или, не знаю, спросим Гныщевича, какие ещё люди в этом городе ему мешают, устроим охоту.

— Слушайте, ну зачем же так! — смутился Приблев. — Да, я перегнул палку, но вообще-то нам стоит уточнить у мистера Уилбери, проводились ли печные эксперименты, например, на свиньях. Вы когда-нибудь спрашивали его о свиньях? Я нет, а идея-то на поверхности! И никакого хлева в городе, о котором вчера все сокрушались, — всего один племенной хряк…

— И очень много электрических генераторов, а также прочих сущих мелочей. Дорого, — отрезал Золотце.

Разведение свиней в его драгоценных печах оскорбляло всё, что способно было оскорбляться.

Наверное, отчасти ради того и ввели злополучный, глупый, всеми ненавидимый Пакт о неагрессии. Не ради спасения лишь жизни — умер, ну и леший с тобой! — а ради спасения рассудка.

Когда на город движется армия, а ты ждёшь, ждёшь, ждёшь, рассудок рождает чудовищ, избавиться от которых потом крайне затруднительно.

— Господа, — Золотце откашлялся, — господа, я не хочу ни разводить свиней, ни есть людей. Думаю, никто из нас не хочет. По-моему, это достаточная мотивация, чтобы оказать Резервной Армии блестящий, категорически незабываемый приём. А потому, с вашего позволения, я откланяюсь. Я думал до вечерних дел отдохнуть, но отдых, боюсь, добьёт меня окончательно. Займусь-ка я лучше тем, в чём рассчитывал на господина Гныщевича — быть может, портовые знакомства мистера Уилбери окажутся не хуже гныщевических. Осада нам не нужна.

Приблев, сам записной трудоголик, Золотце горячо поддержал и тут же ринулся искать у себя на столе письмо для брата, проводящего с мистером Уилбери теперь больше времени, чем где бы то ни было ещё.

Когда за Приблевым захлопнулась дверь, отмалчивавшийся весь спор Скопцов вполголоса заметил:

— О кошмаре каннибализма я предпочёл бы не говорить более никогда, но до него был и другой кошмар… скромнее, ближе и реалистичней, — он отставил винный бокал и сцепил руки в напряжённый замок. — Я склонен оправдывать многие поступки, да, только существуют поступки, а существует линия поведения, в которую они выстраиваются. Накануне такого события искать личной выгоды, делить не полученные ещё излишки, строить планы процветания своих предприятий вместо того, чтобы исполнять в казармах непосредственные обязанности, — это слишком. Господин Золотце, я переосмыслил предложение хэра Ройша о комитете для избранных внутри Комитета. Конфликт потребностей в самом деле назрел, я был слеп. С господином Гныщевичем мы определённо преследуем разные цели — и то, что все мы знакомы давно, только усугубляет ситуацию. По-моему, нам действительно пора отмежеваться.

Золотце прошёлся от стены до стены, затушил прямо в бокале недокуренную папиросу.

— Чтобы у нас были цели, потребности и конфликты, для начала придётся всё же выиграть Петерберг.

Глава 64. Как по нотам, часть первая

«Выиграть Петерберг» говорили те, кому страшно было произнести слово «отвоевать».

Плети не было страшно, но он испытывал неловкость. Умственную, не душевную. Можно ли назвать происходящее «войной»? Это грозное слово даже к Равнине относили со смущёнными полуулыбками. Всерьёз его произносили лишь в Порту, когда шли стенкой на стенку вопреки любым Пактам.

Петерберг не боялся войны, и в глубине этого факта имелось нечто категорически неверное. Это не война, это усталые от перехода люди, разбившие лагерь в полукилометре от казарм.

Слово gadh в таврском языке означает одновременно «человек», «сын» и «воин», поскольку каждый человек является сыном и воином. Каждый человек в таврском, равнинном мире. Но росы другие, росы не воины, им подобает бояться, иначе чем они отличаются от нас?

— Они ни за что не пойдут на штурм! — воскликнул генерал Каменнопольский, отрываясь от мембран малых динамиков. — Я знаю, вы что-то задумали, мне даже отчасти известно что, но… Посудите здраво, зачем им нападать? Мы фактически сидим в крепости, это было бы сущей глупостью, очевидной любому!

— А зачем вам было идти на расстрел Городского совета? — оглянулся Плеть. Радиотехника очаровывала генерала Каменнопольского: он быстро с ней освоился, однако так и не позволил себе поверить в то, что понимает, как работают эти коробки с проводками.

Радио являлось для жителей Петерберга обыденностью — когда-то оно вызывало ажиотаж как всякая новинка, однако давно уже опостылело, наскучило, затянулось пылью привычки. Но в праздничный день радостными становятся вдруг самые привычные вещи, родные стены и звон случайного омнибуса.

Накануне же войны торжество наполняет и радиоприёмники.

Плеть никогда не думал за других, и потому ему не было обидно, что росы не боялись, хотя таврский язык не считал их воинами; и всё же храбрость эта была храбростью ребёнка, бездумно хватающего рукой кипящий чайник. Росы по другую сторону казарм тоже не боялись. Усталые от перехода люди, разбившие лагерь в полукилометре от Плети, успели уже согреть котелки, вырыть первые траншеи и оглядеться с любопытством детей, восторженно вскинувших глаза на первый в их жизни корабль.

— …Рядовой Багабаяшкин, Гнат Никитович. Рядовой Бапрелов, Ватутий Андреевич. Ефрейтор Баравихли. Рядовой Баранный, Клист Смурович, — бормотали большие динамики, — Рядовой Баремыка, Ван Жребьевич. Полковник Баренев, Арчибальд Дмитриевич. Рядовой Басяров, Саврасий Вальевич. Рядовой Беднячьё, Влас Власович. Рядовой Бедов, Врат Петронович. Подпоручик Бедоносцев, Юр Сергеевич. Поручик Безблагодатных, Карл Вратович. Рядовой Бездарников, Ван Галович. Капитан Белгемотов, Константий Трифонович. Поручик Белобережный, Дарий Воротьевич. Поручик Белоблудов, Гарий Вольдемарович. Рядовой Белобойников, Всеволодий Добрынович. Рядовой Беловязкин, Федюний Гнатович. Капитан Белогнёв, Александр Даниилович. Рядовой Белоголодцев, Ильян Стасьевич. Рядовой Беломотов, Сан Евгеньевич. Рядовой Белоцветов, Виктор Фимович. Подпоручик Белфигорский, Максимилиан Людвигович. Рядовой Бельян, Лад Тарьевич. Рядовой Беменький, Ригорий Вальевич. Рядовой Бескоряжич, Петрон Удьевич. Ефрейтор Бессребчук, Ухогляд Ванович…

Плеть почти не прятался, но росы по ту сторону казарм не спешили в него стрелять. Шершавой лапой бинокля можно было выхватить из их толпы красноватые лычки и красные носы, настороженно взъерошившиеся ружья и нахмурившиеся временными укреплениями телеги.

Неужели это — война? Неужели это воспевали, неужели это запрещали дикими законами Европы? Это ведь встреча двух зверей, но не тех, что рвут друг друга в клочки, а тех лишь, что чутко обнюхиваются, не забывая вздёргивать мех на холке повыше. Это нестрашно, и достоинства здесь можно проявить не больше, чем в быту.

Это танец.

Плеть слегка улыбнулся собственному мальчишеству. Он был спокоен. Нет смысла тосковать о том, что копыта небесных табунов не ступают на землю; нет смысла жаждать воплощения легенды. Война — это миф, и нет ей места в реальности. Она вырождается в стычку стенка на стенку, в обнюхивание, в танец. И это не то, о чём складывают песни, но в земном есть своя, земная красота.

— Они беспокоятся, — забеспокоился генерал Каменнопольский. — Запись из динамиков… У кого-то из них была там родня. Они догадались и беспокоятся.

— …Капитан Бицын-Рокоссовский, Дмитрий Сандриевич, — продолжали большие динамики, — Рядовой Благодарищин, Шурий Падонович. Ефрейтор Благонемый, Жудий Добрынович. Рядовой Благополучный, Мирон Никитович. Рядовой Благопристойников, Скобий Воротьевич. Поручик Бланбоне, Жиль Гаспарович…

А ведь это ещё только начало алфавита.

— С вашего позволения, генерал, у нас как раз весьма спокойно, — позволил себе высказаться денщик Каменнопольского; ему поручили сегодня малые динамики за страсть к техническим изобретениям. — Вы послушайте! На юге стреляют.

— Стреляют? — всполошился генерал.

— По динамикам.

Динамики были большие, малые и третьи. Большие располагались по всему кольцу казарм и глядели расширенными своими зрачками на столичных гостей. Именно из них рассыпались сейчас фамилии, каждая из которых падала на снег со щелчком, и — Плеть знал — каждую из которых кто-то поспешно подбирал с земли.

Это только начало алфавита. Догадка пролетит по кольцу нападающих, и большинство затаится, слушая издевательски медленный перестук фамилий. Ожидая. Надеясь. Боясь.

Малых динамиков имелось не столь много, и малыми они назывались условно: далеко не все большие динамики могли похвастаться исключительными габаритами. При помощи малых динамиков разметавшиеся по всему городу члены Революционного комитета поддерживали между собой связь.

И большие, и малые динамики соединялись с одинаковыми радиоприёмниками, собранными у жителей города. И большие, и малые динамики смастерили за эти два дня умелые руки студентов Корабелки.

Радио являлось для жителей Петерберга обыденностью, и поэтому приёмников набралось достаточно. Плеть не мог поручиться, что у Резервной Армии нет собственных приёмников, которыми те могли бы перехватывать внутренние переговоры, но Коленвал с Драминым велели об этом не беспокоиться. Никакой шифровки не имелось, Революционный Комитет не успел даже сформулировать код — это оказалось сложнее, чем воображаешь себе, если нужно иметь возможность быстро передать широкий спектр сведений. Просто на других частотах пустили те же переговоры в записи с опозданием, на третьих — многозначительные бибиканья и потрескивания, а на четвёртых и вовсе музыку. Понадеялись, что противник запутается.

— О том, что стреляют, Коленвалу уже сообщили? — формально осведомился Плеть.

— Сообщили господину Драмину, — поспешил отрапортовать денщик.

— Они обратили внимание на радиовышку, — генерал Каменнопольский был бледен. — Уже?..

Плеть вскинул бинокль. Петербержская радиовышка располагалась недалеко, но всё же за городом — на севере, в Басином ведении. Басе досталось следить и за вышкой, и за морем; до моря окулярам было не дотянуться, но долю ответственности Плеть всё же мог подхватить.

Солдаты Резервной Армии деловитой группой трусили ко входу в радиовышку. При входе пучились баррикады, а солдаты не захватили с собой инструментов для их разрушения, но у любого человека имеются руки. Девять пар справятся.

За спиной рассмеялся денщик.

— Гныщевич следит? — Плеть не хотел звучать слишком уж напряжённо, но сомневался, что ему удалось.

— Да-да, минуту, он как раз говорит… — прильнувший к малым динамикам денщик снова прыснул; Плеть стоял от него всего в пятке шагов, но разобрать слов за плеском ветра уже не мог. — Да. Говорит — я дословно не возьмусь цитировать, но по сути: с моря уже притащили лазутчика, пытался проскользнуть между Пассажирским и Грузовым. Притащили, а его даже допрашивать не нужно, господину Гныщевичу обидно.

— А про радиовышку? — воскликнул генерал Каменнопольский.

— Про вышку ни слова.

Генерал досадливо скривился. Плеть предпочёл ничего не говорить.

Это он настоял на том, чтобы в Восточной части основные малые динамики разместили прямо на крыше одного из бараков. От выстрелов крышу защищало укрытие по пояс, а динамики бубнили негромко, так что денщику приходилось сидеть прямо на кровле. Самому же Плети хотелось видеть в обе стороны, да и расплачиваться за это приходилось разве что промозглостью ветра.

Росы готовы стрелять по динамикам, но они не тронут людей.

Пока — не тронут.

На том конце бинокля вышку обошли по периметру в поисках чёрного хода и, не найдя его, принялись робко тыкаться в баррикады.

— …Подпоручик Бравицын, Андроний Аркадьевич. Подпоручик Бравуров, Тарий Ильянович. Рядовой Брагин, Саврасий Юрович. Подпоручик Брадолюбьев, Саврас Сергеевич. Поручик Бранабант, Александр Рихардович…

Внутренние сигналы летели со всех сторон. В малых динамиках, топя друг друга и игнорируя приказ не вступать в диалог, захлёбывались десятки людей. Отыскав на карте географический центр города, хэр Ройш обустроил в Академии целый радиокабинет, куда можно было прибежать за указаниями, если неясно было, что делать.

Но динамики большие гремели записью, и запись эту транслировали Золотце с За’Бэем.

Солдаты Резервной Армии выцарапали из баррикады первый мешок с песком.

— Я пройдус’, — сообщил Плеть.

Казармы Охраны Петерберга являли собой почти настоящее кольцо, в коем полудрагоценные камни укреплённых строений чередовались с деревянными бараками. Сколько Плеть себя помнил, он был убеждён, что кольцо это сплошное, в самом деле сплошное, как стена; и только накануне войны стало вдруг ясно: это обман зрения. Между бараками зияли дыры — где в метр, где в пяток, где в несколько десятков.

За два дня до войны дыры сумели завалить мешками, а поверху, на крышах, уложить доски. Теперь Петерберг можно было обойти вкруг от обновлённых генералом Стошевым казарм у самых верфей графа Набедренных до Пассажирского порта.

Плеть почти не видел на крышах людей. Там и тут за укрытиями горбились фигуры с ружьями, но людьми они не были, а были лишь орнаментом, бессердечной инкрустацией кольца, и куда бы ни ступала нога Плети, снег там оставался чист и нетронут.

— Они волнуются, — доложил один из витков этого орнамента, опуская собственный бинокль. — Разрешите говорить откровенно? Я сперва думал, что вся эта ваша идея с радио… как это? Нерациональная. Столько сил потратили, а на что? Но поэтому, с вашего позволения, вы и управляете, а не мы. Сами глядите: эвон как дёргаются, а? Второй взвод к вышке послали, да мы её хорошо заколотили! И главное, ловко же устроено, что фамилии ещё до того начали читать, как они тут… расположились. Они подходят, а тут уже приёмчик тёплый! А главное — непонятно: что это, как это? Лихая, в общем, штуковина вышла.

— Докладывайте по существу, — спокойно напомнил ему Плеть.

— По существу? — спохватился постовой. — Ну, никаких пока особо изменений. Они ведь надолго тут обосновались, верно? На инструктаже вы говорили, что будет бой, но… Разрешите говорить откровенно? Боя ведь не будет, так? Нас ведь будут осаждать? Ну вот они и не рыпаются особо… Слышал, на юге стреляли по динамикам, там включили запасные. Ну, на юге вообще жарче, там вроде волнуются, а у нас тишь…

— Не вер’те тиши, — Плеть в который раз вскинул бинокль, — тишь всегда обманчива. Взорвётся.

— Есть не ослаблять бдительность, — кивнул солдат, помолчал и прибавил: — Господин Плеть, разрешите говорить откровенно по таврской линии? Вам приятно это слушать? Ну, то, что из динамиков?

Плеть обдумал ответ.

— Да, — сказал он наконец, — но не из-за содержания и не потому, что я горжус’ хитрост’ю с динамиками.

— А почему тогда? — удивился солдат.

— Потому что появляется ритм. С ритмом легче ждат’.

Солдат кивнул — не так, как кивают вежливые люди, а с пониманием. Солдаты всегда были многословнее — откровеннее с Плетью, чем с остальными членами Временного Расстрельного Комитета, не считая, быть может, Твирина. Откровеннее они были потому, что он проявлял к ним уважение. Уважения заслуживает всякое живое существо.

Плеть обращался к ним на «вы». Он перенял это у Мальвина, потому что ему лишь недавно стало заметно, что от учтивого обращения у любого расправляются плечи. Плеть никуда не торопился, ему не было сложно выслушать лишние слова.

Так он узнавал, что творится не только в Резервной Армии, но и в Охране Петерберга.

К явлению Резервной Армии следовало подготовиться лучше. Паники в Петерберге не было: напротив, горожан истерически воодушевила мысль о том, что на них идут войной. Но мало кто верил всерьёз в возможность штурма. Мало кто понимал последствия затяжной осады.

Долю подвезённых за эти два дня ресурсов распределили между важными учреждениями, долю развезли по лавкам и торговцам, снабдив охраной. Так можно было выделить жителям еду, не привлекая чрезмерного внимания к необходимости этого действия. Но солдаты патрулировали город, солдаты сидели по казармам; еду же охраняла преимущественно Вторая охрана.

Часть этой еды неизбежно пропадёт.

Два дня назад город вновь категорически закрыли, и Бася настоял на том, чтобы попытка бегства каралась сурово: арестом не только беглеца, но и его семьи. При скромном расходовании подвезённой еды должно было хватить на две недели, а с учётом предположительных запасов самих петербержцев — на три. Дров имелось с избытком, зато очень мало было керосина; но это нестрашно, ведь без керосина легче, чем без дров.

Главная проблема заключалась в электричестве, поскольку без особенных трат его поставляла только станция на Межевке, а городские требовали жечь уголь — ресурс ограниченный. Под Петербергом прятались подземные водохранилища, которым можно было открыть доступ к морю и тем самым получить крошечную станцию, но она сумела бы оживить разве что малые динамики. Угольные станции тоже отличались невеликой мощностью, зато требовали многого; пока что они работали в полную силу, но совсем скоро это придётся прекратить.

Петерберг не был готов к осаде. К осаде нельзя приготовиться за два дня, даже если прежде город перешёл в почти автономный режим. Склады с запасами еды охранялись из рук вон плохо, и мародёрство могло вспыхнуть в любой момент. Вспыхнуть могли и росы. У них нет дисциплины. В любой момент их истерическое воодушевление обернётся ненавистью. Об организации жизни в случае длительной осады не шло и речи — Революционный Комитет не знал даже, как устроил бы раздачу еды и дров. А недостроенное второе кольцо казарм давало Резервной Армии идеальный доступ к морю, прикрывая их от наблюдения.

«Что делать? Espérer le succès! — смеялся на памятном совещании Бася. — Что нам остаётся, как не верить в победу? На иной случай у нас не может быть плана, потому что выживание невообразимо».

— …Ефрейтор Виноглотов, Удий Петронович, — отвечали ему теперь большие динамики. — Рядовой Владейников, Ильян Борисович. Рядовой Владецкий, Олехий Гаврилович. Рядовой Влевель, Николий Евгеньевич. Ефрейтор Влипши, Воропай Тимофеевич. Рядовой Влитой, Фим Петюньевич. Ефрейтор Влынькин, Франсуа Володьевич. Капитан Вновьев, Валентин Шурьевич. Ефрейтор Вняч, Сверслав Зиновьевич…

Северной части, Басиной части, почти не выпало солдат Резервной Армии, но Бася, «чтобы не было скучно», потребовал права следить за морем и радиовышкой. Тягу к морю кое-кто счёл подозрительной, ведь это была самая хлипкая, самая сложная часть кольца.

Но Бася просто обратился к общине.

Он мог бы дать Цою Ночке приказ или попросить его о помощи, но их отношения давно уже позволяли ему предложить. Плеть не знал, что получила община в обмен на свои услуги, но, судя по радиосообщениям, пока что она справлялась. У общины, в отличие от росов, дисциплина есть. Община знает Порт. Никто не сумел бы лучше проследить за Портом.

Дошагав до Северной части, Плеть развернулся и направился обратно. Даже в иные времена он никогда не заявлялся к Басе, если тот был занят.

Чего бы ему ни хотелось.

Всего два дня назад Революционный комитет собрался на совещание, куда не явился один только Хикеракли, и лишь позже стало ясно, что по веским причинам. Тогда же это показалось нелепостью.

В Петерберг прибыл личный посланник от Хтоя Глотки. Он привёз толстую стопку листов с именами, забранную из разорённого штаба росской Оборонительной Армии.

Равнинные братья победили.

Бася почему-то решил тогда лишний раз не красоваться, но Плеть помнил о лекарствах, исцеливших отца Хтоя Глотки, и сознавал: не случись того подарка, в казармах не сидел бы теперь посланник с Равнины. Но тавры знают благодарность — а вернее, знают, как выверить удар, чтобы отдача оказалась равной по силе. Каждый подарок требует ответного.

Революционный Комитет так до конца и не понял, что Бася для него сделал.

— …Рядовой Вуев, Петюний Вратович. Генерал Вуй, Трифон Гарьевич. Рядовой Вукный, Гидеон Никольевич. Рядовой Вульев, Гриша Сандриевич. Подпоручик Вульф, Тимофей Карлович. Рядовой Вурлеев, Дмитрий Климович. Ефрейтор Вывозельских, Зинаид Венианович. Рядовой Вырываев, Гаврила Ригорьевич. Капитан Вьюжин, Виктор Викторович. Ефрейтор Вьющин, Лен Ладович. Рядовой Вюлье, Луи Доминикович. Рядовой Вярский, Даниил Тарьевич…

Резервную Армию нужно было любой ценой спровоцировать на штурм. Когда Плеть отделял тело графа Тепловодищева от головы, он не чувствовал в себе ни доблести, ни твёрдости. Это была мясницкая работа. Почему ему прежде казалось, что в мясе может скрываться некая святость? Просто он не догадывался отделить перерезанное горло от прекращения жизни.

Это не было приятно, и Плеть ничего не понимал в провокациях. Он предпочёл бы честный бой, он предпочёл бы выйти из города наружу, начать наступление самим.

Но не использовать преимущества глупо, и потому он шагнул в сторону, позволив другим писать сценарий сегодняшнего дня.

Как спровоцировать тех, кто видел уже голову одного из своих правителей? Падающие из больших динамиков имена и фамилии погибших на Южной Равнине тревожили солдат Резервной Армии. У многих были там родственники, друзья.

У многих прежде не было и мысли о том, что армия способна погибнуть.

Сведения о разгроме Оборонительной Армии и о наступлении Армии Резервной пришли в один день, в один час, и это не могло быть совпадением. Совпадений не бывает; весь мир перевязан тонкими, но зримыми нитями, золотыми летом и стеклянными по зиме. Выходит, началось время войн.

Но армии всего три, а после схватки в Петерберге, продлись она хоть день, хоть годы, останется лишь одна.

С кем же они тогда будут воевать?

Даже прежде, ещё при погонах, солдаты не любили промеж себя называть генерала Каменнопольского по чину, предпочитая титул. Барон. Прежде, при погонах, солдаты скрывали своё к нему презрение — презрение к честолюбию, к возбудимости, к хорошим манерам и хорошей библиотеке. Теперь нужда скрывать ушла. Плеть его не жалел.

Но называл генералом.

Они проводили вместе больше времени, чем Бася с генералом Стошевым, Мальвин с генералом Скворцовым, а Твирин — с генералом Йорбом. Плеть сумел подробно рассмотреть, как сперва генералу Каменнопольскому было обидно и страшно, но потом он от этого устал. Он примирился.

Он больше не прятался за укрытием, а стоял теперь с биноклем прямо, не отрываясь от радиовышки.

— Осталась пара минут, — обречённо выдохнул генерал Каменнопольский, когда Плеть вернулся на крышу с радиоточкой, — пара минут, а потом они сломают баррикаду. Прорвутся на вышку…

Хэр Ройш предлагал Золотцу остаться с ним в Академии. Временный Расстрельный Комитет предлагал Золотцу остаться с солдатами. Приблев предлагал Золотцу помочь ему на главном складе, который опасно было доверять одним только солдатам.

Но Золотце предпочёл посылать имена погибших росских солдат вместе с За’Бэем.

День задался серым, но на крыше было хорошо, и Плети показалось вдруг, что он слышит над Петербергом звенящий комок переплётшихся нитей судеб.

— Петрон Всеволод’евич, — обратился он к генералу Каменнопольскому, — почему вы не в Резервной Армии?

— Простите?

— Не сейчас. Вообще. Вы вед’ аристократ, вам было бы просто пойти туда офицером. И вы не любите Охрану Петерберга. А Резервная Армия дала бы вам то, чего вы хотите: перспективы, уважение, круг. Вы не вписалис’ сюда, а туда бы вписалис’. Так почему?

Глаза генерала Каменнопольского гневно засверкали.

— Я служу Охране Петерберга, — ухватился он за горло, чтобы поймать дёрнувшийся от злости голос, — потому что я петербержец.

С крыш Восточной части этого слышно не было, но Плеть знал, что баррикада, заслонившая вход в радиовышку, рухнула с треском. На мгновение лицо генерала Каменнопольского сделалось по-детски обиженным. Он до самого конца верил в чудо.

— За что вам любит’ этот город?

— Родной дом не любят за что-то. За что вам любить свою общину?

Плеть усмехнулся.

— Но мы вед’ отобрали у вас Петерберг. Он бол’ше не ваш. Почему вы не попыталис’ столкнут’ меня с крыши, когда могли?

Приникший к малым динамикам денщик навострил уши и пуще прежнего затих. Генерал Каменнопольский раскрыл было рот в возмущении, но подхватил собственные несказанные слова и ответил лишь позже, подумав:

— Вам никогда нас не понять. Мы люди другого времени. Мы все хоть раз да принимали пилюли, в нашей юности иначе быть не могло. Мы не умеем бунтовать. — Он вцепился тонкой рукой в ворот шинели. — Думаете, я вас люблю? Я никого не люблю, господин Плеть. Из всех нас, четырёх генералов, любить умеет один только Ригорий, да и тот… извратил это чувство. Наши солдаты, господин Плеть, наши молодые солдаты — другие люди, ваши люди, и потому они так легко пошли за Твириным, и потому… О, я хотел бы, чтобы они были моими. Я хотел бы их заставить. Я хотел бы вышвырнуть вас, щенков, прочь из Петерберга. Но не сделаю этого, никогда не сделаю, потому что вы, хоть и не научили меня любить, научили иному.

— Чему?

Когда он обернулся, Плеть неожиданно вспомнил, что «молодому генералу» Каменнопольскому уже далеко за сорок, и на правильном, беспечно гладком лице его успели за последние месяцы проступить морщины, отчего он перестал быть вырезанной из фамильной книги иллюстрацией и сделался человеком. Быстро оторвав взгляд, генерал Каменнопольский снова вперился в росов по ту сторону казарм.

— Ненавидеть.

Солдаты Резервной Армии вывалились из радиовышки несошедшимся пасьянсом. Плети не нужно было поднимать бинокль, он и так знал, что первый из них держит в руках белую орхидею.

Губы генерала Каменнопольского обиженно поджались, чтобы запереть в себе улыбку.

— …Рядовой Егерец, Фим Корнеевич, — фыркнули большие динамики. — Рядовой Еглаин, Ларий Клистович…

— Всё это время… Я ведь верно понял? В радиовышке…

— Радиовышка нужна лишь тогда, когда запис’ звучит по бол’шой территории, — улыбнулся Плеть. — Для передачи до одних тол’ко казарм в вышке необходимости нет. Петерберг невелик.

— В радиовышке никого не было? Только, — генерал всё же не сумел сдержать улыбки, — только белая орхидея?

— За’Бэй и Золотце сидят где-то на крышах в Людском. Я слышал, они любят крыши. И могу тепер’ понят’ их любов’.

— Это издёвка, — с горькой желчью усмехнулся генерал Каменнопольский. — Вы выспрашиваете меня, как я к вам отношусь, выбиваете… добрые слова — затем только, чтобы ткнуть меня носом в то, что меня не поставили в известность относительно самых основ нашего — простите, вашего плана. Думаете, я мог бы стать предателем? Вы поэтому интересовались моим мнением о Резервной Армии?

— Нет, — без промедления покачал головой Плеть, — мне в самом деле было важно знат’. Я не сказал вам, потому что тогда вам не за чем было бы следит’, и вы принялис’ бы ожидат’, пока перечен’ фамилий на записи дойдёт до буквы «к».

— Я и так видел списки. Я не питал к брату тёплых чувств.

— Но всё равно ожидали бы.

Генерал Каменнопольский раздражительно бросил бинокль, и тот повис на его шее качелями.

— Что толку с вами спорить. Не хочу и спрашивать, что будет дальше. Никогда бы не подумал, что вы — вы, господин Плеть! — лгун.

Плеть не стал его разубеждать. Генерал Каменнопольский был доволен. Он не знал, но чувствовал, что сегодня Революционный Комитет разыгрывал в Петерберге пьесу, ставил танец, играл величайшую симфонию в новейшей истории Росской Конфедерации.

И ему, безусловно, было приятно, что одну из многочисленных мелодий этой симфонии сыграли лично для него.

Ради внимания он готов был даже отвоевать Петерберг.

Глава 65. Как по нотам, часть вторая

«Отвоевать Петерберг» говорили те, кому гордость не позволяла произнести вслух «шулерство».

Твирин привык чувствовать шулером себя, но разделять участь со всем Революционным Комитетом было внове…

…Нет, не так.

Совсем не так, леший!

Всё не так, всё неправильно, даже слова — и те подводят, складываются неуклюже, спотыкаются друг о друга, увечные. Их таких и девать-то некуда.

Как некуда девать замёрзшие руки, свинцом налившуюся голову, порезавшиеся о снег глаза — с недосыпа, наверное: вчера снег был тот же самый, а то и ярче. Верно?

Верно ведь, господин Твирин?

Да вас самого некуда девать.

Вдох, выдох, папироса. Не с того конца. Табак безвкусный. Снег белый, небо синее. Зачем ему быть таким синим, пощадило бы, окаянное, глаза.

И другой папиросы у вас, господин Твирин, нет, высмолили уже, вам без папирос всё утро не дышится. Ищите теперь, обирайте солдат, распорядитесь подать — вы же большой человек, вы и не о таком распорядиться можете!

Распорядились же пристрелить графа Тепловодищева — наслаждайтесь теперь.

Твирин отвернулся от неба, от снега, от Резервной Армии, что притрусила аж из Столицы на запах пролитой крови, и зашагал прочь.

Где-то на столе наверняка остались ещё папиросы.

Его окликнули, к нему обратились, у него спросили дозволения, от него ждали — указаний, объяснений, подтверждений, ободрений, вдохновений. Едва ли не смысла жизни — смысла смерти за Петерберг так точно.

Но ни лешего у него сейчас не было, даже папирос.

«И запомните хорошенько: ни лешего от вас не требуется! — метал ночью гневные взгляды Золотце. — Можете же вы хоть раз в жизни придерживаться намеченного плана? Это и не план, это лёд весенний — шаг вправо, шаг влево, и мы провалились. Отыграйте свою роль и на том уймитесь, мы вас тут все на руках носить будем, если вы в кои-то веки ничего не выкинете!»

«Мой друг, зачем же так, — качал головой граф Набедренных и сладчайшим голосом обращался к Твирину: — Это не план, это лёд весенний, а того точнее — музыка. Симфония, даже, пожалуй, симфония-кантата — у нас ведь предусмотрен не только оркестр, но и хор, и солисты. Не сомневаюсь, вы понимаете важность соотношения частей симфонии по тональности и темпу! Господин Золотце, как и все мы, просит вас лишь об одном — не разрушить ненароком хрупкое здание этой гармонии».

«Симфония, да, — задумчиво постукивал пальцами хэр Ройш. — Будьте уж любезны, выступите как по нотам. Партия ваша невелика, разучить успеете».

И следующие полчаса весь остальной Революционный Комитет так или иначе развивал метафору, но Твирину хватило и первых её черновиков.

Конечно, он понимал важность соотношения частей по тональности и темпу, конечно, он знал, как многое зависит от взятой ноты — он же сам нарёк своё проклятущее чутьё камертоном! Даже лёд — не весенний, ноябрьский — и тот был ему знаком. По ноябрьскому льду он прошёл от Тимофея Ивина к Твирину, и в декабре лёд окреп, но разве можно было хоть на мгновенье усомниться, что под ногами по-прежнему лёд?

А лёд не вечен — и иногда в Петерберге напоминает об этом как раз февраль.

На лестнице, ведущей с казарменной крыши, попадались плевки наледи — ощутив потерю равновесия, Твирин усмехнулся: сверзиться сейчас к лешему, свернуть шею, и столько вопросов разрешится!

Только Революционный Комитет опять останется недоволен: вот же тяга к импровизации, ну неужто нельзя было обождать до той самой своей партии?

Ждать недолго. Наверняка.

К лешему Твирин не сверзился и шею не свернул — но хорошенько приложился локтем, и локтем подлая боль не ограничилась, ринулась от ушибленного места прямо к сердцу. Этот момент оцепенения — совсем короткий, зато властный, вынуждающий терпеливо проследить за распространением импульса — словно парализовал Твирина.

Парализовал Твирина, вытряхнув из каких-то кладовок души Тимофея Ивина, которому в казармах делать нечего. И вообще, и уж тем более в день, когда перед ними выстраивается в грозные фигуры Резервная Армия — Тимофей Ивин и приблизительно не догадывался, как назвать эти построения и для чего они нужны. Твирину разъяснил генерал Йорб, но даже Твирину было под конец разъяснений сказано: «Не забивайте голову, Западной частью командовать буду я, у вас другие задачи».

У Тимофея Ивина в такой день была бы одна задача — вырваться из дома, из-под надзора непреклонных воспитателей, чтобы хоть что-то услышать, чтобы хоть что-то увидеть, чтобы не вспоминать потом до чинной старости, как во время подлинно исторических событий сидел взаперти и прилежно переписывал конторские книги.

Прилежный Тимофей Ивин мечтал обмануть судьбу, избавиться от конторских книг и непременно совершить что-нибудь значительное.

Если бы Тимофей Ивин только знал, если б знал…

А если бы и знал — куда ему понять! Твирин вот тоже не понимал до тех пор, пока Хикеракли не хмыкнул наигранно: «Поздравляю вас, господа! Сбылись чаянья и надежды — братоубийственная война таки стучится в наши ворота! Вернее, братоизводительная и, как бы её этак, братоголодомморительная, во! Пива? Водки? Шампанского для утончённых натур?»

Твирин отряхнул рукав, сморщившись в попытке распрямить локоть. Дурацкое его падение внимания не привлекло — по динамикам опять стреляли. В том была гнусная ирония: да лучше б привлекло! Лучше б увидели его наконец ничтожеством, пусть в мелочи — из малого большое складывается!

Он так боялся быть смешным, жалким, недостойным своей власти над Охраной Петерберга, так трясся за каждую деталь — из бутылок этих несчастных водку и бальзам украдкой выливал!

Чтобы ему верили.

И верили же: до того верили, что посрывали погоны и пристрелили члена Четвёртого Патриархата.

А теперь — братоубийственная война. Стучится в наши ворота.

Зато никаких конторских книг. Доволен, Тимофей Ивин? Полюбуйся на свершения, подавись подвигом — не зря жизнь прожил? Будет что вспоминать до чинной старости?

Тимофей Ивин, спрятавшийся в кладовках души, кусал губы и отводил взгляд. Твирин же ступил с лестницы на внутреннюю сторону казарм и холодно бросил первому подвернувшемуся капитану:

— Передайте по внутреннему радиоканалу, что я у себя. Ожидаю, когда противник предложит переговоры.

Свою партию следует отыграть как по нотам. Сочинители симфонии строги, но ещё взыскательней публика, занявшая лучшие места за казарменным кольцом.

Капитан — мрачный, небритый, с чернущими кругами под глазами — кивнул, но посмотрел вопросительно.

— Разрешите обратиться? В рядах Второй Охраны Южной части пресечены две попытки дезертирства. Требуется провести повторное внушение…

— Позже, — оборвал его Твирин. — Все распоряжения на случай дезертирства были отданы ещё два дня назад. Исполняйте, — и, не желая слышать «так точно», устремился к границе Южной части и Западной.

«Повторное внушение», леший. Вот же чудовищная в правдивости своей формулировка.

Господин Твирин, вы столько раз доказывали свою власть над умами и — того хуже — сердцами Охраны Петерберга! Так внушите им необходимость братоубийственной войны, ну что вам стоит.

Стоит? Камертона внутри, будь он четырежды проклят.

Камертон ведь улавливает, до чего солдатам отвратительна сама возможность сцепиться с Резервной Армией. Не с преступниками, не с нарушителями очередных пактов или границ, не с инородцами даже — с точно такими же росскими солдатами.

Но вы, господин Твирин, не переломитесь — уже не переломились, уже выговорили достаточно слов поперёк камертона, уже перекричали его вой. Целых два дня перекривали. Понадобится — будете кричать ещё.

Потому что это не ваша симфония. Вы свои таланты сочинителя продемонстрировали чуть раньше, спасибо, достаточно.

А впрочем, ложь: симфония и ваша тоже. Зачем же вы не слушаете имена, сыплющиеся из динамиков? Зачем столь старательно не пускаете их в свои размышления? Вам что-то не по нраву?

Но разве не вы это предложили?

«По крайней мере, на нас идёт всего одна армия, quelle aubaine!» — кривлялся Гныщевич.

«Наше счастье, что вчера нам стало известно о поражении другой», — хмурился Андрей.

«Я бы не назвал это „поражением“… — шелестел Скопцов. — Если верить бумагам… изъятым из штаба, Оборонительная Армия буквально уничтожена, я и не подозревал, что возможны такие потери личного состава, это же катастрофа…»

«Это, — тыкал в бумаги трубкой За’Бэй, — не вся катастрофа. А та только её часть, о которой своевременно доложили их штабу. Здравый смысл подсказывает, что погибших и пленных куда больше».

«Включая, собственно, сам штаб», — рассеянно замечал Приблев.

«Господа, ситуации на Южной Равнине мы посвятили всё вчерашнее срочное совещание, — фыркал хэр Ройш. — Меня куда больше занимает высказывание господина Мальвина — действительно, наше счастье, что нам стало известно. Вопрос в том, известно ли Резервной Армии».

«В Столицу должны были отправлят’ сообщения о начале масштабных боевых действий, — отвечал Плеть. — Я говорил об этом с генералом Каменнопол’ским, он уверен, что хотя бы в общих чертах они картину представляют».

«Командуй я одной росской армией, намеревающейся задушить вторую росскую армию, — хватался за винный бокал Золотце, — о печальной судьбе третьей росской армии я бы умолчал. А ну как солдаты огорчатся, боевой дух ещё растеряют».

Тут-то вы и не выдержали, господин Твирин.

«Это бесчестно до омерзения. Вчера, когда мы объявили солдатам о, как вы изволили выразиться, печальной судьбе, они всецело поддержали предложение траура по Оборонительной Армии — если бы вы были свидетелем этому отклику, господин Золотце, вы бы не смогли рассуждать столь хладнокровно. Случившееся имеет более чем принципиальное значение для Охраны Петерберга. Полагаю, и для Резервной Армии тоже».

«Даже наверняка, — деланно возвёл глаза к потолку Веня, дерзнувший явиться на совещание. — И потому командование Резервной Армии поступит мудро, если повременит с объявлениями. Я не знаток концепций боевого духа, однако некоторые вещи достаточны очевидны любому — вне зависимости от личной близости к казармам. Трудно блюсти траур по одной армии и желать дурного другой, есть в том нравственное противоречие. У вас, господин Твирин, идёт нынче полоса блистательно провальных решений — то расстреляете кого-нибудь не того, то траур закатите в самый неудачный момент…»

«Ваш цинизм неуместен. Я считаю нашим моральным долгом донести до солдат Резервной Армии эти сведения».

«Считайте как вам угодно, — пожал плечами Веня, — вот только возможностей для отправления ритуалов морального долга у вас никаких».

«Возможность пропорциональна силе желания», — огрызнулись вы тогда, господин Твирин.

А граф Набедренных, выпустив лиричное колечко дыма, улыбнулся:

«И опирается на уровень технического прогресса. В конце концов, всякие сведения можно записать на магнитную ленту и передать при помощи радио».

«Заглушат, как только разберутся, что мы им подсовываем, — возразил Коленвал. — Да и кто услышит, горстка связистов? Толку-то. Тут бы, граф, динамики установить — как на встречах с горожанами. Но на всё казарменное кольцо мы динамиков не наскребём».

«Коля-Коля, — прокряхтел Драмин, — ну ты чего? Простой динамик всякий дурак соберёт, тоже мне наука. Звучать, ясное дело, будет грязно, но нам и не романсы слушать».

«Почему бы и не романсы? — воссиял граф. — Списки погибших длинны, их нужно чем-то перемежать».

Отмахиваясь сейчас от хрипящих из динамиков имён солдат и офицеров Оборонительной Армии, Твирин возблагодарил лешего за то, что хотя бы паузы на романсы остались шуткой. Вернее, романсы переродились в фантазию ещё кошмарней, так что музыки хватит — но уже после того, как сам он отыграет свою бессмысленную партию.

«Не судите поверхностно — бессмысленных партий не бывает, все партии сплетаются в ослепительное единство симфонии, и только это единство способно должным образом воздействовать на публику».

«Граф, шансы того воздействия, на которое все вы так уповаете, откровенно ничтожны».

«Господин Твирин, вам ли быть пессимистом в разговоре о воздействии на публику? Кто ещё может похвастаться целой влюблённой армией?»

Как же вам претило это обсуждать, господин Твирин.

«Господин Твирин, сделайте нам очередное одолжение — начитайте на магнитную ленту надгробную речь. О, если бы мы имели дело с чистым искусством, я бы не снабжал нескончаемые имена никакими пояснениями, не всем смыслам к лицу артикуляция. Но, тысячу раз увы, мы скованы кандалами наличной действительности, которая вынуждает нас приносить в жертву эффективности художественную форму, — заигрывался всё сильнее граф. — Я настаиваю на надгробной речи вашего авторства, так и знайте! У вас подлинный дар находить именно те слова, которые слышат солдаты, — и прошу, не умаляйтесь из скромности, я ни за что не поверю, будто этот дар созвучен одной лишь Охране Петерберга. Скажите своё слово Резервной Армии».

Тимофей Ивин дорого бы дал за такие увещевания, тем паче увещевания графа Набедренных. Твирину же было гадко — будто он летел, окрылённый самыми высокими чувствами, а приземлился в борделе. Впрочем, что он в том понимал.

Но ведь так и было: желание донести до Резервной Армии вести об Оборонительной подсказал камертон, но и это желание Революционный Комитет вывернул наизнанку, обратил в уловку, поставил на службу своему шулерству. Что это, если не способ продавать себя?

Когда из динамиков заскрежетали всё-таки выпрошенные у него слова — сочувственные к солдатам и злые к командованию, утаившему вести об Оборонительной Армии, — Твирин едва не сорвался на бег. Барак, в чьём чреве промерзало его убежище, как раз показался за поворотом. Оставшиеся шаги Твирин считал — чтобы не слышать, не думать, не ждать реакции по ту сторону кольца, поскольку слишком неприглядно было бы сейчас узнать, что реакция правильная льстит самолюбию.

Шестнадцать.

Что самолюбию плевать на камертон.

Двадцать три.

Что камертон для самолюбия — всего-навсего инструмент, который можно приспособить к любой работе.

Тридцать один.

Что и приспособленный к самой скверной манипуляции, он по-прежнему не даёт сфальшивить.

Сорок четыре шага.

В бараке после белого снега и синего неба было неожиданно темно, а потому по коридору Твирин шёл практически вслепую, с трудом разыскивая ушибленной рукой ключ, да вот только ключ не пригодился — кажется, запереть кабинет он забыл, отправляясь на рассвете смотреть в глаза Охране Петерберга и в глаза же врать ей о необходимости братоубийственной войны.

Приспосабливать единственное, чем он в самом деле владел, ко лжи, которую почему-то назначили спасительной.

Вдох, выдох, папироса, кушетка — и пропади оно пропадом.

Да вот только между вдохом и выдохом обнаружился Хикеракли — в кабинете Твирина, с ногами на столе Твирина, с одной из бутылок, к которым Твирин прикасался для того лишь, чтобы украдкой их вылить.

Твирин вздрогнул и между вдохом и выдохом напоролся ушибленной рукой на дверь.

— Недурственный подают Временному Расстрельному бальзамчик, недурственный… Душа болит, как подумаешь, что достаётся он одному тебе да во-о-он тому углу за половицами, — Хикеракли обернулся. — Не боись, не забыл ты про замок. Ты забыл, что простые замки просто вскрываются.

Повертел в воздухе какой-то железкой, будто бы и вовсе гнутым гвоздём. Ничего абсурдней этого гвоздя Твирин в жизни не видел, почти даже потянуло рассмеяться, но смеяться нельзя — дашь всплыть на поверхность одному порыву, как потом сдержишь другой? Не хватало ещё слёзы размазывать.

А потому Твирин просто спросил:

— Зачем?

Хикеракли уставился на него да так и просидел с полминуты — не то пьяный, не то взвешивая что-то в уме и пьянством прикрываясь.

— А и правда, незачем. Вон, от бальзама тебя избавил, — швырнул гвоздь в тот самый угол, поднялся и нацелился на дверь.

И никак невозможно понять, хорошо это или плохо, именно так и нужно или добьёт уже насмерть, потому что никак невозможно выбрать, кем быть дряннее — Твириным или Тимофеем Ивиным.

Кем хочется быть.

— Они же тебя убьют, понимаешь ты это?! — рявкнул Хикеракли, поравнявшись с Твириным. — Им же самое теперь милое дело — чтоб ты помер, и все тогда твои бесчисленные поклонники сыскали в себе злость… Ты это вообще понимаешь?

Тимофей Ивин кивнул бы поспешно, затравленно, подбирая оправдания.

Твирин же ответил:

— Я понимаю, что в нынешней ситуации это пошло бы всем на пользу. Всем.

— А ты за других не суди, ты своей головой сперва научись! «Пошло-о-о бы на по-о-ользу»… малолетка проклятый. Понимаешь ты, малолетка, что такое умереть? Или одни только слова покрасивше ты понимаешь? Умереть — это, значит, я не буду на тебя больше кричать, и солдаты не будут за тебя погоны снимать, и генерал Йорб не будет тобой доволен, и никто не будет о тебе гадать, и бальзам в угол выливать не придётся, и ничего, вообще ничего не будет!

И лжи, которую почему-то назначили спасительной. И камертоньего стона внутри, когда эта ложь звучит. И солдат, не желающих поднимать оружие на других таких же солдат, но зачем-то готовых опять поверить тому, кому они верят до срывания погонов. И обвинений, и увещеваний, и вязких споров, и страха ошибиться, и вечно голодного самолюбия. И даже руки, ушибленной до искр из глаз.

Твирин бы, не изменившись в лице, прошествовал к столу за папиросами.

Тимофей же Ивин стоял как вкопанный.

— Я устал, — выдохнул он.

— Ты мне это прекрати! Все устали. Все… Устал — дерябни хорошенько, завались спать. К девкам в дом сходи. — Хикеракли сам заговорил тише, успокоился, глянул пронзительно: — Тимка, это же жалко. Ведь не то страшно, что генералитет Резервной Армии на тебя окрысится, а то, что с нашей стороны тоже метких стрелков хватает, а ты к ним спиной.

И Тимофей Ивин не совладал бы с краской, бросившейся в лицо, и тем бы не раскрывая рта объяснил, что не умеет он ни дерябнуть, ни к девкам — а теперь учиться точно не время. Не время, да и не хочется, если начистоту, потому что тогда ложь и самолюбие победят не только Резервную Армию, но и его самого.

Твирин же добрался до своих папирос, скрипнул спичкой и усмехнулся:

— Жалко — повернуться спиной, пойти и не спотыкаться, всё сознавая? Что-то ты путаешь, Хикеракли.

— Чтоб мамке обидно было, уши отморожу? Жалко быть фигуркой в чужом расчёте. Жалко, когда ты доиграл, а тебя по такому поводу с доски снимают.

«Я не доиграл», — возразил бы равнодушно Твирин.

— Я не доиграл! — сорвался Тимофей Ивин. — Не могу я доиграть и на все четыре стороны. Либо я здесь вечно буду сливать бальзам, либо — вот так, сейчас или позже. Потому что если я всё брошу — это ведь дезертирство. Не поймут, в голове не уложат, станут и вовсе неуправляемы. Нельзя заслужить доверие и выкинуть его на свалку, когда надоест.

— А блистательная мысль научиться им в самом деле пользоваться тебя не посещала?

«Не время учиться», — вспомнил бы, краснея, Тимофей Ивин. И до того это было бы невпопад, что тут бы и выдал он себя с концами — со всеми отнюдь не блистательными мыслями, разбегающимися в стороны, с тягой наговорить глупостей просто за проявленное беспокойство, с подкашивающимися, леший их, коленями.

Твирин ни в чём таком не сознавался и потому чувствовал себя свободным, ничем сему пьяному адепту житейской мудрости не обязанным.

— Мы обсуждаем конкретное действие, которое, к тому же, состоится с минуты на минуту — вот только сообщат о готовности противника, и я отправлюсь на никому не нужные переговоры, которые, согласно нашему бессовестному плану, не принесут ни малейшего результата. Досужие размышления о том, что можно было бы сделать раньше, положению не помогут. Решат убить — пожалуйста, я сам виноват.

— Ты хочешь, чтобы тебя убили?

Твирин бы до ответа не снизошёл, но Тимофей Ивин брякнул с нелепым, неуклюжим вызовом:

— Да.

Они оба хотели закончить то, что началось из-за расстрела графа Тепловодищева, казалось — верного, казалось — единственно уместного, казалось — необходимого Охране Петерберга в качестве последнего подтверждения неприкосновенности её достоинства. А оказалось — притащившего под стены казарм братоубийственную войну, в коей проблема достоинства уже не встаёт.

Они оба — и Твирин, и Тимофей Ивин — хотели расплатиться за чуткость к моменту, которая обернулась фантастической, почти что неправдоподобной слепотой к последствиям.

Только Тимофей Ивин ещё хотел, чтобы его горячо разубеждали.

— Дурак! Ты меня совсем не слышал? Дур-рак… Проклятый безответственный осёл. И зачем я только… этого… отговаривал! — в сердцах сплюнул Хикеракли и вдруг лукаво прищурился: — Э-э-э, думаешь, поймал? Меня не проведёшь, знаю я ваши, так сказать, коварства. Не можешь ты такого хотеть, потому как нельзя хотеть, чего не знаешь, а тебя чай пока ни разу не убивали… ежели не на бумаге. Вот и скажи мне, Тимка: что тыв самом деле хочешь?

И Тимкины колени подкосились бы уже наверняка — как же это получается, что речь об одном и важном, а колени подкашиваются совершенно от другого, что же это за издевательство такое?

— Выкурить вторую папиросу, — криво улыбнулся Твирин. — Папиросы я в самом деле знаю, а следовательно, могу хотеть.

И, пожалуй, уточнить, не надоело ли Хикеракли задавать один и тот же вопрос, впервые прозвучавший не то в сентябре, не то в октябре.

Хикеракли в раздражении сам полез за чем-то в карманы, когда из коридора донёсся сапожный гром, смысл которого был ясен и без воспоследовавшего рапорта.

— Командование армии противника предлагает переговоры в зоне видимости обеих сторон. Кого прикажете в сопровождение?

— Никого. Передайте по внутреннему радиоканалу, что я выхожу, — отозвался Твирин и ощутил, что сам способен покраснеть не хуже Тимофея Ивина.

Колени у него подкашиваются, выдумал тоже. Знало бы командование армии противника, кому переговоры предлагает — сдалось бы без всяких тяжеловесных симфоний. Из одной лишь невозможности разумом постичь такое несоответствие: осада, угроза братоубийственной войны — и колени эти.

Вот какие речи надо было на ленту магнитную записывать!

Дверь, по счастью, закрылась, не требуя дополнительных окриков.

— Ты возьмёшь с собой в качестве охраны двух солдат, — спокойно и непривычно твёрдо заявил Хикеракли.

Твирин подавился только что прикуренной второй папиросой.

— А ещё господина Скопцова и господина За’Бэя, ценящих всякую человечью жизнь без разбора. Пусть спасут меня силой своего гуманизма. Тебя тоже взять?

— Если рядом с тобой будут стоять солдаты Охраны Петерберга — и не абы какие, Тимка, а чтоб верные! — если они будут рядом с тобой стоять, в тебя не смогут выстрелить со стороны Петерберга, — Хикеракли деловито нахмурился. — А если не будут, кто там разглядит, со спины дырочка проковырялась али с лица?

От незваной хикераклиевской уверенности, от оставленных Тимофею Ивину воспоминаний, как это вообще бывает, когда тобой распоряжаются и за тебя решают, Твирина взяла оторопь.

Хикеракли ругнулся под нос, и стало вдруг очевидно, что и пьяным он не был вовсе, и в кабинете ждал именно ради этого решения-распоряжения, и отступить он не отступит — исхитрится как-нибудь, твиринским именем солдатам прикажет сопровождать, а они и поверят.

— Ты пойми, пойми, пожалуйста: гордо идти навстречу опасности — это, как по мне, всё одно дурость, но хоть в каком-то смысле достойно, даже, как говорится, героически. Ежели эта опасность тебя одолеет, ежели Резервная Армия сподличает — в том имеется своя справедливость, всё же риск. Но ведь во всей нынешней симфонии дело заглавное — Охрану Петерберга раззадорить, а ты человек неудобный, наивный и бескомпромиссный, положить тебя сейчас обманом — вот и победа в руках, и завтра о глупостях Твирина голове болеть не надо. Или, думаешь, пока ты будешь там переговаривать, Золотце из Людского не успеет до казарм добраться, ежели понадобится? Думаешь, промахнётся? — схватил за плечи, тряхнул легонько, кто ему только дозволил, который уж раз хватает. — Ты же смелый, Тимка, так найди в себе смелость противостоять не только чужим, но и своим. Ну не сдавайся ты хэру Ройшу, если уж ни Городскому совету, ни Четвёртому Патриархату не сдался, а?.. — и совсем проникновенно добавил: — Пожалуйста. А? Пожалуйста!

— А ты меня, пожалуйста, больше не жалей, — тихо ответил Твирин. — Растрать, пожалуйста, свою любовь к человечеству где-нибудь в другом месте, мне она не нужна. Я не знаю, что здесь страшнее — Золотце, который в спину выстрелит, хэр Ройш, который его об этом попросит, Гныщевич, который придумает, как на этом выиграть, или ты с твоими нравоучениями. Я убил твоего барона Копчевига и твоего предателя Хляцкого, а ты с гнутым гвоздём являешься меня спасать. Когда они убьют меня, когда — когда-нибудь потом — спасать потребуется уже их, подготовься получше. К хэру Ройшу в особняк с гвоздём наверняка не войдёшь.

Коридор опять загремел железом обитыми подошвами, хлопнул суматошными дверьми и наконец омертвел.

— Нешто ты думаешь, что других людей заради них самих жалеют? Ну уж нет, когда всех уже скормил — поздновато рефлексировать… — Хикеракли отстранился, плечи держать перестал и разговор невыносимый свернул: — Я солдат так и так пошлю, ты и сам это знаешь. Я б на твоём месте остерёгся, как говорится, неловкости. Бывай.

Из кабинета Твирин вышел медленным, тяжёлым шагом, будто вероломные колени устали подкашиваться и в пику сделались каменными. Приметил за окнами с трупами динамиков кое-кого из тех как раз солдат, с которыми копчевиговскую семью разыскивали и полковника Шкёва расстреливали, — бери любого, хоть всех, вернее не придумаешь.

Оглянулся всё же:

— Хикеракли, а если без моей смерти у них план спасения Петерберга шельмам в подхвостье сорвётся? Они ведь сами твердили без конца, сколь хрупкое у них шулерство.

Глава 66. Как по нотам, часть третья

«Шулерство» говорили те, кого уже не впечатляло говорить «жестокость».

А то и верно. Сколько можно мнить себя тиранами, злодеями живодёрскими да убивцами честных людей? Ведь наскучивает же, кому хошь наскучит. Оно куда красивше иначе вывернуть: самозванцы мы, ничего не могём, зато с какою же музыкой это наше ничего деется!

Хикеракли в который раз запустил пятерню в волосы. Стареешь ты, брат. Портишься. Вон и нравоучения твои уже аудитории приедаются, а тебе всё мерещится, будто ты только-только их для себя открыл. Увидел, так сказать, суть истинную. Звериный оскал человеческий.

Тьфу на тебя, брат Хикеракли, и ещё раз сверху тьфу. Рассупонился тут, понимаешь, душеискательством увлёкся. А кому оно надо? А ежели так, ты-то, ты-то зачем по ним бегаешь, каждому дурь его доказать пытаешься?

А с другой стороны посудить: какая же в тебе иначе польза, когда не дурь выискивать? Кто за тебя им морду их покажет, коли зеркала занавешены?

Вот только в душе, в душонке-то — копошится же там за себя паскудная гордость. Копошится, брат Хикеракли? Да не юли, не юли, тут все свои. Копошится. За то, что они — они же звери, но ты-то человек, ты-то их хари насквозь видишь. Ты-то ещё можешь понять, как это всё страшно.

А ежели ты тут не самый умный? Ну как всё они поняли, поигрались со своей жестокостью, властишки самого омерзительного толку вкусили, а теперь следующий у них, так сказать, уровень — или, вернее, этап обучения. Теперь шулерство-с. Ты знай бегаешь, как оглашенный, вопишь: «Волк! Волк!» — а от волка того одни только косточки.

С пяток на носочки Хикеракли перевалился и обратно. Вот мы говорим «добро», а делаем уж безо всяких сомнений зло; и сперва это навроде как смешно, а потом навроде как страшно, а потом…

А потом всё равно — ну всё ведь равно. С Драминым об этом трепали языки давеча: ведь ежели б по каким-то законам так нельзя было, то воспротивилось бы что-нибудь в душе, а? Хикеракли в ответ: противится, нешто не видишь? А Драмин ему: да ну? Да ну нет, я ж и не по бездействию тебя сужу, это пустяки. Такой уж ты, положим, человек, что и уйти не можешь — а ну как без тебя хуже сделается, и не восстанешь. Да только противится ли вовсе?

Да не, брат Драмин. Не противится. Хикеракли человек вольный, Хикеракли вовсе поплевать.

Только раньше, когда сидели на какой крыше да на головы людям поплёвывали, оно как-то в радость было, а теперь всё сплошь в тоску.

Хикеракли переложил тулуп из одной руки в другую, движением плеча поправил на спине тюк. Эк оно выходит занятно — вроде и не к первому сегодня стучится, а всё как-то неловко.

В камере Асматова-младшего воняло какой-то гнилью, а с запястий его тускло щерились кандалы. И кто сообразил? Умнейшего, благовоспитаннейшего человека — и в кандалы, будто знает он, как из камеры с боем вырываться. Эти, благовоспитанные, дай-то леший дверь от окна отличат. Сам же Асматов-младший на Хикеракли вскинулся с очевидной надеждой: окошко его предусмотрительно выходило на сторону, но прощёлкать под городом целую Резервную Армию — это даже аристократия не сумела.

— Ну чего, скучаешь? — дружелюбно воззвал Хикеракли. — Не скучай, свобода по твою душу пришла.

И кинул Асматову ключи от кандалов. Тот, надо заметить, их поймал, принялся неловко ковыряться. Бледненький он был совсем, небритый, глаза как-то запали. Немытый тоже.

— Эх ты, аристокра-атия, — беззлобно укорил его Хикеракли. — Что ж не спрашиваешь, откуда свобода, по какому такому поводу свобода?

Асматов вроде насторожился, но с достоинством, так сказать, высоким — без истерики или чего там у нормального бы человека на его месте приключилось. Аккуратно положил кандалы на край своего лысого арестантского стола. Ключик там же примостил. Вежливый какой.

— Мне неоткуда знать детали, — Асматов говорил осторожно, не стремясь рисоваться, — но, насколько я понял, Петерберг сейчас находится под ударом Резервной Армии. Очевидно, вы хотите некоего моего участия в переговорах?..

— Угу, — хмуро кивнул Хикеракли, — раздевайся.

— Что, простите?

— Раздевайся, говорю. И не до исподнего, а весь, чтоб как перед лешим, голенький. Будут тебе переговоры.

На лице Асматова, измождённом и заросшем, но сохранявшем эдакую благочинность и даже, пожалуй, доброжелательность, отразился искренний ужас. И не того ужас, о чём его просили, а того, что поди сочини, как на предложение сие ответить. Вежливость вроде не к месту, но и для грубости повода нет.

А вот как они, интересно знать, в своих будуярах с девками говорят?

Хотя с другой стороны — вовсе и неинтересно.

Асматов сидел прямо, приспособить дрожащие пальцы к пуговкам не спешил. Хикеракли всегда любил созерцать такие вот произведённые, что называется, эффекты, и сейчас бы пронаблюдал, когда б не заметил вдруг, что на столе у арестанта валялась книжечка. Не слишком из себя казистая, задрипанная, зачитанная.

С детскими европейскими сказками. Оно ведь и верно: уж конечно, аристократия столичная по-европейски читает.

Камера-то, выходит, хэрштерцевская — тут Хикеракли не проведёшь, он именно эту книжечку, эту самую, в лицо признал, — а убрать никто и не потрудился.

И такое тогда Хикеракли зло взяло — словами не передать. Книжечку он со стола схватил, да у арестанта ведь ни камина, ни шиша, один только горшок жестяной под койкой, да и тот небось пустой. Вот и сиди, брат Хикеракли, со своим злом на горшке, коли ничего поумнее придумать не можешь. Не за пазуху же книжечку пихать, леший знает чьими руками зацапанную.

— Или я говорю непонятно? — без особой, тем не менее, злобы поинтересовался Хикеракли у Асматова. — Или вам в письменном, как говорится, виде договор предоставить подобает? Скидай штаны!

— Да мне, собственно, не так и затруднительно, — Асматов вцепился руками в край койки; и отыскал же в голосе твёрдость, подлец. — Но хотелось бы пусть и в общих чертах понимать…

— Мне что, отвернуться, девица ты моя непуганная? Развёл тут! — Хикеракли наконец-то свалил со спины на койку тюк и в самом деле отвернулся. — Ну слушай сюда. Ты нам правда нужен в переговорах, да не так, как думаешь. Ты, друг мой сердешный, сейчас тряпки скинешь, а в новые переоденешься. Не какие-нибудь, а революционные. Смеёшься? — Асматов не смеялся. — Ну смейся, смейся… Специально орхидеи на всём вышивали, руки себе искололи. Зачем, спрашиваешь? А затем. Затем, чтобы пришёл ты к генералитету Резервной Армии и доложил: так, мол, и так, в Петерберге об арестантах заботятся чинно, кормят-поят, одевают-пеленают. По душам беседуют, или что у вас важным почитается. Создал положительный, так сказать, образ.

— Но это ложь! — закричал из-за его спины Асматов. — Я сижу тут в клопах и без камина, какое там «по душам»! Одну только книжку нашёл, а вы и ту отобрали…

— Верно, — развернулся Хикеракли, — а скажешь ты наоборот.

Льющий бунтарские речи Асматов был уже в революционных панталонах с орхидеей прямиком на гульфике, и до смерти уморительно он в них смотрелся. Это кто же так с вышивкой постарался? Вышивкой занималась Лада, когда-то кухарка копчевиговская, когда-то репчинская, а теперь вот швея-с. Потому как вышивка орхидей на гульфиках — дело деликатное, тут такого человека подыскать надо, кто согласится после до вечеру в четырёх стенах посидеть, чтоб наверняка языком не молола.

Так уж расписаны ноты сегодняшней симфонии, или как оно называется.

Ну молодец Лада! Ей такое дело — а она и тут нашла способ посмеяться. Хороша девка! И Хикеракли это без иронии. Не можешь противостоять — так хоть вышей орхидею на гульфике, дело благое.

Асматов тем временем застегнул на себе сорочку и принялся устраивать носки. Эти вот, аристократические, с эдакими подтяжечками. Хикеракли всегда, как он на них ни посмотрит, в смех кидало.

— Я не понимаю, чего вы хотите этой… глупостью… добиться, — сердито ворчал Асматов, краснея над подтяжечками. — Вероятно, намереваетесь шантажировать меня судьбой тётки? Я уже понял, что она с вами, раз уж супруг её, господин Туралеев, так к вам, хм, проникся… Предположим даже, что я не совру, сделаю всё по вашим указаниям. Явлюсь к генералам Резервной Армии и буду убеждать их в том, что Революционный Комитет всецело милосерден к пленникам. Неужели же вы думаете, что подобный… выразимся так, фактор способен повлиять на их тактические решения? Я вас умоляю.

— Ну уж, не способен, — укорил его Хикеракли, — им так куда проще сдаться будет.

— Сдаться? — Асматов замер и ошалело замигал. — Сдаться? Я не знаю даже, как это прокомментировать.

— А ты не комментируй, ты портки натягивай.

— Нет, право слово, господин Хикеракли… Мне казалось, что в целом я понимаю modus, скажем так, operandi Революционного Комитета. Вернее, понимал его в рамках гражданской деятельности… А ещё вернее, взаимодействия гражданских лиц с вашей Охраной. Тут, право, от вас не требуется особой изобретательности. Но вполне ли вы отдаёте себе отчёт в том, что делаете сейчас? Вы сознаёте, что Резервная Армия — это армия?

— А то, — обиделся Хикеракли. — Которые с ружьями, те армия.

— Просто я… Либо чего-то категорически не понимаю, либо… всё равно не понимаю, — Асматов потряс головой. — Честно говоря, тут моё личное к вам отношение отступает на второй план. Объясните же мне, раз уж намереваетесь меня использовать, какие ещё у вас есть аргументы в пользу того, чтобы Резервная Армия сдалась?

— А тебе какие аргументы надо?

— Ну как же… Даже если представить, что Охрана Петерберга превосходит Резервную Армию тривиальной огневой мощью — что, вообще говоря, спорно, поскольку Резервная Армия может неограниченно подвозить ресурсы, и даже если учесть вашу выигрышную тактически позицию… Я мог бы понять, если бы речь шла о том, чтобы они отступили. Может, о перемирии, если вы совсем уж амбициозны — о прекращении не самых перспективных боевых действий. Но вы сказали «сдаться»… или вы пошутили?

— Я что, на шутника похож? — хмыкнул Хикеракли. — Нет, брат Асматов. Это ж, понимаешь, дела тонкие. И-де-о-ло-ги-чес-ки-е. Думаешь, мы за Петерберг сейчас воюем? Мы за сердца всероссийские воюем! Тут ведь важно не просто живу быть, тут важно показать, что путь наш вернее…

— Какой бред, — раздражённо отфыркнулся Асматов. — Поймите меня верно, мне безразлична ваша судьба. Или, вернее, я бы даже предпочёл, чтобы жизнь преподала вам настоящий урок — после того, что вы сотворили с графом Тепловодищевым, да ещё эти подленькие теперь приёмчики: переоденься, соври… Пожалуйста. Но это бред.

Хикеракли прищурился. Асматов, натянувший уже на себя почти всё, что было орхидеями расшито, даже в этой одёжке не слишком в размер выглядел статно и пристойно — может, на приём и рановато, но в Дом письмоводителей пустили б. И такая в нём неловкость чуялась — борьба, значится, обид на Революционный Комитет с пытливостью разума. Вроде, мол, и не стоят они того, но больно уж здравый смысл вопиет, что ж они за чепуху-то задумали, это ведь просто ни в какие рамки!

Так, наверное, и генералы резервные на Твирина смотрели, когда он к ним переговоры переговаривать заявился. «Мы держим вас в надёжном кольце, последние коммуникации вот-вот будут отрезаны, лучше мирно сдавайтесь». — «Не-а, это вы сдавайтесь». Твирин так с оттяжечкой говорить не умеет, но положим уж для красного словца. «Что, простите?» Это вот, как говорится, классическое «что, простите», когда не знаешь, с коего боку наперёд явно бредовую идею ткнуть. «А я как птица летать обучился». — «Что, простите?» — «А в Латинской Америке, говорят, люди на головах ходят, и мы с коллегами решили сию полезную практику ввести для всего люда всероссийского». — «Что, простите?» — «А сдавайтесь-ка, господа Резервная Армия, пока мы добрые, а не то-о!..»

Что, простите?

Ну конечно, переговоры вышли бесплодными, как по нотам бесплодными, и Твирин вернулся с них таким же, как ушёл, и Хикеракли, покряхтев, вступил со своей партией. Уж ему всё складно расписали-распланировали, ошибиться негде, знай себе гарцуй ровненько.

«Ошибиться можно разве что в психологии, — сомневался хэр Ройш, а потом не сомневался: — Но тут уж я полагаюсь на тебя».

Э, брат Ройш, да Хикеракли психологии знаток, он кого хошь перепсихоположит! Кто тут, в конце-то концов, самый умный? Вот то-то и оно.

А почему Петерберг решил, что Резервная Армия не только кровушку лить передумает, но и оружие сложит?..

— А хочешь пари? — оживился Хикеракли. — Ну, спор, уговор? Говорю тебе, что к вечеру Резервная Армия нам добровольно сдастся. На четвертак грифонов, а?

— Да что вы, право, — Асматов даже смутился. — Зачем мне ваш четвертак? Но ведь… Послушайте, вы ведь даже не сможете проверить, в самом ли я деле буду создавать у генералитета, как вы выразились, положительный образ Петерберга. Положим, я человек слова… А вдруг нет? Они ведь умеют с людьми верно разговаривать.

— Ты думаешь, мы совсем дураки, за одно твоё слово держаться? — набычился Хикеракли, и Асматов, почуяв дух здравого смысла, немедленно просиял. — Мы ж не тебя одного и не с одними только словами пошлём. Смотри сюда.

Хикеракли зарылся в тюк, что лежал на койке, и извлёк из него сумку поменьше — из таких, что на боку носят, навроде ученической или почтовой. Сумка была туга и крутобока. Встряхнув в руках тулуп, что мешался, надо признать, всё это время неимоверно, Хикеракли ещё раз ностальгически его оглядел, за ремешочки даже подёргал, по уму справил. Тулуп был самый обыденный, что только не крестьянский — из тех, что любого толстяком делают, но зато щеголял мохнатым медвежьим воротом.

В тулуп немедленно был завёрнут Асматов, а поверх, пока не начал протестовать, накинута оказалась сумка.

— Это что?

— Это чтоб не простужался. Или ты про сумку? А там — всё то, что ты генералитету всё равно не скажешь, а потому они сами прочитают.

— Опять чья-нибудь отрезанная голова? — иронически поинтересовался Асматов и прислушался. — Или… бомба?

— Совсем осёл? — обиделся Хикеракли.

— Тикает!

— Да часики это — в подарок генералитету. С революционной гравировкой, прям как панталоны твои. Не веришь? — Хикеракли подбоченился. — Да сам посмотри, ладно уж.

Асматов немедленно распахнул сумку, из коей уставились на него часики, табакерки, пепельницы, пресс-папье — всё с гравированными орхидеями — и пухлая папка бумаг. Бомбы в сумке в самом деле никакой не имелось, отчего аристократические ресницы захлопали совсем уж растерянно.

— Это… Правда… Вы дарите армии противника сувениры? — Асматов ещё немного ресницами похлопал, а потом вдруг рассмеялся: — Знаете, а мне даже жаль, что так сложилось. Что родился я не в Петерберге, что оказался в Четвёртом Патриархате… Понимаете ведь, как с этим у аристократов, а тем более у Асматовых? Для меня Патриаршие палаты — единственное место, где я имею хоть какой-то выбор, пусть даже он незначительный и всё равно в скромном политическом диапазоне. А в жизни… Фамилия за меня решила, кем мне быть, чем заниматься и как думать. Сложись иначе, родись я с другой фамилией — чем леший не шутит! Может, был бы сейчас в вашем комитете.

— Это ты зря, — тихо ответил Хикеракли. — Никто не может за человека решить, как ему думать.

— Вам легко говорить, — Асматов неловко поправил на себе колом стоящий тулуп. — Меня ведь, знаете, не гибель графа Тепловодищева оскорбила — не могу сказать, что питал к нему такую уж симпатию. Оскорбило меня, что вы ради пустяка, в сущности, нарушили главный в жизни закон, закон гостеприимства. Унизили славный город Петерберг своим поступком. Я тогда счёл, что вы, Революционный Комитет, будучи людьми, признайте, в политике неопытными и наивными, решили… как бы это? Взять у старших самое худшее — самый бессмысленный цинизм, который стал вам и самоцелью. Ну, захотели почувствовать себя взрослыми. А теперь смотрю я на эти табакерки… — Он снова улыбнулся. — Я искренне озвучу генералам Резервной Армии своё мнение. Вы безумны, но, быть может, этой толики безумия нашему отечеству давно уже не хватает.

И ведь честно пел, подлец, не кривил душу. Рассентиментальничался. Это ничего, пустяк это, Хикеракли сентиментальничать не будет; у него на своих часах, для отсчёта партии выделенных, стрелки уже подобрались к процарапанной ногтём отметке — мол, пора. Ещё разок одёрнув на Асматове тулуп, он поспешил выдворить того из камеры.

— Ты сопли не распускай, — пробормотал Хикеракли, — тут ещё один, как говорится, ньюанс имеется.

Солдат из караула протянул заготовленный флаг — золотой с белоснежной орхидеей. Флаг предполагалось передать Асматову для несения в стан противника, и тот, конечно, сразу сообразил, в чём подвох:

— Но если я пойду с флагом, по мне ведь и свои открыть огонь могут…

Хикеракли только руками развёл.

— А уж тут, брат Асматов, выходу нет. Тут уж как тебе повезёт, брат Асматов. Ты у нас не последний делегат.

— Жестокие вы, — вздёрнул он подбородок и в который раз улыбнулся: — Но в этом имеется даже некоторый азарт. Мне, может, никогда больше такого рискового случая и не выпадет.

Под локоток довёл его Хикеракли до поста у ворот, потомил там чуток, чтоб совсем уж к процарапанной отметке стрелка подошла. Шибко тут важен точнейший расчёт.

В больших динамиках имена погибших солдат Оборонительной Армии подходили к концу.

Потомил-потомил, да и пустил вперёд, не забыв напомнить, чтоб флаг повыше держал.

И тут бы Хикеракли уйти, чай не последний и не первый делегат, да разве уйдёшь? Надо бы спешить, дальше поспешность важна, паузы отмеряны, паузы выверенные, с какой скоростью по стану противника распространяется молва? Первым был Дубин, Дубин был на севере, где потише, но на юге уже знали, и даже из казарм видно было, что солдаты Резервной Армии нервически подскочили на своих позициях, замахали руками. Асматов тоже в ответ махнул, опасливо приспустил флаг — мол, я свой, я свой! — и в ответ ему что-то крикнули.

А потом фамилии в больших динамиках вдруг пересохли, и заместо них, протыкая барабанные перепонки, грянула музыка.

Кармина, эдак её, Бурана.

«Кармина Бурана», которую так любит граф.

И тут бы Хикеракли уйти, но кого и зачем обманывать? Кто в такую минуту уйдёт — в эту расписанную по секундам историческую минуту? Ежели уйти, это что ж потом внукам рассказывать?

Третьим должен быть Зрящих — рискованная затея, Хикеракли спорил, Зрящих подозрителен, а третий после второго должен выйти быстро, пока не опомнились, не привыкли, не сообразили метод.

Асматов в стоящем колом тулупе, с тугой ученической сумкой и почти уже опущенным флагом улыбался — Хикеракли не видел, но знал наверняка. Знал по позе с неловко расставленными руками: эй, вы чего, я же свой? Шёл он медленно, запинаясь и сомневаясь, ибо в пяти сотнях метров от него, напротив Южной части, там, где собрался весь цвет Резервной Армии, солдаты вели себя не по уставу, паниковали и о чём-то просили, да только Кармина, эдак её, Бурана перекрикивала любые крики, и ни лешего Асматов не слышал. Он мог только догадываться — догадывался, что что-то не так, но что именно? Как разумно поступить? Как поступит через десяток минут Зрящих? Как быстро на севере организовали полевой лазарет?

А ты, смешной, ходил к Твирину и пытался ему доказать, что умирать не нужно, что никто не хочет умирать. Ты, дурак, не видишь очарования в смерти. Как думаешь, Твирин сейчас смотрит? Или выдохся, напился, забылся?

Как, думаешь, он к этому относится?

«Кармина Бурана» неслась не только из больших динамиков — она гремела из самой земли, из-под снега, где Коленвал с Драминым схоронили вчера третьи, специальные динамики, прикрытые от влаги и пожирающие нечеловеческие объёмы электричества. Кто-то из солдат Резервной Армии кинулся вперёд — не к Асматову почему-то, а к самой земле, принялся лихорадочно раскидывать снег, хотел позвать себе подмогу, но строгий офицер, видать, не дозволил. Пела земля, земля пела. Завывала дурацким хором, и Асматов, выходит, шагал аккурат по нотному стану.

Он замер на месте, потерянно оглянулся на Петерберг. Приказ был: стрелять, если замешкается, по земле же, чтоб не зевал там. Но Асматов одумался сам, тряхнул непокрытой головой, швырнул в сторону флаг и побежал к Резервной Армии бегом.

Смешной.

Можно было гадать, как обернётся дальше: когда исхода два, гадать приятно и весело, что кости бросать. Комитету-то Революционному всё равно было, он так и так в выигрыше, делегатов ещё много.

Но Резервная Армия — не боевая. Это ж чиновники, карьеристики, они ж жизни не видели! И у кого-то из них хватило истеризма вскинуть ружьё, и Хикеракли будто даже расслышал панический приказ отставить, и первые две пули прошли мимо, и Асматов начал уже останавливаться, сообразив, что на той стороне его не ждут, но другой солдат, с рукой потвёрже, закончил начатое и убил Асматова.

Он успел вовремя. Хикеракли сегодня хорошо чувствовал время и потому мог уверенно сказать, что всего секунд через пять на месте Асматова пукнул красным пузырьком взрыв.

«Все подснежники раскурочит», — недовольствовал вчера Коленвал; это он так выдумал тайные динамики называть, подснежниками.

Бомбы не было в сумке. Бомба была вшита аккуратными руками Лады в тулуп — тоненькие струйки проводков, убегающие к ювелирному часовому механизму подле правого кармана, где будет висеть сумка. Потому так важно было нацепить её самому — а ну как делегат привык на другое плечо вешать? Потому так важно было обойтись с тулупом быстро, пока не сообразит, не освоится.

Бомбы принёс из Порта, конечно, Золотце — он теперь заинтересовался этим делом, а уж к тончайшим механизмам было ему не привыкать. И ему потребовалось всего полчаса, чтобы бывшая кухарка Лада перестала сомневаться и сама вызвалась утягивать проводки под мех, подыскивать в толстом воротнике участки, куда можно ловко вшить стройные палочки динамита, так чтобы и при прощупывании их было не угадать. Тулуп стоит колом, а революции много взрывчатки не нужно — нужно столько, чтобы первый делегат, добравшийся до стана противника безо всякой отвлекающей «Кармины Бураны», убил пяток ближайших солдат.

Потому что второго тогда подпускать будет страшно.

Но ведь мы сильнее, у нас и Вторая Охрана есть. Мы могли бы организовать засаду, раскидать партизанские отряды. Даже с нынешних позиций могли бы пойти в настоящую атаку без лишних экивоков — мы ведь победили бы!

Так зачем?

Зачем такая жестокость?

Это способ минимизировать жертвы — благородный порыв, благороднее некуда. Нет, в самом деле, оставь мрачную иронию. Даже хэр Ройш в конечном итоге хотел именно этого: минимизировать жертвы. Мы всегда можем устроить бойню. Давайте попробуем обойтись без неё.

У нас есть музыка.

У нас есть музыка.

Хикеракли не глядя вышвырнул часы под ноги. Так было удобнее: на новых часах процарапана новая засечка, и вот не дай леший в них запутаться, да и к чему нам экономить ресурсы. Ноги же сами понесли его к «Метели», навострённой в сторону Восточной части, где томился в ожидании Зрящих, где следовало быстро разобраться со Зрящих, потому что через десять минут подле Восточной части будут уже готовы, а через двадцать — придумают, как одолеть «Кармину Бурану» из-под земли. Всё будет сделано по плану и по нотам.

Ноги сами понесли, и поэтому он едва услышал, как сзади, за стенами да воротами, грохнула пальба. Наверняка ей предшествовал вой, но «Кармина Бурана» его схоронила.

Нервы Резервной Армии не выдержали.

Таков и был расчёт — дерзкий до умопомрачения и в то же время по-своему благородный. Если финал не сорвётся, мы станем победителями самой бескровной битвы в истории. А ты, Хикеракли, просто трус.

Нет-нет, это не мрачная ирония. В самом деле трус. Умный, да? Умный — но тебе бы никогда не хватило смелости придумать такую, как говорится, партитуру. Не смеешь ты мысль свою в подобный полёт отпускать. И поэтому ты у них на побегушках — и никакой ты не душеспаситель, ты помощник, полезный помощник, и как здорово, что попались тебе в жизни такие отчаянные и смелые люди, и как ты будешь через десяток лет гордиться знакомством с ними!

А сейчас «Метель» гонит к следующему делегату, и едет в ней трус.

Трус, которому никогда не хватит широты мысли на подобную жестокость.

Глава 67. Как по нотам, часть четвёртая

«Жестокость» говорили те, кто не обладал в должной мере развитым слухом.

Граф Набедренных вполне допускал, что его собственные нравственные терзания могли бы истерзать его в прах и пух, не сосредоточься он на гармонической составляющей. Нельзя доказать или опровергнуть тезис «красота спасёт мир», поскольку нельзя дать удовлетворительное определение «спасению мира», однако же отдельно взятая душа через красоту спасаема. Во всяком случае, через размышления о красоте — занятый ум всегда имеет преимущества перед праздным.

Допустим, действо с участием делегатов мы обозначим как скерцо. Потеряет ли оно от того свою неприглядную суть? Нет, вовсе нет. Зато над сутью появится зацепка для ума: классическая симфоническая форма предполагает в третьей части скерцо или же менуэт, но менуэт был почти полностью вытеснен скерцо — благодаря выразительным возможностям последнего. Менуэт ограничен в своей непременной галантности, а скерцо легко бросается в крайности, сочетает комическое с подлинно трагическим, эксплуатирует контрасты. Оно позволяет себе нарочито фальшивить струнными, перебивать одним голосом другой, без подготовки вводить чужеродный тон, бежать в неестественно быстром темпе — и вдруг спотыкаться самыми ломаными синкопами, чтобы затем побежать снова, но не с того места, где остановилось. Скерцо прекрасно тем, что эту прихотливую игривость невозможно предсказать, и даже если слушатель с первых тактов уловил, что сейчас его будут дурачить, он по-прежнему не знает, как именно. Менуэт со слушателем куда нежнее — и потому устарел, перестал справляться с художественными задачами симфонической формы отнюдь не вчера и даже не позавчера.

И можно со скепсисом отнестись к художественной задаче «дурачить слушателя и пытаться сразить его парадоксами», но в том лишь случае, если не видишь за парадоксами и дурачеством задачи более значительной. Графу Набедренных импонировало мнение одного музыкального критика, который довольно смело назвал скерцо в симфонии полем развёртывающейся борьбы с тьмой и искушениями перед моментом финального преодоления. Была здесь некоторая натяжка, но идея, прямо скажем, завораживающая.

Лучше быть завороженным ею, чем вздрагивать от того, как взрываются обманутые, понадеявшиеся на благополучный исход люди.

— Последний, — коснулся Веня щекой приёмника, настроенного на внутренний радиоканал. Без припадания к мембране разобрать не выходило ни звука — сама земля, казалось, грохотала голосами более могущественными.

Будь он свободен в своём выборе, граф Набедренных навряд ли использовал бы здесь первый хор «Кармины Бураны», он бы предпочёл, например, мотив судьбы из одной легкомысленной европейской оперы про неудачное стечение обстоятельств, тянущее за собой всё следующие и следующие ошибки. Но о свободе речи не шло: хитроумно сокрытые под снегом динамики предъявляли свои требования к качеству записи на магнитную ленту, а записей таковых у Петербержского филармонического оркестра в принципе имелось не слишком много. Пришлось обуздать желания и в величайшем смирении исходить из наличной действительности. Но получалось, будто всюду-то граф Набедренных таскается со своей «Карминой Бураной». Некоторым утешением мог служить разве что тот факт, что кантата эта за пределами Петерберга совершенно не известна, а значит, познакомить с ней целую Резервную Армию — дело само по себе благородное.

С другой же стороны, увы, после подобного знакомства её fortissimo навсегда останется омрачено тяжёлыми воспоминаниями.

— Последнего, старшего Асматова, изрешетили сразу, — Веня поднялся от приёмника и с изяществом отряхнул шубу, — более того, у них всё же вспыхнула перестрелка в собственных рядах! Был приказ не стрелять, но его то ли не услышали, то ли из страха проигнорировали — и теперь подле Северной части солдаты Резервной Армии убивают друг друга. Граф, пожалуйста, давайте же взглянем!

— Полагаю, пока мы будем добираться, старшие офицеры изыщут, как прекратить неповиновение.

— Граф, прошу вас, — улыбнулся Веня, и вопрос был решён.

Мимо по-хищному быстрым шагом пронеслась группа солдат — наших солдат, Охраны Петерберга. Всё верно: если действо с участием делегатов завершилось, пришло время плотно занять огневые позиции. Орудия разместили на многострадальных крышах ещё позавчера, и хотя залпов из них по-прежнему хотелось бы избежать, с этого момента артиллеристы должны быть всецело готовы вступить.

Генерал Йорб — единственный из генералов, кто был посвящён в малейшие детали плана — жёстко высказал своё мнение об артиллерии: до последнего не давать отмашку, иначе противник почувствует себя вправе ответить тем же. Да, спровоцировать на активные действия необходимо, но действия действиям рознь: потери от наших артиллерийских залпов могут быть значительны — личный состав, аналогичные орудия, припасы; мы же в случае ответных залпов начнём терять само кольцо. Кирпичная кладка обрушится, деревянные бараки загорятся, зазияют бреши, а бреши соблазнительны. Генерал Йорб был уверен: Резервной Армии под силу взять Петерберг штурмом, среди командования есть кому штурмом руководить, и мы, безусловно, можем упиваться самонадеянностью, однако исход штурма в известной степени непредсказуем. Следовательно, главный наш шанс, сколь бы это ни было странно, обеспечен Пактом о неагрессии: помышляй Резервная Армия с самого начала о штурме, а не блокаде, всё могло обернуться для нас более чем плачевно. Нам остаётся тонкая, буквально ювелирная или даже алхимическая работа: довести температуру Резервной Армии до той, что выше блокадной, но ниже штурмовой. Генералу Йорбу такая возможность представлялась маловероятной.

«Чем их проймёшь после того, как вы обошлись с членом Четвёртого Патриархата?» — хмурил он без сомнения выдающиеся брови.

«Тем, как обойдутся с членами Четвёртого Патриархата они сами», — ответил тогда Веня, пока все остальные искали осторожные слова, чтобы разъяснить сей чрезвычайно спорный ход. Результаты вдохновенного обсуждения в своём кругу бывает не так просто отдать на суд посторонним, пусть оные посторонние и находятся в подчинённом положении. Веня же смущения ничем не обнаружил — возможно, оттого что действительно не сомневался в успехе.

Совсем скоро станет ясно, стоило ли сомневаться.

Поравнявшись с лестницей, граф Набедренных предложил Вене добираться по Северной части по земле, чтобы не стеснять солдат, коим в столь напряжённую минуту требовалось то и дело прибегать к живости народного языка и прочим практикам повышения концентрации, но Веня только помотал головой.

Мелькнул — немного неожиданно в Восточной части — господин Мальвин в сопровождении двух полковников, решительно не отличимый от них лицом, даром что в два раза моложе. Одарил праздношатающихся строгим взглядом: на крышах сейчас от шатания не было пользы, но мог приключиться вред — о, граф Набедренных полностью разделял эту точку зрения, но как откажешь человеку, с таким восторгом всматривающемуся в зазеленившиеся шинелями поля?

Это весна — весна до весны. Революции к лицу весна, и есть надежда, что буйства красных красок преждевременной осени Петерберг не допустит.

Там, где кольцо крыш вдруг размыкалось, смычками служили доски, и переход по ним отчего-то был волнителен, хоть высота эта и уступала обыкновенной высоте прогулок над Петербергом, которые раньше так любили инициировать Золотце и За’Бэй. Идти же по доскам под руку не получилось бы в любом случае, и граф Набедренных с непонятной опаской обернулся: происходящее до того захватило Веню, что к тому возвратился шальной хмель листовочной поры.

И хмель этот стыдил: мы выигрываем, при том не по правилам, навязав правила собственные — почти что бескровные, неслыханные доселе, неправдоподобные от лежащего в их основании абсурда — чем не повод для воодушевления?

Чего, спрашивается, неймётся не ко двору придирчивой душе?

Когда граф Набедренных ступил с доски на крышу, Веня влетел ему в спину, вцепился в рукав, словно вздумал падать.

— Прошу прощения, — выдохнул он погодя в самое ухо, — померещилось, всего лишь померещилось. Будто они начали-таки палить по казармам.

— Мы всё ещё можем спуститься, если вы опасаетесь стрельбы, — напомнил граф Набедренных, не придумав лучшего способа сгладить неловкость непреднамеренного контакта.

— Я всё ещё предпочитаю близость к небу. Если вы позволите хвататься за вас и впредь.

Как ответить смеющимся Вениным глазам в должной мере светски, граф Набедренных не знал, но тут весьма кстати замолк первый хор «Кармины Бураны». Динамики повторили его столько раз, что можно было поверить: он вечен и обязателен для миропорядка — подобно ежеутреннему восходу или закону тяготения. Что случится, когда закон тяготения ни с того ни с сего прекратит своё действие? Наверняка все свидетели сего знаменательно события замрут вот так же — с изумлением и едва ли не благоговением. И воспарят, разумеется, занятые по горло своими сложными чувствами.

Графу Набедренных было прекрасно известно, что первый хор «Кармины Бураны» замолчит не «ни с того ни с сего», а строго в соответствии с договорённостями, кои пристало именовать партитурой нашей парадоксальной батальной сцены, но в первый миг вкрадчиво потрескивающая динамиками тишь и на него произвела совершенно фантастическое впечатление. Так иногда описывают посмертную встречу с европейским богом: жизненная суета обрывается на случайной ноте, и открывшееся взору безмолвное величие вынуждает обратить пристальнейший мысленный взор на собственное греховное ничтожество.

Но это всего-навсего эстетская иллюзия.

Граф Набедренных не верил ни в европейского бога, ни в европейское посмертие, но то была неверная постановка вопроса: как постиг он только теперь, он не верил в смерть саму по себе. Где-то в отдалении щёлкали выстрелы, они означали смерть, но если смерть так легка, так скора на расправу, так приручаема всяким, кто осмелится ей распоряжаться, не значит ли это, что мы понимаем её превратно?

Люди и книги ведь твердили, будто укачанная индокитайскими волнами смерть родителей должна была оставить графа Набедренных безутешным, но ничего подобного он в себе не обнаружил — ни четыре года назад, ни потом. Право, странно сокрушаться из-за финального аккорда пусть даже самого чарующего концерта! А что финал неизбежен, следует уже из композиции: композиция попросту бессмысленна без финала, без финала она теряет всякую ценность. Быть может, финалу приличествует не посрамить всё, что прозвучало до него, но о чём ещё печалиться?

Смерти нет, есть лишь финальный аккорд и тревога за то, чтобы не сыграть его фальшиво.

— Солдаты Резервной Армии, — не утруждая себя восклицанием, разрезали тишину пополам динамики, — вы зверски расстреляли членов Четвёртого Патриархата, поддавшись панике, порочащей ваши погоны. Вы трусы — и вы преступники. Такие же, какими полагаете Охрану Петерберга. А то и хуже: всё, что совершила Охрана Петерберга, она совершила сознательно и без сожалений. Вас же под наши стены согнали ваши генералы, как сгоняют скот. Они не снизошли даже до объявления о разгроме Оборонительной Армии на Южной Равнине. Так неужто вы верите, что о положении Петерберга они сказали вам правду?

— Радио! Радио! На паузу ленту, срочно! — булькнул приёмник внутреннего канала. Барон Каменнопольский, весь неестественно белый и оцепеневший, на непочтительный к моменту приёмник воззрился в высшей степени потерянно — словно оказался тут ненароком, а не нёс пост подле точки связи.

— Есть на паузу ленту! — весело отозвался из приёмника голос, в котором признать За’Бэя позволяла только вечно приподнятая интонация. — Казармы, что там у вас?

Но разъяснения граф Набедренных с Веней не услышали, поскольку останавливаться не намеревались: шли они всего-навсего с середины Восточной части, но до границы с частью Северной до сих пор не добрались. Да и вид барона Каменнопольского так и вопиял о том, что куртуазная беседа над приёмником сейчас неуместна.

Впрочем, предполагаемую причину паузы можно было пронаблюдать непосредственно, буквально в дикой природе — полк, вольготно расположившийся в поле зрения графа Набедренных и Вени, выкатил откуда-то телегу, гружённую двумя большими динамиками, и готовился сказать своё слово.

В самом деле — случился бы конфуз, если бы За’Бэй и Золотце не принудили к молчанию магнитную ленту! Не сознаваться же, что обличительная речь записана ещё ночью. Ах, до чего невежливо.

Веня сполна насладился тем, что преодолевали они как раз такой участок крыш, где дополнительные укрепления собирались устанавливать по остаточному принципу, читай: не устанавливать вовсе. Прильнул к внешней стене между бойницами и подался вперёд, словно обзирал пейзаж с балкона. Переждав неизбежные неодобрительные шепотки солдат, граф Набедренных позволил себе мысленное признание: это чрезмерное, но во всех отношениях правильное сумасбродство. И такое восхитительное.

— Вы только подумайте, граф: они желают спорить! И не на переговорах, а во всеуслышание, тоже из динамиков! Надеются, глупцы, обратно завладеть умами своих солдат? Невероятно, просто невероятно. Они уже приняли наши правила игры — мы уже победили, граф.

— Не спешите так, душа моя.

— Пожалуй, мне нужно посмотреть в глаза людям у аппаратуры.

Сам граф Набедренных предпочёл бы смотреть им в погоны, чтобы представлять настроения на разных ступенях иерархической лестницы, но бинокль подал тотчас же. Разумеется, театральный — уважение к военному ремеслу не позволяло ради забавы лишать какого-нибудь неудачливого солдата столь важного атрибута.

— Командование Охраны Петерберга! — донеслось из-за стены. — Ваши террористические выходки только сильнее укрепляют наше убеждение, что власть в Петерберге узурпирована преступниками! Не усугубляйте конфликт! У вас нет поддержки внутри кольца и не может быть поддержки снаружи! Вы погибнете! Не тяните за собой в могилу целый город! Откройте ворота — и вы предстанете перед судом! Кому-то из вас суд может сохранить жизнь! Простые солдаты Охраны Петерберга и вовсе расплатятся за соучастие отставкой со службы! Если же вы продолжите неподчинение приказам Четвёртого Патриархата, вы все обречены на голодную смерть! Смерть преступников, не знающих чести! Оказавшись на её пороге, вы возненавидите свою гордыню! Четвёртый Патриархат проявил невиданное милосердие, предложив вам сдаться! Благодарите мудрость наших правителей и Пакт о неагрессии!

— Вы зверски расстреляли членов Четвёртого Патриархата, — внезапно ответил хладнокровным Твириным хор казарменных динамиков.

Веня опустил театральный бинокль и, усмехнувшись, тихонько поаплодировал.

Граф Набедренных вторил ему со всей искренностью — неведомо, случайный ли это успех, или же господа Коленвал и Драмин умудрились по радио передать Золотцу и За’Бэю содержание воззваний противника, но не обладающая волей магнитная лента вступила в живой диалог вполне сносно.

Преклоняясь перед хорошей — а следовательно строгой — режиссурой, граф Набедренных нечасто вспоминал о прелести импровизации. Какое счастье, что вокруг хватает тех, кто в импровизации одарён.

— Кровь членов Четвёртого Патриархата на ваших руках! Ваших! И вы за неё ответите! — возмутились динамики Резервной Армии.

За возмущением следовало что-то ещё, но Веня повернулся к ним спиной и лукаво заметил:

— Не голосили бы так, вышло бы убедительней. То ли дело Твирин — если записать его на бумаге, не понадобится ни единого восклицательного знака. Хозяину ситуации восклицательные знаки ни к чему.

— Поскольку у хозяина ситуации, душа моя, полное кольцо недурственных динамиков. Он может хоть шептать в своё удовольствие, а наш противник приговорён к ору. Боюсь, огня сих речей не достаётся даже северу, а уж близ железной дороги о них и вовсе никто не подозревает.

— Думаете, не сумевший предугадать, с чем придётся столкнуться, заслуживает жалости?

— Думаю, жалости не заслуживает никто, ибо заслужить её в принципе нельзя. Жалость исходит из душевной избыточности жалеющего, а к жалеемому она не имеет прямого касательства.

— Наконец-то вы это произнесли, — непривычно резко бросил Веня и зашагал в направлении Северной части.

Пару оглушительных мгновений граф Набедренных так и стоял, блуждая взглядом по успевшему растерять шик своего построения полку Резервной Армии. С одного края перед шеренгами кто-то чеканно расхаживал и о чём-то кричал, на том же краю, который вытолкнул ответные динамики, копошилась подлинно мышиная возня.

Зачем они пришли? На что они уповали? Взять и вырвать Петерберг из когтей самопровозглашённых хозяев ситуации? Ах, оставьте это! Да даже если и вырвут каким-то чудесным стечением обстоятельств — так ли много увидят они благодарности от Петерберга, в тех самых когтях уже побывавшего? Неужели они всерьёз надеются, что Петерберг сможет — и захочет — вернуться к послушной скуке того, что в наших широтах принято считать достойной жизнью?

Небывалая наивность!

Не заслуживающая жалости. Конечно, нет.

Небо безжалостно разродилось снегом — будто утомилось от зрелища и решило накрыть его старой простынёй, как и поступают с неугодным хламом.

Граф Набедренных нагнал Веню перед импровизированной амбразурой, которую обойти можно было только по спешно возведённым лесам.

— А ведь жалость чужда росскому характеру — она была столь обширно насаждена нам через европейскую просьбу miserere, обращённую к абсолютному адресату. Но если абсолютного адресата нет, кому сдалась жалость?

— Опять скрываетесь за приверженностью росскому национализму? — вздёрнул бровь Веня.

— С вашего позволения, я бы скрылся под зонтом — снежно! Вы присоединитесь ко мне? Хотя бы чтобы осмеять мой росский национализм.

— Вы его придумали, — скользнул под зонт Веня с видом самым заносчивым, но вновь засмеялся одними глазами. — Такого росского характера, о котором вы толкуете, наверняка никогда не было.

— Бросьте, душа моя. Кому какое дело, если придумано складно? Лет эдак через дцать он обрастёт столь полнокровными деталями, что ставить его под сомнение будет опасно для репутации всякого образованного человека!

— Вы без содрогания заглядываете лет на дцать вперёд?

— Почему же без содрогания? — граф Набедренных улыбнулся. — Лет через дцать мы будем жить в нами же построенном государстве — это уже предлог для беспокойства! Разве нам можно доверить построение государства? О, у нас получится чудовище — очаровательное, занимательное, по-своему милое чудовище. Его фантасмагорические очертания уже сейчас не дают мне засыпать по ночам.

— Раз по ночам вы всё равно не спите, я бы хотел прозревать очертания этого чудовища вместе с вами. Если вы не возражаете.

— С превеликой радостью разделю с вами сию скорбную участь. Вот только сдастся Резервная Армия — и все чудовища грядущего к нашим с вами услугам.

Веня поднял смеющиеся глаза к зонту и наконец рассмеялся сам.

— Граф… А если Резервная Армия сдастся сегодня, вы могли бы… Впрочем, нет, это истинное чудовище! Чешуйка с его спины.

— Не вы ли жаждали чудовищ, душа моя? Договаривайте, прошу вас.

— Вы могли бы уговорить Петербержский филармонический оркестр сыграть почти что в пустом зале?

Чешуйка со спины чудовища блестела совершенно неприлично, избыточно и, пожалуй, безвкусно, но есть особый, священный род безвкусицы, грандиозный и неподсудный.

— Никогда прежде не пробовал, — пожал плечами граф. — Не подворачивался повод.

Уже на мельтешащей гонцами границе Восточной и Северной частей Веня несвоим голосом переспросил:

— И вас не отвращает… чешуйка чудовища? Целиком оно ещё отвратительней.

— Я устроен проще, чем вы, вероятно, вообразили. Когда нечто меня отвращает, я отхожу в сторону и оставляю это нечто в покое. Довольно тривиальная стратегия, не находите? И уж точно не предпринимаю бесконечные попытки рассмотреть поближе.

И спасибо человеческому гению за изобретение метафор. Интуитивно постигаемое множество их пластов позволяет выразить любую мысль, одновременно упрятав её понадёжней на случай дурной погоды.

Граф Набедренных даже вздохнул с облегчением, снова заслышав выстрелы — теперь отчётливей. Что-то определённо происходило, но временные укрепления крыш мешали удовлетворить любопытство.

— Ваши генералы согнали вас под наши стены, как скот, — пробудился хор динамиков; магнитную ленту, судя по повтору тезиса, поменяли, недаром же граф Набедренных настаивал, чтобы Твирин начитал несколько вариантов. — Ваши генералы предали вас. Вы знаете о состоявшихся переговорах, но не знаете, что на переговорах вас и сделали преступниками. Пройди переговоры иначе, вы не расстреляли бы членов Четвёртого Патриархата. Ваши генералы утаили от вас условия перемирия, гибель Оборонительной Армии и правду о положении Петерберга. Вы верите, будто пришли освобождать эти стены, но вы пришли не к стенам — вы пришли к зеркалу. Отразившему без прикрас вашу суть и суть тех, кто отдаёт вам приказы. Вы расстреляли членов Четвёртого Патриархата — в панике за собственные ничтожные шкуры. Петерберг же расстрелял Городской совет — и всех прочих, — шкурой сознательно рискуя. Рискуя, чтобы более никогда не подчиняться приказам тех, чья власть держится на лжи и предательстве интересов своих солдат. Своего народа.

— А мы ничуть не лжём, обращаясь к вам с заранее записанной магнитной ленты, — пропел Веня.

— Мы провидцы, — со всей серьёзностью кивнул граф Набедренных.

В этих магнитных лентах сам он, признаться, не видел особенной нужды — Твирин мог бы беседовать с Резервной Армией и напрямую. На магнитных лентах настоял вечно перестраховывающийся хэр Ройш, отчего-то убеждённый, что с переговоров Твирина живым не отпустят. Понятный, но всё же излишний пессимизм — отпустили ведь.

Граф Набедренных и Веня как раз миновали очередной ненадёжно дощатый мостик с крыши на крышу — и по воздуху разлился штормовой волной грохот. Золотце предупреждал о затычках для ушей, но их, в отличие от театрального бинокля, зонта и некоторых иных мелочей, захватить не удалось.

Обернувшись, граф Набедренных увидел, как в небо тянется первым контраргументом столб грязного дыма. Ну что ж: если на поле уже к увертюре выставлен целый осадный парк мортир и гаубиц, к финалу какая-нибудь да не сдержится.

Удивление вызывал разве что тот факт, что грязный дым струился из очага, будто бы расположенного не на кольце казарм, а внутри его.

Граф Набедренных переборол желание отвлекать расспросами сразу возникших из ниоткуда офицеров разнообразного калибра; те, укрывшись щитами собранных лиц, шли и бежали — вперёд и назад, вглубь Северной части и к её границе с Восточной, вверх по лестницам и вниз по лестницам, не хватало только спуска с неба и подъёма на него.

— Вам известно о потеря… — начали и захлебнулись динамики в следующей штормовой волне грохота, а за ней накатила ещё и ещё одна — но где-то далеко.

— Вы вовремя раскрыли зонт, — нервно усмехнулся Веня.

Это было неожиданно — неожиданно, что человек, сам восторженно отказывавшийся спуститься с крыш, искрившийся воодушевлением от близкой опасности, испытает вдруг страх. Артиллерийские залпы предсказать куда проще.

— Да что зонт! — граф Набедренных собрал в кулак всю свою хвалёную беспечность, коей не попрекал его лишь ленивый. — Душа моя, вы готовы к воистину ужасающему признанию? У меня с собой бутылка шампанского вина. Однако бокалы нам навряд ли сейчас подадут, а предлагать вам распитие в манере портовой и студенческой я не решаюсь.

— Граф!.. — воскликнул Веня, и более разъяснений не потребовалось, тем более что динамики опять попытали счастья.

— Вам известно о потерях Оборонительной Армии. Вам известно, что Оборонительная Армия уничтожена. В награду за взятие Петерберга вас немедленно перебросят на Южную Ра… — шампанское вино выстрелило пробкой созвучно новому залпу.

Веня приник к горлышку с доселе невиданным выражением, кое граф Набедренных не смог бы описать, но силился запомнить.

— Солдаты Резервной Армии, — не сдались динамики, — вы взорвали один пустующий особняк и две дюжины переполненных хижин в трущобном районе, жителей которого не принудить к эвакуации. Вы взорвали консервный завод, не прервавший свою работу из-за угрозы осады, мыловарню и три бедняцких кабака, где заливают дешёвым пойлом страх, — беспощадно перечисляли динамики, и граф с опозданием понял, что такой магнитной ленты не было, что импровизация снова подставила плечо строгой режиссуре, что с Резервной Армией заговорил-таки живой Твирин. — Ваши генералы приказали вам целиться в город, покорные скоты?

Загрохотало снова, но граф Набедренных принял у Вени бутылку в самом благостном расположении: если живой Твирин снизошёл всё же открыть рот, его уже не перегрохочешь.

— За непокорных скотов, — только и успел провозгласить граф, как длинно свистнуло и загрохотало где-то совсем рядом.

Бутылка разбилась, а граф Набедренных с Веней обнаружили себя возлежащими в луже шампанского вина. Снаряд улетел в Конторский район, но удар всё равно свалил с ног.

— Я говорил вам: не следует спускаться, — пьяно рассмеялся Веня.

— Покорные, — мерещилось, будто Твирин презрительно кривится за треском динамиков. — Покорные, трусливые и несообразительные — настоящий скот. Кого, кроме вас, винить в том, что вы не додумались, как избежать убийства членов Четвёртого Патриархата? После членов Четвёртого Патриархата, после залпов по мирному населению Петерберга десятую часть от личного состава Резервной Армии расстреляют тоже, а остальных сошлют на Южную Равнину — а вам и возразить будет нечего. Потому что вы не умеете возражать. Цельтесь в казармы. В казармы, не в город. Или разверните орудия и цельтесь в собственные генеральские шатры. Не можете огрызнуться на командование, начальство, власть? Вам не тягаться с теми, кто уже смог. — Динамики зловеще замолчали; граф Набедренных, подавая руку Вене, разобрал неподалёку надсадный ор приказов, предваривший твиринское: — Артиллерия, огонь.

И теперь залпом грохнул Петерберг.

Бессчётными залпами, после которых весь прежний грохот показался деликатным mezzo-piano.

Этого fortissimo в партитуре не было.

Граф Набедренных молча посетовал, что им с Веней не довелось услышать обсуждение сего незапланированного хода по внутреннему радиоканалу — абсурдно ведь полагать, что скупое и даже теперь не удостоенное восклицательного знака «артиллерия, огонь» могло быть настоящим приказом. Настоящий приказ включает в себя цели залпов и команду конкретному орудию, пусть даже всем орудиям.

Твирину, конечно, сам леший не брат, но как дал согласие отсоветовавший артиллерию генерал Йорб, да и все остальные?

— Отряхнитесь от снега, скоты, — ожили динамики, когда граф Набедренных и Веня устремились к внешнему краю крыши, загромождённому укреплениями. — Вас в вашей праздничной армии воспитывают выстрелами перед самыми пальцами ног? Так вот, знакомьтесь. И с количеством наших боеспособных орудий тоже знакомьтесь. Не расходуйте снаряды на город, повторяем: цельтесь в казармы. Или в свои генеральские шатры. Или вывешивайте белый флаг. По белому флагу мы не стреляем — мы-то не скоты. У вас две минуты на размышления.

У укреплений толпились ошарашенные солдаты, которые даже и не заметили графа Набедренных с Веней — и потому выражали свои чувства во всей бранной полноте.

— Как жаль, что мы ничего не увидим, — шепнул Веня.

— Представьте, душа моя, какой стеной стоит там сейчас поднятый снег, — таким же шёпотом ответил граф Набедренных. — А если не стоит, мы о том не узнаем и, соответственно, не разочаруемся.

Веня всё равно безнадёжно вытянул шею. Шарфы его от падения разметались, и обнажилась грубая кожа ошейника, будь он четырежды всё то, что имели сейчас сказать ошарашенные солдаты.

Граф Набедренных обладал весьма посредственным чувством времени, а потому не знал, сколько это — две минуты.

Но лишившись шампанского вина, переждать их оказалось не так и легко.

— Флаг, етить, — сдавленно просипели впереди, — три сучьих взвода с самодельным флагом, леший их дрючь.

— Белым?

— Ну а каким? Как эта, поганка лешиная, как её… одрихея!

— Ещё взвод, северней!

Кто-то из солдат возопил невоспроизводимой тирадой и бросился с объятиями на соседа.

Четырёх взводов с самодельными флагами ничтожно мало, конечно, мало. Сейчас опять начнётся пальба — по городу ли, по казармам ли, по собственным ли нестройным рядам Резервной Армии.

Наверное, граф Набедренных и сам был пессимистом не хуже хэра Ройша, однако же — в отличие от хэра Ройша — солдатское ликование и объятия вызывали у него искреннейшую улыбку.

А Веня, бросив попытки что-нибудь разглядеть, вдруг взял графа Набедренных за руку. Не под руку — за руку.

Переплёл пальцы и приблизился ещё на шаг.

Глава 68. Уборка со стола

За последний пяток лет Гныщевич никогда не приближался к детским воспоминаниям плотнее, чем сегодня.

Когда ему не было ещё и десяти, Базиль Жакович, владелец кабаре, где работал сторожем папаша, заявил, что далее кормить дармоедские рты не намеревается. Хочешь супу? Потрудись — благо у хозяина имелся на сей счёт недурственный план. Держать у себя на приработке детей некрасиво, но кое-где могут и не заметить, а заметив, простить.

Вот, скажем, если б стояло при входе, дверь открываючи, эдакое белокурое чудо!..

Даже выдраенный, выстриженный и завитый, белокуростью Гныщевич не отличался, да и чуда из него при всём старании не выходило. Что-то было в его физиономии решительно нечудесное. Он стиснув зубы позволял застёгивать на себе истёртый камзольчик с зацарапанными латунными пуговицами, расшаркивался и кланялся, но на чай ему давали неохотно. А от многократных манипуляций со здоровенной дверью, entre autres, плечи ныли покрепче, чем заноют позже от таврской науки.

В общем, спустя пару месяцев Базиль Жакович от своей затеи отказался, камзольчик вышвырнул, а Гныщевичу объявил, что тот теперь будет прибирать со столов да чистить полы, ибо до официантов тоже не дорос пока. И было жутко обидно, что зарабатывает он себе на плошку супа не актёрскими талантами, не руками и не мастерством, а тем, на что девок беспризорных обычно подбирают — метлой да тряпкой махать. Это уж спустя годы, в Порту, Гныщевич сообразил, что актёрский талант у него вполне имеется, а хозяин просто сыскал ему неверное emploi. Ну какое из него белокурое чудо?

Гныщевич отсчёт себя вёл со срока более позднего — когда вышел из кабаре, хлопнув дверью погромче, и пошёл искать счастья куда глаза глядят. Вскоре кабаре прогорело, а потом и погорело, и с той, совсем детской поры в душе осталось немного: бережное отношение к несчастной официантской братии, нелюбовь к напудренности да данный самому себе навсегда зарок никогда больше не прибирать с чужого стола.

Вот только именно этим Гныщевич сегодня и занимался — чистил последствия чужой трапезы. Развороченный артиллерийскими снарядами и гражданской паникой Петерберг выглядел как кабаре после особо буйной попойки. Брызги осколков, поломанные стулья, размокшие в луже вина конфетти да сочный храп тех, кто не дошёл до комнат наверху.

Не было в детстве ничего обиднее чужого праздника, а нынче в нём виделся своеобразный уют. Гныщевич сам поражался тому, как спокойно переносит эту мысль — осада Петерберга, un événement без малого historique, почти полностью прошла мимо него. Нет, выпало, конечно, веселья и на Северную часть: оттуда как раз запускали самого первого и самого последнего взрывного делегата, там было больше всего пальбы промеж солдат Резервной Армии, туда приволокли и лазутчиков, выловленных в Порту. Ну так и по тарелкам клиентским нетрудно было собрать себе богатейший ужин, да только твоим он от этого не становился.

Где бы ни звучала пальба, все знали, что решалась судьба Петерберга на юге — там, где был Твирин. И Гныщевича это не смущало. А ведь если посудить, оба они на одно и то же претендовали — на солдатскую верность да уважение; однако же умудрялись не наступать друг другу на пятки. Был у Твирина свой особый charme, который Гныщевич хватать не пытался, а у Гныщевича зато имелся здоровый метаболизм.

Вечер и ночь прошли в лихорадке, так что сегодня утром Петерберг валялся в тяжёлом похмелье. На ногах остались лишь трезвенники да те, кто по природе своей был крепок. И ещё самые увлечённые: не далее как полчаса назад под окнами Гныщевича протрезвонила, прости леший, карета с шестёркой лошадей, содержащая в себе графа Набедренных и Веню. Они не то затеяли утренний променад, не то завершали ночной; граф поклялся, что днём будет в своём уме и в состоянии прочесть торжественную речь. По какой такой прихоти он раздобыл карету, шестёрку лошадей и, видно, доброго картографа, способного проложить по Петербергу для кареты маршрут, — одному лешему и ведомо.

«Да чего тут гадать, — пробурчал тогда За’Бэй. — Известно, по какой прихоти».

Гныщевич только хмыкнул.

«И ведь не скажешь, что укатил с вином да беспутными девками. И вино-то у него шампанское, и девки… какие-то не такие».

За’Бэй рассмеялся. Он не был трезвенником, зато крепостью как раз таки по природе своей отличался завидной. Гныщевич столкнулся с ним под утро возле временного штаба внутреннего патруля, куда господин За’Бэй явился в поисках полезного дела.

Не сиделось человеку на месте, никогда не сиделось. И в комнате их общежитской он почти не ночевал (что искупал раз в две недели громкими попойками), и теперь, уже после революции, постоянно болтался незнамо где. С людьми. Прям как Хикеракли, только Хикеракли вечно норовил залезть в душу, а на лбу у него отпечатывались какие-то глубочайшие выводы, а За’Бэй просто закатывал широкие рукава. В общем, Гныщевич его встретить был рад.

А дел сыскалась уйма. L’engagement de l'artillerie был очень коротким, но когда это размер имел первоочерёдное значение? Две минуты — тоже немного, но Резервной Армии для сдачи Твирин выделил лишь их. А до того — ещё меньше выделил армии своей, петербержской, чтобы под свист и грохот разобраться, палим мы в ответ или всё-таки не палим. Выдумал давать из всех орудий «по ногам», рявкнул, что с духом собираться надо быстрее, а то ни лешего от Петерберга не останется. Надо заметить, что все чины, имеющие доступ ко внутреннему радиоканалу, успели высказать всё, что они по этому поводу думают. Да, орудия были предварительно налажены, залп был подготовлен.

Но когда это подготовка означала непременное намерение?

Меньше (хотя кто ж считал?) чем за две минуты артиллеристам пришлось вернуться на позиции, если кто гулял, примириться с мыслью о том, что залп действительно будет, прицелиться и навострить уши на финальную команду. И ведь справились! Это была самая короткая война в истории. И самая бескровная.

И без Гныщевича.

Зато после он всем люб да дорог оказался. Твирин, раздав свои приказы, слёг не то с горячкой, не то от экстаза — autrement dit, плюнул на бразды. Но пока одни взводы храбро маршировали к петербержским казармам с белыми флагами навытяжку, другие не менее храбро палили. Из артиллерии — по городу, из ружей — по спинам своих соратников. Или своих артиллеристов. Или просто абы куда.

В общем, запутались ребята в себе.

Петерберг помог распутаться, открыв новоиспечённым пленным ворота. Тут уж, конечно, случился ажиотаж, будто в лавке мясной в привозной день. А ведь, казалось бы, взрослые мужики.

У Гныщевича в Северной части в этом смысле имелась своя spécificité régionale. Поскольку именно там случился единственный взрыв, доковылявший до рядов Резервной Армии, солдаты её заразились ожидаемой паранойей. Боялись, болезные, что Петерберг себе же под бочок бомбу подложит, желая их всех непременно истребить. И тут же, на севере, командование в Резервной Армии было самым скудным, поэтому и внутренние перестрелки солдат получились самыми жестокими. Плюс целый батальон противника героически сбежал в направлении Межевки. Грабить родимый метелинский завод, не иначе.

Но это было ещё не веселье — настоящая festivité началась, когда солдаты Резервной Армии начали вступать в распахнутые ворота.

Как бы это ни выглядело со стороны, в действительности большинство из них были живы и целы, по которой причине занимали в этом мире некоторую площадь. Девать их было решительно некуда — у Гныщевича руки отвалились самостоятельно разоружать, прохлопывать на предмет диверсий, украшать кандалами (а потом, когда те закончились, верёвками) и направлять в камеры. Он, конечно, это делал не один, но ведь и в обороне кого-то оставить было нужно! А тут ведь главное не потерять момент — ясно же, что противник сдаётся, запаниковавши, но может вообще-то и успокоиться, и опомниться, и учинить акцию неповиновения, аки девица младая. Хотя казалось бы — пришёл сдаваться, так сдавайся уже, чай не убьём.

Убивать и не планировали (потому что вообще не планировали, что делать в случае успеха), но быстро выяснилось, что противник прекрасно справляется с этим делом и сам. Согнанных в камеры солдат нужно было хотя бы поить (согреются-то теплом тел, да и от голода за день никто ещё не умирал). Это, естественно, целых.

Но была ещё куча раненых. Не такая большая, как в летописных войнах, но на наш век хватит. От раненых Гныщевич впервые несколько опешил: вроде бы и полагается к ним проявлять сострадание, это создаёт тебе хороший image в глазах интересующихся. С другой стороны — а зачем? С третьей — так не добивать же их собственными прикладами? Вот ещё, силы тратить. В общем, раненых Гныщевич запихал в отдельный барак, после чего вернулся к радиоустановке — искать мудрости коллег.

Выяснилось любопытное. Во-первых, со своей долей страждущих Гныщевич умудрился справиться первым. В Южной части, у Мальвина, всё-таки развязалась активная перестрелка между Резервной Армией и Охраной Петерберга. В Восточной, у Плети, всё было наиболее спокойно, но Плеть по привычке своей никуда не спешил (нетрудно было представить, как пленники входят в его камеры, выстроившись по двое). В западной, твиринской части командовал генерал Йорб, пренебрегший теперь радиосвязью.

Во-вторых, мнения относительно раненых тоже разделились. Мальвин коротко порекомендовал их «не жалеть». Плеть не менее коротко заявил, что исцелят’ раны — долг любого воина. Твирин молчал, но Гныщевич ничуть не сомневался в том, что его представления о солдатской чести распространяются на всех.

По этому поводу он пожал плечами и отрядил пяток солдат да пару десятков Второй Охраны на поиски беглого батальона. Не бросать же завод на произвол судьбы!

Вся ночь ушла на последовательную конфискацию несметного числа пожитков, кои Резервная Армия притащила под стены Петерберга ради осады. Палатки, кони, обозы с едой. Оружие и орудия, конечно. В одной из палаток обнаружилась также кучка испуганных девиц, которым явно сулили вовсе не залпы по ногам, а в другой — два генерала и три полковника. Они прострелили себе виски, причём один явно сопротивлялся.

Подобная vaillance Гныщевича изумляла. Ладно, напали; ладно, сдались ради сохранения шкур и нервов; но зачем же головы себе дырявить? В прогулке по лагерю противника его сопровождал сам генерал Стошев — проявивший, кстати, во время осады впечатляющую смётку, а во время пленения — навыки укладывания врагов аккуратными и ergonomique стопками.

«Что вам неясно? — хмуро буркнул Стошев. — Они не сумели справиться со своими солдатами, вот и…»

«Вы, мой друг, тоже не сумели, однако не валяетесь у себя в кабинете в красной лужице».

«Не валяюсь и не буду. Это Йорб с вашим Т-твириным, — слово „Твирин“ он всегда выплёвывал, — пытаются ввести в Охране Петерберга такую моду. Ну уж нет. Если ты ошибся, вынести себе мозги — худший способ хоть что-то поправить. Нужно жить, принимать вину и исправлять содеянное».

«Вы не солдат, — покачал головой Гныщевич, после чего лучезарно улыбнулся. — Мне это нравится».

Стошев проворчал что-то о том, что, мол, об этом-то он всю жизнь и мечтал, и забыл о Гныщевиче, погрузившись в извлечение из мёртвых вражеских генералов их документов. Он из всей четвёрки бывших командующих Охраны Петерберга принял позорное падение наиболее здравым образом: стукнул кулаком по столу, выругался через зубы и вернулся к своим делам.

Это Гныщевичу тоже нравилось.

У Резервной Армии остались и другие командующие, пусть бы и чинами пониже, но Гныщевич предпочёл им набитые снаряжением обозы. Когда забрезжило утро, он сообразил, что не спит уже заметно более суток, однако намеревается продолжать в том же духе и далее. С ранеными (теми из них, кто ещё не откинул копыта) всё же следовало разобраться, и Гныщевич направил свои шпоры к Скопцову, ибо кому ещё заведовать в этом городе исцелением пострадавших?

Скопцов всю недолгую осаду просидел во временном штабе внутригородских патрулей — те нынче, ясное дело, усилились. Наверное, соломинку тянул или вроде того — никак иначе это magnifique назначение Гныщевич объяснить себе не мог. Скопцов и патрули? Даже мальчику Приблеву сыскалось дело по натуре — он восседал на складах, куда спешно свезли все ценные ресурсы вроде керосина и провианта, что не стали раздавать прежде срока. Осада-то могла и настоящей оказаться, так что кое-какие запасы следовало придерживать руками Революционного Комитета самолично.

Как бы то ни было, Скопцов и патрули. Но, что важнее, Скопцов и городские врачи. Врачи, собственно, к подходу противника были мобилизованы в казармы, а стоило залпам затихнуть, ринулись они к петербержцам. Вполне оправданно: вышагивая к штабу патрульных по Конторскому, Гныщевич внимательно изучил целый квартал, развороченный снарядами. Алмазы и те после взрыва выглядели грациозней. И там почти не было жертв. А тут были, и весьма неаппетитные.

Гныщевич даже позволил себе отклониться от маршрута и быстренько удостоверился в том, что дом мальчика Приблева не пострадал. Развороченный квартал был с ним совсем рядом.

Повезло!

Временный патрульный штаб организовали на задворках Конторского в обычном жилом доме — впрочем, жилые дома там выглядели весьма присутственно. Скопцова Гныщевич обнаружил в дверях оного: тот вежливо объяснял За’Бэю, что работы у него не имеется.

«У меня имеется», — поприветствовал обоих Гныщевич, после чего коротко изложил ситуацию. В ситуации же наличествовал немаловажный nuance.

У городских врачей были дела поважнее раненых солдат Резервной Армии, это Гныщевич и сам понимал, а если б кто из них полез вперёд с излишним человеколюбием, пообломал бы. На первом месте всегда свои, и пусть Гныщевич никогда не чувствовал себя особенным петербержцем, своих от чужих он отличить умеет, спасибо.

Но у Резервной Армии водились собственные врачи, аккуратно отсортированные в отдельные камеры. Они, конечно, рвались, рыдали и молили допустить их до больных. Но были при этом врагами — да такими, которых и не досмотришь толком. Леший же знает, что у них там в ампулах!

«И вы просто заперли их в отдельных камерах? Не позволили ничего сделать, не позволили хотя бы облегчить страждущим боль, наложить простейшие повязки?» — свёл бесцветные брови Скопцов. Гныщевич закатил глаза.

«Вот только не начинай мне тут! Боль и перетерпеть можно, а кровь сворачивается. А если кто умрёт — так умрёт, мало ли. Пара целых генералов у нас есть, а петербержским врачам найдутся петербержские дела. Показать тебе, кому тут повязки нужнее?»

«Не нужно мне разжёвывать, я вашу позицию понял, — тихо ответил Скопцов, помялся и прибавил: — Всё верно».

За’Бэй недоверчиво на него вылупился, да и сам Гныщевич оторопел.

«Верно? Скопцов, mon cher, ты в порядке? Ничем не стукнулся?»

«Вы тоже хотите укорить меня в том, что я не рыдаю по умершим и больным? Это старо и неостроумно, а у меня есть дела».

«Просто непривычно видеть в вас такую холодность», — осторожно заметил За’Бэй.

«Это не холодность, — Скопцов медленно вздохнул и потёр переносицу, — это… Это врачи Резервной Армии. Вы же сами, господин Гныщевич, резонно заметили, что с уверенностью досмотреть их нельзя — а для работы им нужна… определённая свобода. Мы не можем таковую предоставить. Это небезопасно во всех смыслах».

«Если ты переживаешь за осведомлённость Четвёртого Патриархата, беглецов всё равно хватает. Не сомневаюсь, что половина из них уже на полпути к Столице».

«Но не тех, кто видел изнанку казарм. — Скопцов замер, задумался, а потом с детским надрывом затряс головой: — Нет-нет-нет, вы приняли верное решение. После, после, вечером или даже днём мы направим к ним, к раненым солдатам, своих же врачей. Но пока у нас есть собственные пострадавшие, и… Не нужно рисков».

«Даже с конвоем?» — уточнил на всякий случай Гныщевич. Он, вообще говоря, шёл сюда в твёрдой уверенности, что Скопцов заохает и возьмёт это дело на себя, а тут эвон как.

«Даже с конвоем. Что-то ещё? Нет? В таком случае простите, я спешу».

И он торопливо умчался прочь, не выдавая походкой никакого излишнего волнения. В спокойном пред ликом массовых страданий Скопцове имелось нечто куда более жуткое, чем в самих этих страданиях. Гныщевич с За’Бэем переглянулись, не особо скрывая растерянность.

«Нет, ну в некотором смысле он, конечно, прав, — развёл руками За’Бэй. — Ты много видел дисциплинарных наказаний? Я вот видел. У нас в деревне розгами почти что не секли, неагрессия же, но любили за всякие пакости запереть в погреб. Это верно, поскольку ломает дух — ну или смиряет, тут уж какое слово выберешь. А мы Резервную Армию как раз за счёт духа и смирили. Если из одних казарм в другие будут бегать врачи, утешать, разносить новости, они и воспрянуть могут…»

«А караул через сутки стояния на ногах способен кого-нибудь и упустить, — кивнул Гныщевич, — любой нормальный человек это понимает. Вопрос в том, с каких пор Скопцов заделался нормальным человеком».

За’Бэй пожал пухлыми плечами своего тулупа.

«Ещё и убежал куда-то, — Гныщевич неодобрительно скривился. — Ну ему-то, ему тут куда бежать?»

«Наверняка к хэру Ройшу», — уверенно заявил За’Бэй. Чужая уверенность всегда вызывала в Гныщевиче лёгкие подозрения.

«Все там будем».

— Да наверняка тебе говорю, к хэру Ройшу, — За’Бэй убеждённо скрестил руки на груди. — И не в том смысле. С ним, конечно, все советуются…

— Я не советуюсь, — незамедлительно хмыкнул Гныщевич.

— Хорошо. Все, кроме тебя, советуются. И Твирина. Но у них ведь там этот… кружок отличников.

С момента их встречи возле патрульного штаба прошла уже пара часов, и теперь За’Бэй с Гныщевичем восседали в кабинете последнего. Утро успело разгореться в полную силу, залив улицы тепло-розовым светом. Внутри от этого тоже делалось тепло и как-то уютно. Спать по-прежнему не хотелось, но хотелось просто вот так присесть и часок никуда не бежать.

Мы ведь победили, отстояли, разбили и не слишком пострадали. Утренние горожане до сих пор не вполне в это поверили, но Гныщевич проследил за тем, чтобы каждый патруль носил при себе и расклеивал по стенам листовки с кратчайшим описанием событий.

Мы победили. Резервная Армия сдалась. Нас признают и уважают. В городе снова безопасно.

Спите и ничего не бойтесь.

За’Бэй в последние месяцы хорошо изучил пути снабжения города, так что немало помог Гныщевичу в сортировке конфискованных у сражённого противника ресурсов. Иными словами, подсказал, какую ворованную телегу куда катить. С основным массивом дел они управились, а теперь просто сидели вдвоём и болтали.

Убирать с военного стола на пару с За’Бэем оказалось не так уж дурно, тем более что он был рукастым малым.

— Un cercle des intellos? — переспросил Гныщевич. — У кого там кружок отличников? — Он туповато потёр лоб. — И зачем?

— Ты плохо в Академию ходил, — ухмыльнулся За’Бэй.

— Я прекрасно в Академию ходил, радетельный мой.

— Ну хорошо, ты туда не за тем ходил. Как, собственно, и все приличные люди. А некоторые ходили за тем — за знаниями. Не замечал? Они ведь как были отличниками, так и остались — хэр Ройш, Скопцов, Мальвин… Золотце вот тоже, хотя на него последнего подумаешь. Ну, такая у них психология. Всё непременно по плану, по линеечке, аккуратненько!

— Не замечал, — хмыкнул Гныщевич.

— Конечно, не замечал, и экзамены ты всегда сам по себе сдавал, ну или с Плетью. А им после беседы с лектором непременно нужно было вместе собраться и обсудить. Не расписание попоек на каникулярной неделе обсудить, а кто как ответил и какой им балл выдали. — За’Бэй крайне выразительно фыркнул. — Ну ты понимаешь. Думаю, так и теперь.

— Балл обсудить, quelle absurdité, — Гныщевич лирически подпёр кулаком шляпу, — а говорят, люди меняются.

— Да ни лешего! — махнул рукавами За’Бэй. — Это всё враньё и происки разных фрайдов.

Они похихикали. А За’Бэй, пожалуй, и прав; отличники! И это в тот момент, когда нужно изо всех сил спешить с подготовкой торжественных речей, объясняться с горожанами, устранять плачевные последствия веселья… А тут эти уселись баллы проставлять, а граф им в оппозицию так и вовсе карету выискал.

Эх, леший с ними; Гныщевич не мог найти в себе сил обозлиться на то, что другим требуется отдых. Изнеженная аристократия и сочувствующие, что с них взять. За’Бэй приволок в кармане тулупа флягу с каким-то пойлом. Гныщевич обычно пойла у себя в кабинете не допускал, но сегодня сделал исключение. В конце концов, в былые времена он вполне терпимо относился к тому, что на соседней лавке привычно закладывают за воротники, обшлага и прочие детали костюма.

Забэевское пойло хоть пахло приятно, да и хмелел он не слишком.

— Я, между прочим, с самого начала говорил, что нужно было организовать партизанские отряды, — сообщил За’Бэй после щедрого глотка. — Мы ж заранее знали, что они идут! Вся эта композиция с «Карминой Бураной» вышла здорово, но всё равно обидно.

— Мечтал поползать по лесам с ножом в зубах?

— Да-а… — не стал лукавить За’Бэй, но тут же поправился: — Ну то есть нет, конечно, по вашим снегам — бррр! Это только росы могут, я б не выдержал. А вот в Турции-Греции это дело любили. Вернее, в Греции, мне папа рассказывал. Когда он совсем маленький был, лет десяти, Турция и Греция же ещё не объединились — объединялись который год, но мешало сопротивление. Как раз таки партизанское, с ножами. От папиного дома в сотне километров и сейчас мемориал есть — где была большая их стоянка. Конечно, там теперь всё ненастоящее, но всё равно.

— Стоянка — это уже как-то не по-партизански.

— Ну, она импровизированная. Они сперва на пару дней остановились, а потом оказалось, что место удобное — со всех сторон гористо, их там не найти. Вот у росов повсюду леса, а в Турции-Гре… ну то есть в Греции — горы. По ним дороги знать надо. Они ведь за счёт этого и побеждали, там всякие уловки есть. Знаешь, буквально как птицы! Прикинуться раненым и заманить в ущелье, а потом камнями забросать. Здорово же!

— У нас тут только снежки, — Гныщевич сонно потянулся, но За’Бэй не заметил, а продолжил увлечённо жестикулировать:

— У меня папа и дед не партизанили, они вообще за объединение были, а вот мамин брат ушёл в горы. Вернулся, кстати, целый и невредимый. Любой организованный отряд, говорил, оставляет за собой очевидные следы. А по ним можно идти долго — хоть день, хоть неделю. Следить только, чтоб не нашёл что важное. Говорил, это вроде рыбалки: закинул удочку, рыба заглотила, а ты ждёшь, когда подсечь.

— Если твои папаша с дедом не партизанили, может, у них и советы по борьбе с такими рыбаками есть? — поинтересовался Гныщевич. — Они нам сейчас полезней будут. Я нынче к допросам не расположен, но Стошев у нас любит считать — говорит, одна пятая Резервной Армии по лесам разбежалась.

За’Бэй задумчиво почесал грудь. Под тулупом на него была надета цветастая турко-греческая рубаха, лишённая пуговиц и застёжек. С чего это, спрашивается, ему всё время холодно.

— Собираетесь ловить?

— Ну не бросать же ребят в беде, им там голодно и одиноко. Правда, ловить их особо некем — даже с учётом Второй Охраны половина наших сил стережёт пленников, кто-то отлёживается или вообще убит, а остальным нужно заниматься городом. Но у меня есть одна мысль…

В дверь постучались. Солдат, имени которого Гныщевич не помнил, доложил, что к нему явились посетители. «Ну пусть посещают, только по делу», — кивнул Гныщевич. За’Бэй и не подумал вежливо убраться, а гнать его как-то не хотелось.

Больно уж ладно сидели. Как год назад, когда в общежитскую комнату к любому из них мог заявиться незваный гость.

В данном случае гость оказался воистину деловым. Цоем Ночкой собственной персоной он оказался. Со свитой из обоих живых сыновей и парой головорезов покрупнее.

— Мал’чик мой, у меня к тебе разговор, — Цой Ночка выразительно покосился на За’Бэя. Свита органически растеклась по стенам, не привлекая к себе чрезмерного внимания.

— Если ты о благодарности, то я своё слово сдержу, — отмахнулся Гныщевич, — дай мне денёк на передышку. Община и правда здорово помогла, il me semble que всех лазутчиков переловили. Это хоть настоящие лазутчики были?

Лазутчиков тавры и правда приволокли, как по часам, — десяток не слишком смелых ребят. Уже прибитых и потому готовых во всём раскаяться. О том, что через Порт в Петерберг может пролезть кто угодно, поскольку Порт не проконтролируешь, очень переживал хэр Ройш, и Гныщевич был с ним в кои-то веки согласен. Но община справилась. По крайней мере, эксцессов не наблюдалось.

Вот Гныщевич бы на месте Цоя Ночки не преминул выдать за лазутчиков пару-тройку несимпатичных парней, если таковые завалялись. Ну так, чтоб число вышло посолиднее. А правда ли они лазутчики, разбираться пока времени не было.

— Зачем ты меня обижаешь? — немедленно надулся Цой Ночка.— Да при посторонних. Нехорошо так делат’, мал’чик мой.

— Ладно-ладно, bien, — Гныщевич миролюбиво воздел ладони. — Мне всё равно — главное, что всё обошлось. Временный Расстрельный Комитет в лице меня официально выражает благодарность общине. Будет тебе и грамота, и подпись. Завтра.

— Завтра нел’зя, — покачал Цой Ночка головой с таким видом, что Гныщевич немедленно подобрал вытянутые ноги и сладким голосом попросил За’Бэя обождать за дверью. Только не уходить далеко — больно уж хорошо сиделось.

— Что такое? — серьёзно спросил Гныщевич, когда За’Бэй сокрылся. Тавры ощерились.

— Головой ты не думаешь, вот что, — позволил себе буркнуть сквозь зубы Тырха Ночка. — А все говорят, сообразител’ный.

— Ты мне тут повыступай, — огрызнулся Гныщевич, — я тебе такую предысторию на Южной Равнине отыщу, костей не соберёшь. Станешь у меня завзятым убийцей росов.

— Да я родился в Петерберге! — сжал кулаки Тырха Ночка, но отец его осадил:

— Я же говорю — сообразител’ный, — Цой Ночка повернулся к Гныщевичу и вкрутился в него тем своим глазом, что не забегал; этого одного глаза было достаточно. — Послушай, мал’чик мой. Ты думаешь, что мы помогли тебе с Портом за награду.

— Когда вы что-нибудь делали не pour une taxe!

— …Ты думаешь, что мы помогли тебе за награду. Но это не так. Община всегда помогает своим.

Он замолк, и Гныщевич почти испытал беспокойство. Впрочем, показывать его не спешил.

— В том числе и своему городу, исполняя патриотический долг, — скрестил он вместо этого руки. — К чему ты клонишь?

— Мы тебе помогли, — с нажимом продолжил Цой Ночка, — а ты нас обманул. Ты не рассказал, как испол’зуют имя тавров в бою. Мы должны были знат’ заранее. И мы знали про бол’шую победу на Равнине, спасибо тебе за это, мал’чик. Но мы не знали, что ваш Комитет так её испол’зует.

— Это сработало, — заупрямился Гныщевич, но потом вздохнул: — Да понял я, понял. В вас теперь видят врагов. Резервная Армия, может, и угрожала Петербергу, но у самих петербержцев тоже имелись друзья и родные в Армии Оборонительной. Pas? Верно же говорю?

— Если тавры напугали даже вражеских солдат, простым петербержцам тем более нужно нас боят’ся, — печально кивнул Цой Ночка. — И они боятся.

— Ты ж всегда хотел, чтобы тебя боялись.

— Общину, а не выдуманных тавров с Равнины. Понимаешь, мал’чик? Когда боятся за твои дела, это верно. Когда придумывают себе то, чего ты не делаешь и не делал, это неправил’но.

— Понимаю, папаша, — Гныщевич вспрыгнул на стол и впал в задумчивость. Цой Ночка заблуждался только в одном: предупреждать о хитрости Революционного Комитета общину было бы бессмысленно. Что та могла поделать? В худшем случае — саботировала бы расписанный как по нотам план. Это уж точно лишнее.

Но для того, чтобы счесть врага своего врага другом, нужна душевная твёрдость, а большинство горожан ей не отличались. Они, без сомнения, ликовали победе над Резервной Армией. Это вовсе не означало ни ненависти к Армии Оборонительной (далёкой и безопасной, более не существующей), ни любви к равнинным таврам.

Скорей уж наоборот. Тут Цой Ночка был прав. Если тавры способны уничтожить целую армию, как их не бояться, даром что тавры эти совсем другие? А если кого-то боишься, как не совершить une attaque preventive? Не поджечь домище Цоя Ночки, к примеру?

Или не взорвать. Это модно.

— У меня есть предложение, — выдал наконец Гныщевич. — Но оно тебе не понравится, поскольку подразумевает работу. Настоящую работу, слышишь меня?

Цой Ночка слушал.

— Одной благодарности за помощь при осаде недостаточно, ты прав. Даже с грамотой. Люди дураки, а грамота слишком абстрактна. Тут нужен, как это, критерий, по которому простой человек сможет отличить хорошего тавра от плохого. И хорошего не бояться. Да не ворчи ты, я не о себе говорю! Так вот, — Гныщевич спрыгнул со стола, подошёл к конторке для бумаг и принялся яростно там копаться, — героической помощью при осаде и поимкой коварных лазутчиков… кстати, всё-таки отыщи мне ещё пяток для солидности… героической помощью таврская община Петерберга подтвердила свою лояльность городу и интересам города, а не какой-то там Равнине. Тавры — народ храбрый и честный, в чём-то честнее нас самих… Мы вот боялись Европ и Пактов, трепетали, а они тренировались на подпольных боях. — Вытащив желанный листок, Гныщевич театрально им взмахнул. — Но не бойтесь, жители Петерберга! Таврская община не просто на нашей стороне, она готова охранять наш честный сон! Ибо указом Временного Расстрельного Комитета она отныне производится в добровольную таврскую дружину! Вы же свыклись со Второй Охраной, вот и с таврами свыкнетесь. Только придётся вам — вам, Цой Ночка, а не жителям Петерберга — выдумать какую-то символику и носить её. Хотя бы повязки или что-то вроде, quelque chose dans ce goût-là. Чтобы отличать хороших тавров от плохих, с Равнины.

Головорезы зашевелились и запереглядывались, но Цой Ночка глубокомысленно кивнул. С некоторой неловкостью Гныщевич приметил в его взоре умиление и даже нежность.

И гордость.

— Это ты хорошо сочинил, — продолжил Цой Ночка кивать тяжёлой головой, — очен’ хорошо. Я вед’ и сам о таком думал.

— Хорошо? — возмутился Тырха Ночка. — Я один, дурак, ничего не понимаю? Росы нас боятся. Ты предлагаешь дат’ нам официал’ную над ними власт’. И они нас от этого перестанут боят’ся?

— Во-первых, это не власть, — хмыкнул Гныщевич, — это служение. Во-вторых, да. Они ведь не того боятся, что вы с ножами. Петербержцы вообще привыкли к тому, что в городе есть люди при оружии. Они того боятся, что на вас управы никакой нет, один только общинный закон. А так вы вроде бы под Временным Расстрельным Комитетом будете — по закону гражданскому. Видишь разницу?

— А если мы тебя слушат’ не станем? — продолжил вертеть мысль один из головорезов.

— А вы станете, — ласково поведал ему Гныщевич и обратился к Цою Ночке: — Сейчас Петербергу нужнее всего дисциплина. Сможете патрулировать улицы? Это большого ума не требует, город вы знаете.

— Патрулироват’ сможем, — не замедлил согласиться Цой Ночка. — Я сам раздумывал даже о том, чтоб во Вторую Охрану вступит’, но обидно… А ты хорошо сочинил. Тол’ко ты, мал’чик, нас в самом деле под гражданский закон не подводи. Мы без него разберёмся.

— Делать мне больше нечего. Пусть на улицах будет порядок, а на вас не слишком жалуются, и это я у вас, а не вы у меня в долгу останетесь.

Цой Ночка довольно улыбнулся. Ну конечно, драгоценное слово «долг».

— А ты правда можешь это сделат’? — подал голос другой детина, прежде молчавший. — Написат’ бумагу, чтобы вся община стала дружиной?

— Господин наш Мальвин Вторую Охрану организовал единолично, — Гныщевич потряс бумажкой, — вот у меня фотографическая копия. Сейчас перепишу, подмахну — и дело сделано. Вернее, не совсем: тут, уж простите, по одной nationalité нельзя, потребуется список имён. Да, да, только так! Иначе не поверят. Но его можно подшить позже. Собственно, чего тянуть?

Раздобыв из ящика чистый лист и сосредоточенно покусав перо, Гныщевич быстро переписал чеканные формулировки Мальвина, переправив их как нужно, чтобы тавры считались теперь петербержской особой дружиной. Расписался. Прибавил слова о том, что перечень оных тавров следует искать в приложении.

— Печатей не надо, бланк специальный, — пояснил он, протягивая Цою Ночке второй экземпляр, полученный при помощи копировальной бумаги. — Размножишь сам. Добро пожаловать в круги тех, кто трудится во славу Петерберга. Не перетрудись.

Цой Ночка прижал листок к груди с воистину отеческой лаской. Приглядевшись, Гныщевич сообразил, что в глазах у него стоят слёзы, и совсем уж растерялся.

— Вот только не надо мне тут sentiments, — поспешил рассмеяться он. — Мои бумажки не защитят вас от отдельных росов, желающих набить таврские морды. Конфликты будут, стычки будут. В такое уж время живём.

— Дело не в бумажке, мал’чик мой, — покачал головой Цой Ночка и засверкал очень белыми на смуглом лице зубами. — Дело в том, как ты вырос. Каким вырос.

— Я уж точно рос, — не слишком ловко отшутился Гныщевич.

— Нет, — Цой Ночка отказался меняться в лице, — ты настоящий сын общины. Лучший сын.

Краем мысли Гныщевич отметил, что не стоит говорить подобное при родных сыновьях, но… Но они ведь община. В общине все сыновья и все братья. Разве не так? Все — семья. И Тырха Ночка, пусть и насупился, не стал спорить, и младший сын Цоя Ночки, Бура Ночка, тоже смолчал. Даже улыбнулся.

— Косы вы от меня не дождётесь, — ухмыльнулся Гныщевич, выставляя их за дверь. Ему было приятно, чего уж скрывать. Очень приятно, потому что приятно, когда тебя ценят за дело.

Никакой даже самый родной отец не может быть важнее отца названого, потому что — что с него, родного, взять? Он тебя не выбирал.

А этот — выбрал.

В коридорах, меж тем, по-прежнему миловался с флягой За’Бэй. И очень кстати, поскольку спать в таком трепетном состоянии души было бы неразумно — эдак просыпаться не захочется. За’Бэй на промедление поворчал, но в кабинет вернулся, и уютный, по духу своему студенческий разговор вернулся вместе с ним.

Впрочем, студенческим он был только по духу. Круг тем остался весьма прикладным.

— Ты хотел мне рассказать о том, как будешь ловить беглых врагов, — напомнил За’Бэй, в который раз набивая трубку. — Советы я тебе кой-какие придумал, пока вы там судьбы решали — в самом деле, папа с дедом любили поохать, как деревням тяжко живётся, когда вокруг с оружием скачут. И что конкретно деревни для облегчения своей участи выкинуть могут. Но ты сначала сам выскажись.

— Ситуация изменилась, — Гныщевич задумчиво всмотрелся в собственную чернильницу, — ситуация всегда меняется! Хотя моя идея от этого хуже не становится.

— Какая идея-то?

— А! — чернильница отблёскивала тусклым боком, пуще прежнего навевая воспоминания. — Что привёз в Петерберг Йыха Йихин?

— Академию и оскопистов, — загнул пальцы За’Бэй, — ну и себя, конечно.

— А ещё?

— Водосборники под городом.

— Их он, я надеюсь, не привёз, а на месте прорыл. — Гныщевич покачал головой. — Эх, mon cher! Это не я, это ты плохо учился в Академии! Йыха Йихин привёз в Петерберг свою собственную породу псов. Больших, лохматых, быстроногих и прекрасно натасканных на людей. В предпоследние годы их использовали для того, чтобы поплотнее закрыть Петерберг на въезд и на выезд, в последние — и вовсе не использовали. А зря. У нас по-прежнему есть как минимум две отличные псарни.

За’Бэй присвистнул.

— Это ты круто хватил.

— Это эффективно, — Гныщевич почесал шляпу, — я надеюсь. Но сам посуди: кто может выследить и поймать беглого — быть может, окровавленного — противника лучше, чем породистый, натасканный и наверняка заскучавший у себя в конуре пёс?

Глава 69. Пока цел «Пёсий двор»

— Что-то мы, братцы, заскучали, а? Заскуча-а-али, — Хикеракли как уж смог высоко запрокинул голову, пялясь в серенькое небо. — Оно, конечно, дело понятное, революции, войны, а ведь негоже…

— Некоторые, в отличие от тебя, работают!

Слух к Коленвалу так до конца и не вернулся — глуховат наш Коленвал стал на левое ухо. Всяческие специальные аппараты он из гордости носить отказывался, а потому беспрестанно теперь орал. Не то чтобы он раньше поорать не был мастер, но теперь попрекать его этим считалось вроде как негоже.

— А ты не дери глотку, — попрекнул Хикеракли. — Про работу свою да занятость великую ты с пелёнок говорить начал, уж не сомневаюсь. Не завопил, как младенцам полагается, а сразу давай: мамаша, режьте пуповину, у меня встреча!

Коленвал повыше закатил глаза, а Драмин хмыкнул:

— Ну, Хикеракли, ты не кривляйся, дела и правда имеются. Вы взрывами да артиллерией всё вокруг города переворотили — надо бы подснежники демонтировать. От них ток, конечно, отвели, но чем леший не шутит?

— Траншеи резервные разровнять, чтобы поставки возобновились, — согласился Коленвал. — Проверить, не оставили ли нам каких неприятных сюрпризов.

— Порешить что-то с радиосвязью, ведь наладили уже.

— Вернуть населению собранные у них радиоприёмники. Перенести динамики из казарм в город, развесить в важных местах. Эффективнее глашатаев и листовок получится.

Хикеракли как можно однозначнее зажал уши.

— Ваши рты шевелятся, но произносят лишь «мы зануды», — воскликнул он. — Мы же победили! Ради чего, когда не ради празднеств?

Коленвал покосился на него странным взглядом, но смолчал.

Они втроём вышагивали по Людскому, намереваясь хорошенько напиться — да не по-чёрному, а с песнею и радостью. Город вчера в самом деле поворошило, вот как на востоке делают с кротами. Хикеракли своими глазами видел: берут, значит, лопаточку да выкапывают наружу их ходы и лазы. Зверьки не убиваются, однако же земли столь негостеприимные покидают. Тут важно только лопаточку поострее сыскать, ну и, ежели крот упрямится, полить ещё его нору чем-нибудь вонючим.

Резервная Армия с лопаточкой обошлась умело — прошла почти по всякому району города, равномерно во что-нибудь потыкивая. Уж и Людскому, конечно, досталось — в той его части, что ближе к Порту. Как на заказ! Ведь именно там, у Гостиниц, в Людском лесенки самые зыбкие, а переходики — тонкие; уж они все пообвалились! И «Уголья» разнесло, где любил в былые времена посиживать Гныщевич. Без особых, кажись, жертв обошлось. Там, в «Угольях», люд сообразительный.

Хикеракли, что занятно, сам и не помнил, где всё это время изволил почивать. Артиллерия ещё не отбухтела, а он уж сыскал себе какие-то комнаты в Людском, да с таким грозным видом сыскал, что с него и спрашивать ничего не стали. Завалился и уснул. Может, и ещё чего было, но рантье наутро не жалобился, так что и шут с ним.

Ну уж а наутро — вестимо, что такими утрами бывает. Пользуясь своим положением, так сказать, привилегированным — чай не абы кто, а член Революционного Комитета! — Хикеракли немедленно реквизировал себе Коленвала и Драмина, с коими намеревался провести славный денёк. Пусть «Уголья» разносят, пусть трущобы рушат, пусть! Пока цел «Пёсий двор», Петерберг проживёт.

Коленвал и Драмин артачились, но на деле и сами рады были вырваться. Побродили втроём по развалинам возле «Уголий» — хвала Великой Столице, тела там прибрали. Обнаружили доселе неведомый чёрный ход, выводящий от Грязного проулка во дворы, а оттуда — прям к Конной, почти к Корабелке. Эх, и где ж вы были, вражеские залпы, в годы студенческие! Вот бы со временем вышла Коленвалу да Драмину экономия.

— Я сегодня думал про Йыху Йихина, — сообщил оным Хикеракли, продолжая волочь их по направлению к «Пёсьему двору». — Я про него всегда думаю, но сегодня особенно. Он для Петерберга фигура значимая, можно даже сказать, знаковая. А что нам о нём ведомо?

— Многое, — улыбнулся Драмин.

— А вот шиш! Я сегодня как проснулся, было мне откровение. Что, думаю, если я — его потомок, пра-пра-пра-сынок? Как думаете, может такое быть?

— Это по материнской линии, — буркнул Коленвал, — а по отцовской прямиком к тому пророку восходишь, что Имперскую Башню свалил.

— Папашу не трожь! — Хикеракли возмущённо взмахнул руками. — Папаша мой — пихт, пихче некуда, тут никакого экивока. А вот про мамашу — это ты верно. Потому как что мы знаем о йихинских потомках али наследниках? Вроде наследник у него был — но сомнительный, конечно. Неродной, так сказать. А вдруг и родные имелись?

— Не исключено, — пожал плечами Драмин, — но ты-то здесь при чём?

— А как же! Сам погляди, сколько у нас похожего. Один рост, лицом тоже смахиваю, ежели по портретам судить.

— Не смахиваешь.

— И фантазия, богатая фантазия!

— Хикеракли, — Коленвал остановился так твёрдо, что упомянутый чуть не ухнул лицом о брусчатку, ибо друга своего в этот момент как раз по спине хлопал; и не только остановился, но и заговорил вдруг совсем тихо: — Твоё веселье выглядит совершенно нездоровым.

Драмин скорчил физиономию, ясно выражающую, что он к подобным, как говорится, инсинуациям никакого отношения не имеет. Хикеракли растерянно поскрёб небритость.

А что он делал-то в тех комнатах, пока спать не свалился? Ведь не пил в кои веки.

— Веселье, друг мой, нездоровым не бывает, — воздел Хикеракли нравоучительный перст. Коленвал только раздражительно поджал губы:

— Я тебе не мамка и не нянька, но мне гадко смотреть. Ты для кого выделываешься?

— Да о чём ты?

— Шут гороховый, — сердито бросил Коленвал и зашагал вперёд.

Хикеракли однако же вслед за ним не поспешил — снова ему потребовалось поскрести, теперь уж затылок. И что в нём, скажите на милость, не так? Что неправильно? Или он всегда с таким лицом ходить должен, будто весь этот город ему одному на попечение выдали?

Э, нет, брат, не обманешь. Хикеракли всё теперь понял. Он, брат, тоже не мамка и не нянька. Он человек свой собственный, а не общественный, будто тавр какой. Как-то до его рождения люди своим умом обходились, чай и дальше не перемрут-с.

А Хикеракли в «Пёсий двор» хочет, и проснулся он сегодня свеженьким, аки самый настоящий толстопузый огурчик.

— Это он просто завидует, я так думаю, — неуверенно предположил Драмин. — Ну, что ты умеешь отдыхать. Коленвал-то не виноват, что рабом труда уродился.

— Завидует? — Хикеракли притопнул ногой и, не скрываясь, гаркнул Коленвалу в спину: — Я и без тебя напиться могу, уж справлюсь!

— Всего наилучшего, — не обернулся Коленвал.

И ушёл.

Ну конечно, ничему он не завидовал. Завидовать безалаберности? Тут по-драмински наивным надо быть, чтоб такую каверзу в душе Коленваловой увидеть. Не завидовал он, а заботился. Переживал — уж как умел.

Так и что с этого Хикеракли-то? Не пять лет мальчику — ежели к двадцати годам так и не обучился светлые свои чувства по-людски выговаривать, его на то воля, не хикераклиевская. Пусть себе выкапывает динамики вместо доброй кружки пива. И это Хикеракли не из обиды так думал, у него на душе, наоборот, спокойно было и ясно.

Выросли мы уже из мамок да нянек, братцы, кончай потеху.

— Он вернётся, — Драмин всё так же неловко перемялся, — ты же сам знаешь, мы ещё в «Пёсьем дворе» будем, а он уже сыщет предлог зайти. Коля просто вспыльчивый.

— А мне всё равно, — Хикеракли жестом предложил продолжить путь, а внутренне поразился вдруг тому, как правдиво слова его звучали. — Ежели хочет — пусть возвращается, а нет… Какое моё дело?

— Брось. Тебе всегда и до всех есть дело.

Хикеракли равнодушно пожал плечами.

День склонился уж за полдень, а в два обещали на площади перед Городским советом поведать обо всех славных петербержских подвигах — торжественно, с помпами и конфеттями. Возле Академии по сему поводу творилось необычайное оживление: лектор Гербамотов — вот уж человек склада непубличного! — выбрался на самые ступени и там со студентами что-то горячечно обсуждал. Белые орхидеи, коими зарисованы были уже все углы вокруг, сегодня старательно подновили, расчистив по такому поводу снег. Золотых флагов не напаслись, так что обойтись решили жёлтыми.

Пиршество, истинное пиршество в городе водворилось.

Пиршество же лично Хикеракли драматически оборвалось, стоило ему только потянуть на себя кабацкую дверь. Он ещё на владельца сего славного заведения посмотреть не успел, как в голову ему вошла мысль довольно поганенькая.

В «Пёсьем-то дворе» до сих пор томился напоенный и пленённый граф Метелин.

Хикеракли уж подумал было развернуться, но кабатчик на него немедленно навострился, будто только того и ждал. Кабатчик «Пёсьего двора» по всем студентам звался просто Федюнием, а из внешнего, так сказать, облика отличался в первую очередь вислыми чёрными усами да широкой плешью. Вместе они придавали ему вид несказанного уныния — в противовес, значится, юной да горячей весёлости окрестных кварталов. По характеру, впрочем, Федюний тоскливостью особой похвалиться не мог. Человек он был молчаливый, но быстрый и с соображением.

— Вы-то мне и нужны, господин Хикеракли, — немедленно воззвал Федюний, маняще кивая за свою кабацкую стойку. — Извольте на пару слов, сделайте милость.

Драмин ухватился за одну из девок с полным пониманием ситуации, так что Хикеракли некуда оказалось выкручиваться. За стойку он прошествовал с неохотой, однако немедленно похлопал Федюния по плечу.

— Спокойно, Федюша, не серчай. Ведь спокойно? Не застрелилось там пока его сиятельство?

— Не застрелилось… — Федюний скрипнул в руках пивной кружкой с самым жутким видом. — Так он что, ещё и при оружии?

— Ежели не выкинул. Помнится, давал я ему револьверчик… — оценив бешенство во взоре кабатчика, Хикеракли поспешил его успокоить: — Да чего ты так расстраиваешься! Граф Метелин человек честный, а теперь ещё и смирный. Вырос, нагулялся. Он не стал бы ни за что в людей безвинных стрелять.

Федюний помолчал чуток, закусывая усом то, чего вслух говорить поостерёгся.

— Послушайте, господин… Хикеракли, — выговорил он наконец, — я таких услуг, как вы заказали, не предоставляю. Держать человека, как в тюрьме? У меня здесь всякое бывает — случаются и буйные клиенты, которых успокоить надо, и клиенты деликатные. Но ведь четыре дня вас ждём! Его кормить надо, поить надо, горшок ему выносить надо. Хвала лешему, удалось сойтись. А теперь вы говорите, что он при оружии всё это время сидел!

— Ну что тебе теперь, медаль личную отчеканить? — рявкнул Хикеракли. — Это была услуга политической важности. Или денег надо?

— За содержание вы заплатили. — Федюний отставил кружку и залез руками куда-то в недра стойки. — Просто заберите графа Метелина и не просите меня больше о таких услугах.

— Могу и попросить, — обиделся Хикеракли, — может и понадобиться.

— У вас свои камеры в казармах есть, — в стойке обнаружился куцый ворох бумажек. — А это вам от графа Метелина послания.

Послания были выведены со студенческой аккуратностью. Над каждой «б» и «д» вились прихотливые закорючки.

— Что ж ты мне их, подлец, не отправил?

— Куда, скажите на милость? В общежитие? Раньше вас обычно в «Пёсьем дворе» и искали. — Федюний вдруг взял плаксивый тон: — Разве вы мне отчитались, когда вас ждать? Захожу я с парой грузчиков наших, если понадобится успокоить, к графу Метелину. Он меня спрашивает: что происходит? Когда выпустят? Я ему — когда господин Хикеракли вернётся. А когда вернётся? Скоро, отвечаю. Так все эти дни и отвечаю — спасибо, он только письма решил писать, через окно не полез или в драку.

— Там каморка без окон, — напомнил Хикеракли, — и прекрати нытьё. Заберу я Сашку, заберу. А куда мне слать корреспонденцию, я тебе, остолопу, сообщаю: Братишкин переулок, дом одиннадцать. На лбу себе запиши.

В послания метелинские смотреть совершенно не хотелось — знал Хикеракли и так, что там увидит. Эту вот растерянность, сосредоточенные попытки понять, что стряслось, и немного страха. Да не такого страха, какого стоило бы, а страха самого себя. Вечно Метелин боялся, что он тут главный дурак, он не сообразил, он, может, из жизни как-то выпал или ещё чего. Нешто он и под залпы вражеские послания строчил, а не рвал, как говорится, когти всеми силами да неправдами? А ежели б снаряд в «Пёсий двор» прилетел, в самую его маковку, в каморку чердачную?

Дурак и есть. Немудрено, что Хикеракли о нём и вовсе забыл. Вот уж сколько — пять? — дней назад, значится, услышал все эти россказни про явление Резервной Армии, и тогда смекнул: негоже графу Метелину по улицам Петерберга бродить. Шинель на нём ненашенская, вести на языке — опасные; ежели сам чего не напортачит, так ему же кости пересчитают. Ещё и револьверчиком размахивал, про Твирина что-то бормотал.

Мог ведь и пристукнуть. Или Золотце мог бы — это уже, значится, позже. И кто б тогда команды в самый, как говорится, решительный момент раздавал? Ежели б Твирин холодненький лежал, а? Вот то-то и оно.

Нет, что Хикеракли Метелина запер — это он правильно, а Федюний простит. Запер — и бегом хэру Ройшу отчитался обо всём услышанном. Дальше, вестимо, были обсуждения, планы, взрывы, осада… вот Метелин из башки и вылетел. Не до метелиных в такие моменты.

Его сиятельство возлежало на койке, заткнутой в уголок крохотной скошенной комнатушки. Федюний не забыл выдать Хикеракли ключ, и, когда тот открыл дверь, из комнатушки препаршиво завоняло — не только нечистотами да немытым телом, но и перекисшим уже молоком. Видно, с момента залпов никто сюда зайти не решился. Оно и верно: прогрохотало знатно, арестант как пить дать с расспросами полезет, а чего ему ответишь?

При виде Хикеракли Метелин коротко, нервически подпрыгнул, но потом скривился и подниматься не стал. Ноги свои он на простыни закинул прямо в сапогах, а револьвер уж верно прятал под подушкой. Одна только шинель метелинская была аккуратно и даже трогательно подвешена на крючок возле двери.

Шинель, к слову, его сиятельство обстрогало знатно — обеденным ножом, не иначе. Обрезало погоны, отковыряло красные шевроны да канты, как уж сумело. Без знаков различия шинель превратилась в задрипанную кацавейку, но зато и не провоцировала желания сразу же засветить носителю в глаз, посчитав такового противником. Кое-где красные меты остались, но вопрос был изучен со всей солидностью, тут не поспоришь.

Сам же граф Метелин на Хикеракли смотрел насмешливо, а то и зло.

— Из твоего явления я заключаю, что Петерберг пока что всё-таки на месте, — чересчур громко проговорил он, позы по-прежнему не меняя. — А я уж было подумал, будто мой город сгинул.

— И ничего подобного, — упёр Хикеракли руки в боки, — вовсе даже наоборот, вооружённое столкновение выстоял и выдержал.

— Вот как, — тон у Метелина был непонятный, — радостно слышать.

Тоскливо в такой вот слепой каморке сидеть, где из друзей тебе — один только стол колченогий да тумбочка. Хикеракли наверняка знал: сунь его кто в такое заключение, он бы безо всякого револьвера назавтра же тут скандал учинил, вырваться попытаться. А Метелин ничего, стерпел. Верил, честный, что друг ему дурного не сделает.

— Да ты не серчай, — попросил Хикеракли, вступая в каморку целиком; экая она низкая, обычные люди всяко лбом бьются. — Я тебя здесь для твоей же безопасности запер. Или ты б в камере лучше сидел?

— Я б лучше помог Революционному Комитету не одним только пьяным разговором, — Метелин не двигался, только водил вслед за Хикеракли глазами. — Я ведь затем и дезертировал, чтобы мои знания как-то Петербергу пригодились. А ты меня запер.

— Да ведь выстояли же! Думаешь, мы сами…

— А если б не выстояли? — перебил Метелин, и в голосе его прозвенели все страхи этих дней взаперти да в безвестии. Оно конечно: ехал всех спасать, мчался, дезертировал, на личную гордость плюнул, а тебе тут — ни спасибо, ни привета, только горшок под койку. Но главное — главное в неизвестности, конечно. Сумел али не справился? Осадили, али поменялось что? Страшно.

— То померли бы все, Саша, померли да валялись! Однако же не померли. — Хикеракли махнул головой на дверь. — Ты вставай, чего разлёгся? Пойдём выпьем, там и Драмин ждёт…

— А куда мне спешить? — сумрачно поинтересовался Метелин, но потом всё же сел, извлёк револьвер из-под подушки и у револьвера же неловко поинтересовался: — Выстояли, значит?

— Выстояли? Нет, это я неправду сказал, обманул тебя. — Хикеракли ухмыльнулся мгновенно заиндевевшим скулам: — Нам и стоять не пришлось. Денёчка не прошло, а Резервная Армия уж сдалась.

Метелин устало выдохнул.

— Не издевайся, пожалуйста. Не хочешь объясняться — молчи.

— Вот и этому я не нравлюсь! — возопил Хикеракли, требуя поддержки воображаемых этой сцене свидетелей. — Где ты, Саш, издёвку нашёл? В нашей, как говорится, одарённости? Вот тебе моя клятва наисердечнейшая — сдалась Резервная Армия, по городу чуток постреляла да сдалась!

— Сдалась? — Метелин растянул губы в недоверчивой улыбке, а сам весь приподнялся. — Но как такое может быть?

— Это вопрос психологический и, если хочешь, философский. Тут с кондачка не ответишь — или, вернее, я не отвечу, потому как сам до конца уверенностью не поклянусь.

— Хикеракли, но у Резервной Армии же были все возможности… Время, ресурсы. Ситуация позволяла ей не спешить, принять любое решение трезво. И в таких условиях она — сдалась? Не пошла, к примеру, в глупую атаку, не проиграла, а сдалась?

— У Резервной Армии были все возможности, да не было умения воевать, — покачал головой Хикеракли. — Ну, бывало у тебя так по молодости с девицами? Вроде всё на месте, да и сам знаешь, что она согласная, организм работает как надо, и вообще нам, людям-то, природой это дело завещано! Однако же неловко почему-то, может и сбежать захотеться.

Заслышав про девиц, Метелин закатил глаза и пробурчал что-то в духе «всё у тебя к одному сводится».

— Не подумай, что у меня так бывало, — утешил его Хикеракли, — но я наслышан, да и вообще — не в девицах тут дело. Образ-то ясен? Мы ж ловко всё просчитали, психологию выверили. Сперва, значится, накрыть их пониманием того, как на настоящих войнах люди умирают — всякие, и плохие, и хорошие, и неважно уж. Потом… — он запнулся. — Потом там была специальная такая хитрость, чтобы их солдаты своих же людей убили. Не чтобы покалечить или подорвать — хе, подорвать… Да, как раз чтобы подорвать, но не их, а мораль ихнюю-с. Ну, понимаешь? Это ведь у нас давно тут расстрелы да кровь рекой, а они не воевали, они от перехода устали, они собирались тут под городом встать да с девками кутить. А мы им в руку сами ружьё тычем. Видишь, какое тут давление?

— Но есть же командование, — не понял Метелин, — там умные люди сидят. Это всё-таки армия. Неважно, какова мораль, когда есть приказ.

— У Охраны Петерберга тоже было командование. Эх, Саша, ты как будто в Академии не учился! У Империи разве не было командования? И где она теперь, Империя? Или, скажем, наш уважаемый глава господин Пржеславский нами разве не командовал? Мешало ль нам это на лекциях кутить, а в уголках драться?

— Одно дело — драться в уголках, — Метелин упрямо набычился, — а сдаться армии противника — совсем другое.

— А это уж твиринская импровизация. Почуял момент, прохиндей. Страх раскочегарил, а сам пальнул по врагам бескровно — понимаешь ты это? Сидят они в траншее, пукают в нас артиллерией, а им в ответ: братцы, да ведь это не мы злодеи, это ж вы злодеи! Вы людей убиваете, своих да чужих, а мы в Петерберге и вовсе мирные! Вот они и приняли покаяние. — Хикеракли призадумался. — Хотя, думаю, дело не в этом. Тавры на Южной Равнине перерезали всю Оборонительную Армию, слыхал? Нет? Да и ладно. Твирин Армии Резервной сказал, что их туда заместо вырезанных перебросить намереваются. Может, оно и правда, он же ходил на переговоры с резервным начальством. Может, враки импровизационные. А только сдаться Петербергу — оно приятнее, чем на настоящую войну с таврами отправляться.

Метелин ковырнул ногтём рукоять револьвера. И вот же занятная оказия: грязный, немытый, с волосами сальными — всё равно он теперь выглядел достойнее, чем когда при бриллиантовых запонках ходил. Спокойнее и честнее.

— По-прежнему не понимаю, — Метелин не поднимал глаз, — не понимаю, как такое возможно, и не понимаю, зачем ты меня…

— Сказано же — для безопасности! Вот бестолочь, — осерчал Хикеракли. — Ты пьяный был! Или мне тебя за ручку водить требовалось, пристраивать?

— Нет, — еле заметно качнул головой Метелин. — Нет, но я мог бы…

— Твирина пристрелить, — Хикеракли почему-то и слушать его не хотел. — Я уж понял, спасибо-пожалуйста. А ведь это Твирин самый главный бескровный залп дал, Твирин твой город спас. Поговорил с Резервной Армией так, что тамошние твои дружки живыми сдались, без лишних трат, тоже Твирин. Вот бы ты дураком вышел, ежели б я тебя тут не прикрыл!

Метелин молчал, понурившись, как нашкодивший сорванец или, скажем, щенок. И за что Хикеракли его сейчас ругает, душу ему напрочь выкручивает? Ведь видно же, что дурно ему — перетрясся тут за Петерберг, без окон запертый, а теперь и стыдно, и нервов уже нет никаких.

А у Хикеракли нервный завод, скажете, имеется? Он, может, за то Метелина ругает, что сам, поутру проснувшись, все кулаки себе сбитыми обнаружил — не костяшки, а синяки сплошь. Это потому, что вчера, когда ввалился в безымянные свои комнаты, обо что-то их стесал, господин самый умный. И выл в этих комнатах почище всяких метелиных, ослом выл, ибо нет никаких сил человеческих делать то, что люди порой друг с другом делают, нет же сил уснуть после такого, и не в грохоте залпов дело.

И не то чтоб Хикеракли было за себя теперь стыдно. Ежели ему и стыдиться, то Хляцкого да хэра Штерца, а что слышали люди за стенками какие неприличные взрослому человеку звуки — то чушь. Да только и тех двоих можно тоже не стыдиться. Какой им, мёртвым, прок?

Тут в другом, как говорится, нюанс. Вот рассмотрим, к примеру, Метелина. Переживает Метелин? Переживает. Устал от нервов, от обиды измаялся? А то. Трудно ли Хикеракли проявить к нему снисхождение?

Нет, ничуть не трудно, ни самую капельку. Только какая ж это тогда выходит дружба, когда один к другому всё время с пониманием, а тот ему в ответ — гулю? Это не дружба вовсе, а, если угодно, забота отеческая или роман невзаимный, как в дамских книжонках. Но сам-то, сам Хикеракли разве не человек? Или не полагается к нему вовсе никакого уважения?

Может, Хикеракли сегодня с утра потому такой весёлый был, что нужно от вытья во рту перебить послевкусие — а оно не перебивается, смердит, паскуда, почище метелинской комнатушки. И ничего ты с ним не поделаешь, никуда от него не денешься, и никто тебе не поможет, потому как это ты всем вокруг помощник, а о тебе подумать им и в голову не придёт. Дуться на это дело не с руки вовсе: нет такого закона, чтобы человек понимание да утешение самой своей природой заслуживал. Человек — тварь эгоистическая, это всякому известно.

Но ведь и Хикеракли же человек.

— И куда мне теперь идти? — тихо поинтересовался Метелин, так и не желая от револьверчика отлипнуть.

— А я почём знаю? Хоть на все четыре, хоть на восемь. Я тебе дверь отпер, ты свободный теперь человек.

— Да, но… — Метелин распрямил ноги, чуть не стукнувшись о косой потолок макушкой, и посмотрел на Хикеракли эдак — сверху, но как-то робко. — Что сейчас происходит в городе?

— Торжества да тирады, тирады да торжества, что и подобает опосля кровопролития. — Хикеракли загнул ссаженные пальцы. — Твирин, Гныщевич… ну и граф, конечно, речи перед Городским советом читают. О нашей победе, о дальнейших, как говорится, перспективах. Ежели тебе так интересно, отчего нам враги сдались, ты поспешай — вот и послушаешь.

— Твирин, Гныщевич и граф Набедренных, — Метелин усмехнулся с непонятной горечью, попялился на свой револьвер ещё немного и спросил: — А ты помнишь, о чём мы с тобой в последний раз разговаривали?

— О планах Резервной Армии.

— Не только. Мы ещё говорили о переменах и о цене этих перемен. Помнишь?

— Ну.

Метелин кивнул самому себе, будто в этом «ну» вся мудрость бытия и скрывалась. Сволок с крючка раздёрганную шинель — даже и идти далеко не пришлось, накинул её, бедную, на плечи. Запустил пальцы во взъерошенные, не по-аристократски теперь остриженные волосы.

— Просто… Говоришь, речи читают? Ты прав, сходить и послушать было бы любопытно, но я вот думаю… Может, мне лучше потерпеть немного, а под вечер — прямиком к Гныщевичу? В конце концов, если ты говоришь правду, город уже в безопасности, так что остальное не так и важно. А я… — Он с надеждой посмотрел на Хикеракли. — Как ты считаешь?

Хикеракли взгляд его выдержал, да в процессе того почуял, как рот сам собой кривится в непривычной формы усмешку.

— Никак не считаю. Мне-то что?

— Он, наверное, мне не будет рад, ему не до того… Не девицы ж мы юные, чтоб скучать и письма писать. Так ведь?

Ох, не так — или, может, так, но не потому, что «не до того». Вот была бы комбинация любопытная — посмотреть, как теперь Гныщевич с Метелиным встретятся, как непростую свою ситуацию прояснят! В одном углу ринга, значится, папашу застрелили, а в другом его всю жизнь ненавидели, а в третьем — завод ещё, камень треклятого преткновения… Да-а, долгий вышел бы разговор да увлекательный. И нужный.

Любопытная чрезвычайно комбинация, только вот Хикеракли почему-то это вовсе не было любопытно, и он снова пожал плечами с полным безразличием.

Метелин побарабанил пальцами по дверному косяку и кивнул:

— Тогда я лучше пойду на площадь.

Глава 70. Только совесть, только укор

Площадь улыбалась.

Гомонила, жестикулировала, расспрашивала, втолковывала, давала подзатыльники, вставала на цыпочки, отмахивалась, огрызалась, отдавливала ноги, здоровалась через головы, жаловалась, охала, блажила. Но сказать, будто она хмурилась и всхлипывала, было нельзя — хмурились и всхлипывали отдельные островки в человеческом озере, разлившемся перед зданием бывшего Городского совета.

А площадь всё же улыбалась.

Твирину чудилось: каждая улыбка тыкает его трудолюбивой иглой — туда, где и так уже истыкано до кровавого месива.

Вот сбоку в первом ряду берут на закорки ребёнка, и он тотчас распахивает рот, впитывая открывшийся вид. Один укол.

Вот запыхавшаяся цветочница с пузатой корзинкой, опустошённой влёт. Второй укол.

Вот по центру какие-то невидимые весельчаки вздумали подкидывать в воздух шапки. Сразу много мелких уколов.

Вот лучащиеся гордостью патрульные из Второй Охраны раздают во все стороны очередные листовки, от вида которых игла вонзается всё глубже.

Вот звенящий шпорами Гныщевич подводит к изнанке сцены нескольких медно-гулких тавров, отмеченных простыми белоснежными повязками, и по очереди указывает на собравшихся членов Революционного Комитета, наверняка сопровождая демонстрацию неким комментарием. Когда энергичная рука Гныщевича представляет им Твирина, тавры, поймав ответный взгляд, издалека кивают — неторопливо, внимательно, как-то по-своему церемонно. Выражают, получается, уважение и одобрение? Иголка беспокойно возится в проделанном отверстии, расковыривает его шатанием.

Вот приближается невесть откуда взявшийся Коленвал, поправляет пенсне и вынуждает Твирина к рукопожатию, сопровождая оное словами обстоятельной и продуманной благодарности за тот самый залп. Шутит что-то про развороченные подснежные динамики. Когда его отзывают к динамикам сегодняшним, привычно установленным подле сцены, ладонь Твирина ломит так, словно её не пожали, а обварили кипятком.

Вот по коридору, образованному из окон «Петербержской ресторации» и прямых спин в шинелях, спешно шагают припозднившиеся граф Набедренных и Веня. Смеются, переглядываются о своём, доброжелательно машут ближнему краю толпы. Тот разражается преждевременными аплодисментами и выкриками. Если даже эти аплодисменты загоняют Твирину иголки под ногти, как вытерпеть то, что начнётся с минуты на минуту?

Вот под конвоем, но без кандалов, наручников и хоть каких верёвочных пут появляется вражеский генерал — генерал-лейтенант? — ещё не старый, но седой. У конвоя его принимает здешний караул, а в конвое мелькают почти уже родные лица: вот, например, перечёркнутое по щеке живописным шрамом — Влас Дугов, один из тех, с кем Твирин давным-давно обыскивал особняк Копчевигов и утверждался в правах конфликтом с полковничьими чинами.

Один из тех, кого Твирин взял вчера сопровождением на переговоры по настоянию Хикеракли.

Рядом с Власом Дуговым ещё двое таких — вечный скептик Петюнич и Крапников, развесёлая ему антитеза, болтун, пьянь и любитель мурлыкать романсы. Это ведь его шинель рядового до сих пор давит Твирину на плечи непосильным ярмом.

Подарил за расправу над полковником Шкёвом, сам о том не подозревая, произвёл Тимофея Ивина в Твирина.

Звучит столь же пыльно, как рассказ лектора Гербамотова о допатриарших временах.

Освободившись от конвойных обязанностей, Влас Дугов, Петюнич и Крапников закурили, загоготали беззаботно. Вчера на переговорах они были другие — собранные, напружиненные, готовые без соли проглотить командование Резервной Армии и его охрану, сделай те хоть какое лишнее движение в сторону Твирина. Защищали со всем старанием, не зная, что на деле защищают не живот, но спину, повёрнутую к казармам. И Твирин все переговоры злился, ел себя поедом: зачем прислушался к Хикеракли? Зачем позволил защищать спину? Зачем не дался хэру Ройшу, Золотцу и прочим умникам, которые всяко лучше понимают, как всем нам жить и как подыхать?

А может, и не лучше — но если у умников достаёт сил взваливать на собственный горб такие решения, пусть бы умники и властвовали.

Зачем оставаться целым и невредимым, если раньше тебе тоже доставало сил, а теперь — нет?

И пожелай Твирин адресовать этот вопрос кому-нибудь, кроме себя самого, у него были бы все шансы услышать: да затем хотя бы, чтобы поперёк всех планов и партитур симфоний скомандовать бескровный, но убедительный залп по ногам!

Чтобы трепетали белые флаги, чтобы не свистели внутри кольца снаряды, чтобы улыбалась площадь.

Тьфу.

Чтобы было искушение вновь почувствовать себя правым, а то и героем.

Чтобы вновь поверить: тебя-то и не хватало — солдатам, казармам, а может, всему Петербергу.

Чтобы, подкошенные этой верой пополам с ружейным свинцом, падали в грязь и снег новые бароны копчевиги, полковники шкёвы, хэры штерцы, хляцкие и графы тепловодищевы. И чтобы за их падением приходили под петербержские стены новые резервные армии, которых не имеется у Четвёртого Патриархата, но когда это жизнь за подлянкой в карман лазила? Чего не имеется у Четвёртого Патриархата, то найдётся у Европейского Союзного правительства. У индокитайского императора. У латиноамериканских контрабандистов. Сказочного подземного народца старичков-корешков. Какая, в сущности, разница.

Петюнич обернулся на чей-то окрик и так заприметил Твирина. Толкнул в бок Власа Дугова, тот хотел было позвать Крапникова, но Крапников уже бросился вперёд, хлопая полами шинели, выданной взамен «утерянной».

— О! Командир! Не отвлекаем, командир? — возопил он и засверкал улыбкой.

Каждая улыбка колет иглой, убеждает в правоте и геройстве, взывает к новым баронам копчевигам и графам тепловодищевым.

— Ну что ты цепляешься репьём, не видишь — начало скоро? — подоспел Петюнич, одернул Крапникова и сам заулыбался Твирину: — Здравия желаем!

— А я на одно словечко только, — отмахнулся Крапников, да до того молодецки, что с руки его соскользнула в снег сверкающая безделушка. Перстень, наверное, размером великоватый. Трофейный.

Трофейный перстень подобрал Влас Дугов, покачал головой:

— Крапников, ты про стыд где-нибудь, окромя романсов, слыхал? Разбрасывается тут нечестно нажитым добром.

— Отчего ж нечестно? Да и потом: разве мы с командиром не на почве такого вот добра познакомились? У Копчевигов-то.

— Твоя правда, — разрешил ненужный спор Твирин.

Крапников заулыбался шире прежнего.

— Видали, командир, тот перстенёк? Ладно бы полковничий, так нет — у капитанишки всего реквизировал! На широкую ногу живёт Резервная Армия, ох на широкую. Несладко им теперича с господскими привычками да в наших казармах.

— В плену вообще несладко, — заметил Влас Дугов.

— Скажешь тоже. Да если б даже мы их не в камеры сельдью в бочку, а заместо себя по баракам расселили, думаешь, было б им в нашей шкуре тёпленько?

— Разъелись они в своей Столице, — постановил Петюнич. — И ладно бы перстеньки, это дело личное, но я как глянул ночью поближе на палатки ихние, на ружья да артиллерию — так и сел. Какие-то мы сиротинушки прямо. Вот у пушек ихних и лафеты-то вертлявей и легче, и тормоза дульные новёхонькие, колошматит отдачей совсем маленечко… С такими пушками они бы нас маслом по хлебу намазали и ничуть не употели! Без вашего-то, командир, вмешательства, — вдруг добавил он.

— Брось, — буркнул Твирин. — Петерберг к бою был готов, а что у нас вооружение постарше, то в выгодной позиции не так и важно.

— Зря отпираетесь, — Влас Дугов прицельно швырнул докуренную папиросу далеко под сцену, — они б нам полгорода пообстреляли, не залепи вы им так лихо ответный из всех орудий.

— А говорили, говорили-то как! — навострил иглу на самое больное Крапников. — У меня приказ был, а я всё равно уши развесил. Так гордился, что часом раньше на переговорах с вами был, вроде как сам отношение имею.

— Вся без исключения Охрана Петерберга имеет прямейшее отношение к капитуляции противника, — восторги эти Твирину были страшней пыточных инструментов.

Не понимают они, что ли, в памяти не держат, кто персонально ответственен за то, что пушки — с лафетами вертлявей и легче, с дульными тормозами новее — под нашими стенами очутились?

— Нет, командир, не обманете. Это вы их капитулировали. В одиночку! Мы бы тут без вас уже покойничками лежали, руинами сверху припечатанные, — с этими словами Крапников ринулся выражать свои чувства в объятиях.

Мог себе позволить — Твирин, слава лешему, не генерал. За то и любим, что с ним можно по-свойски. И даже это сейчас обернулось против него — любовь, причитающуюся генералу, он бы со скрипом перенёс, но от той прямой да искренней, дурашливой и неподцензурной, что досталась ему, хотелось рухнуть замертво.

Да не верьте же вы, да раскройте же вы глаза, плюньте, наконец, в рожу!

Объятия Крапникова принесли с собой укол в бок — не метафорический, настоящий, а потому довольно слабенький.

Твирин, сообразив, что уколу причина, едва не захохотал в истерике.

Вот же ты, иголочка, совесть без устали терзающая! Никакая ты не иголочка, гвоздь ты. Проклятый гнутый гвоздь, которым Хикеракли замок кабинета вчера вскрывал, чтобы наедине уму-разуму Твирина учить, душу ему вырывать и колени между делом подкашивать.

Когда Твирин вернулся с бессмысленных переговоров (предложить сдаться, получить оторопелый отказ и обвинение в безумии, предложить снова — и так раз сорок), он от начинённых динамитом делегатов скрылся в кабинете, всерьёз раздумывая таки впервые в жизни напиться. И нашёл на полу тот гвоздь, Хикеракли в сердцах отброшенный.

Подобрал, сунул воровато во внутренний карман.

Сам не понял — на счастье или чтобы повздыхать потом. И то и другое, наверное.

А оказалось, лучше всего гвоздь приспособлен совесть ковырять. Можно было сразу догадаться: чего ещё от Хикеракли ждать? Счастья? Поводов повздыхать? Ах если бы.

Только совесть, только укор.

Обидно, леший.

— Так-так-так, заканчивайте с поздравлениями! Dépêchez-vous! — подлетел разгорячённый Гныщевич. — Вы не жадничайте, Охрана Петерберга, Твирин у нас общего пользования, горожанам он тоже требуется. Первым номером в нашем концерте идёт, так что уж пропустите к сцене, au galop!

Крапников шутливо расшаркался и вступил было с Гныщевичем в столь же шутливую перепалку, но, получив пинка от Петюнича, всё же ретировался. Улыбнувшись ещё разок на прощание.

Сколько же их сейчас будет, этих улыбок.

— Не выспался, le héros du jour? Ну-ка сотри это мрачное выражение, чай не похороны. Ничего-ничего, выйдешь к публике, она тебя с ног до головы зааплодирует, расцветёшь как миленький.

На сцену с двух сторон вели широкие деревянные ступени, где уже расположились граф Набедренных и Веня, Коленвал, Плеть и некий тавр в годах с косым глазом. Вроде как и на виду, чтобы публика вдоволь насмотрелась, но и не мешая тому, кто у микрофона стоять будет.

— Гныщевич, вот честно: нет мне в том никакого удовольствия. Лучше бы в казармах остался, там по случаю торжеств из всего Временного Расстрельного Комитета один Мальвин.

— Опасаешься, что пленные устроят нам l'excès? Разумно. Но и другое разумно тоже: народ жаждет видеть человека, который приказал Резервной Армии сдаться — и она сдалась. Слухи-то впереди тебя бегут. — Гныщевич остановился, придирчиво Твирина оглядел, скривился, но плюнул. — Тебе ли не знать, как важно отвечать народным чаяньям? Скажи им хоть что-нибудь, а там уж мы подхватим: граф сегодня обещался поведать, как дальше жить, когда мы свою свободу уже наверняка от поползновений защитили. Всё, allez, — подпихнул он Твирина к лестнице.

И площадь по-прежнему улыбалась.

И аплодировала, как пророчил Гныщевич, и выкрикивала что-то.

Твирин предпочёл бы ослепнуть и оглохнуть.

Если бы не он, Петерберг не скалился бы щербатыми зубами наполовину обвалившихся стен. И можно твердить себе, что тех стен не так и много, но ведь они есть.

И трупы есть, и раненые есть, и ущерб имуществу — для кого-то, быть может, равносильный гибели, мало ли бедняков.

А площадь знай себе улыбается.

— Граждане Петерберга, — сказал микрофону Твирин, дождавшись, когда выкрики и аплодисменты поутихнут, — Охрана Петерберга несёт свою службу ради вашего спокойствия. Несла, несёт и будет нести и впредь. Всё, что кажется вам сегодня подвигом, — это просто исполнение долга перед вами, граждане Петерберга. Здесь не о чем говорить. Почтим молчанием жертв, расплатившихся за наши ошибки при исполнении долга, — он резким движением склонил голову. Занозистые доски сцены не умеют улыбаться.

Досчитав примерно до сорока, Твирин развернулся на каблуках и зашагал ко второй лестнице, на которой не толпилась очередь ораторов.

Гныщевич просил «сказать хоть что-нибудь»? Четырёх с половиной фраз более чем достаточно.

Гнутый гвоздь и без того вошёл в совесть по самую шляпку.

— Командир! — негромко позвал вездесущий Крапников, стоило Твирину спуститься. — Командир, там гонец из Восточной части, кого-нибудь из Расстрельного Комитета просит. — И прибавил совсем шёпотом, чтобы не посеять ненароком панику среди случайных свидетелей: — Несколько пленных взяли кого-то в заложники и требуют лошадей. И чего тогда сдавались?

Твирин кивнул и проследовал за Крапниковым прочь от сцены.

Вот и сыскалась отговорка не слушать «как дальше жить, когда мы свою свободу уже наверняка от поползновений защитили».

Ближе надо жить, ближе.

А то и вовсе не надо.

Гонец из Восточной части ждал у заднего края оцепления, куда посторонних не допускали, — тоже берёг нервы простых людей. Вроде бы и верное решение, но сейчас Твирин слишком остро чуял, как от любого верного решения неизбежно несёт враньём. Забивать этот аромат можно парфюмом кабинетных политиков от аристократии, а можно порохом казарм, но, как ни старайся, окончательно дух вранья не вытравишь.

— Разрешите доложить? — поозирался гонец. — Пленными захвачен генерал Каменнопольский. Угрожают расправиться с ним его же личным оружием, если мы их не отпустим, снабдив лошадьми и припасами.

— Сколько их? — в первую очередь осведомился Твирин.

— Точное число неизвестно, лошадей требуют дюжину и ещё одну на генерала, чтобы отпустить его уже подле леса. Захват произошёл в лазарете — способных к передвижению за пределами города там немного.

— Врачи?

— Было двое наших врачей и двое же из Резервной Армии, у них разрешение, подписанное господином Плетью. В захвате участия не принимали, наоборот, пытались уговорить не усложнять положение. На данный момент все выпущены.

— Ясно.

— Прикажете дожидаться господина Плети или господина Гныщевича?

— Господин Плеть и господин Гныщевич нужнее здесь. Сопроводи меня к тому лазарету. — Твирин обратился маячившему около Крапникову: — Господина Плеть и господина Гныщевича проинформируешь ты, но не усердствуй слишком — пусть сначала отчитают речи. Я разберусь сам.

У Крапникова на лбу было написано, что он пристрастился за вчерашний день сопровождать Твирина, но возразить вслух дурости не хватило.

Уходил Твирин, разумеется, не через переполненную и улыбающуюся площадь, а за здание Городского совета. Когда он заворачивал, с толпой говорил Коленвал, всё такой же обстоятельный и продуманный, как и полчаса назад. И это было правильно: Коленвал не марал рук, от Коленвала не несёт враньём, Коленвал начал с того, что пришпилил первую же листовку на дверь собственного дома и поплатился за это. И продолжил соответственно — избрал будничную, но нужную работу с биржей труда, исполнял её, не лез в герои, пострадал при взрыве Алмазов, да и во вчерашнем действе участвовал с самой приглядной стороны.

Если бы вся подноготная Коленвала вдруг стала известна улыбающейся площади, вряд ли та сыскала бы причину плюнуть ему в рожу.

Только такие люди и должны выходить к микрофону, в прочих же лучше бы ударяла молния.

Впрочем, от молнии не ровён час возгордишься — так что хватит и коротнувшей проводки. Всяко же система с динамиками устроена не слишком безопасно, у купцов Ивиных однажды из-за небрежной изоляции погорел целый склад товаров для европейской продажи, с тех пор всех воспитанников особенно яро третировали электрической грамотой.

Воспоминание это будто обладало заклинательной силой: стоило допустить в мысли купцов Ивиных, как из-за угла вынырнул один из них, Падон Вратович. Вопреки грузному своему сложению, семенил он с обыкновенной бодростью, так что Добрын, воспитанник на год старше самого Твирина, успел запыхаться, поскольку волок за Падоном Вратовичем некие тюки.

Твирина такая картина совершенно зачаровала. Вот он, главный страх Тимофея Ивина — на следующий день после артиллерийского грохота и на площадь-то не пускают, на героев поглазеть. Нет уж, подхватывай тюки да отправляйся по назначенному тебе маршруту.

Что Тимофей Ивин знал о страхах.

Взглядами они с Падоном Вратовичем повстречались, но Твирин так и не понял, был ли он узнан. Что-то гадкое, склизкое мазнуло по душевным потрохам — словно нечаянно схватил жабу.

Выстрел в живот, выстрел в спину, испепеляющая на месте молния, да даже проводка ненадёжная — ишь размечтался, сопляк! Хочешь расплатиться с совестью по счетам — возвращайся-ка в дом Ивиных.

Будешь наказанный сидеть под замком и переписывать ровным почерком конторские книги, большего тебе не доверят.

А так как замок этот тоже не из тех, которые в лёгкую отпираются гвоздём, не придёт к тебе Хикеракли рассказывать, почему именно ты опять неправ. Можно и дальше фантазию развить: он к тебе придёт, когда тебя уже женят и по такому поводу замок ослабят, — поминать былое, занимать деньги и беззастенчиво лапать твою жену. Вот тогда ты не коленями дрожать будешь, а губы кусать последним дураком, революция не революция.

Умереть — дело быстрое, рвёшься себя наказать — живи, да не просто как пойдёт, а чтобы тошно было всякий день.

— Сколько солдат вам позвать? — спросил вышагивавший рядом гонец, и Твирину понадобилась некоторая пауза, чтобы возвратиться из западни дома, жены и наверняка какой-нибудь тоскливой лавки к тянущимся по левую руку казармам.

И ведь скажешь «ни одного» — не посмеют ослушаться, дадут свободу опять собой рискнуть.

— Ни одного! — встрял постовой, с которым Твирин как раз поравнялся. — Господин Мальвин уже решил вопрос, только-только ворота конюшенные для генерала Каменнопольского обратно открывали, — вид у постового был хмурый.

— Выполнены, значит, требования? — Твирин всмотрелся в него внимательней.

— Так точно, — едва не сплюнул постовой.

Ненужный более, преданный забвению камертон внутри всё же звякнул, указав на фальшивую ноту. Не запретишь же ему звякать.

— Думаешь, не стоило выполнять? — против воли спросил Твирин, не справившись с привычкой слушать что камертон, что солдат.

— Командованию видней.

— Да будет тебе. Уж мне-то можешь говорить как есть, — настоял Твирин и сам себе не поверил. То, что раньше шло от сердца, обратилось выученным навыком.

Какой смысл интересоваться мнением солдат, когда только и грезишь, как бы от них сбежать попроворней — не то в могилу, не то вовсе под замок к воспитателям?

— Ну ежели прямо, — нахмурился пуще прежнего постовой, — никуда это не годится. Будем по первому щелбану ворота распахивать, так с нас последние портки снимут.

— Дык с генералом-то Каменнопольским как прикажешь тогда? — недоумённо воззрился на него гонец.

— Генерал наш сам себе молодчага! Я так думаю: сам влез, сам не сдюжил — пусть бы огрёб. Он тут когда командовал, стал бы за тебя или меня переговоры переговаривать? Плюнул бы и растёр, ну. Вот за вас, — обернулся постовой к Твирину, — я бы лошадей не жалел, вы нашего брата сколько раз перед прежними командирами отстаивали! За Плеть вот тоже — хороший человек, хоть и тавр. А за генерала Каменнопольского хромого козла бы не дал, ежели б меня спросили.

— Как его угораздило-то? — хмыкнул Твирин, чтобы только не звучало больше никаких признаний в любви.

— Ну так Плеть за лазарет нашинский радел весь, всё там толково обустроил, генералу наказал в своё отсутствие следить, чтоб всего им хватало, а генералу вожжа в подхвостье вцепилась, брякнуло ему самолично сунуться. Тоже захотел — ну, чтоб его по-хорошему запомнили. Один пошёл, рассудил, раз лазарет, можно и одному. Ну а там, в лазарете-то, не все добровольные — кто-то беспамятный был, когда сдавались, а утречком прочухался. Тот, который у них заводила, он жёсткий парень, бывший капитан, в рядового разжалованный. Вроде даже местный — доктор обмолвился, он его про наших графьёв Метелиных спрашивал. Так вот, этого заводилу как раз нашим предупредительным залпом откинуло, головой шмякнулся, не соображал ни лешего, а сегодня бунт поднял, свинья неблагодарная. Могли бы, между прочим, и добить, а не в лазарете повязки менять!

Андрея Твирин нашёл в кабинете генерала Каменнопольского.

— Выпьете с нами, господин Твирин? За свободу и наилучшие выходы из непростых ситуаций, — не без нервического вихляния в голосе явил гостеприимство тот и ухватился за коньяк с французскими ярлычками.

Андрей тоже улыбнулся, но в отличие от генерала спокойно и явственно самодовольно.

— Нет, — отрезал Твирин. — Поскольку не считаю избранный выход наилучшим. Мне нужно переговорить с господином Мальвиным с глазу на глаз, так что выйдите вон. Вон, я сказал.

Генерал Каменнопольский захватал ртом воздух, но дверь собственного кабинета послушно запер снаружи.

Настроившийся похваляться Андрей был теперь растерян — сторонний зритель того бы не разгадал, ибо в лице Андрей не менялся вовсе, однако Твирин знал, что растерянность его надобно искать не на лице, а в ногах. Андрей, обнаруживший, что разучил не тот урок, который был задан, обыкновенно чуть нелепо прихлопывал ботинком, будто отмерял одному ему ведомый ритм.

Эта манера из детства едва не согнула Твирина пополам — сейчас бы не об отпущенных пленных собачиться, а спросить, как про задачку по математике, которую страшно взрослый (целых два года разницы!) Андрей всяко сможет решить: как идти из пункта А в пункт Б с неподъёмным грузом своих проклятущих свершений?

— Господин Мальвин, как вам вообще пришло в голову обменивать генерала Каменнопольского на нашу репутацию?

— Постойте, — сдвинул брови Андрей. — Вы сами ратовали за благородство в отношении пленных. Вы дали бескровный залп, вы приказали применять минимум физических воздействий к сдающимся, вы поддержали Плеть в намерении организовать полноценные лазареты во всех частях, тогда как я сам не тратил бы на раненых столько ресурсов. И вы пеняете мне на то, что я выпустил людей, белый флаг не поднимавших по причине бессознательного состояния? Господин Твирин, я вас не понимаю.

С первой же встречи на территории казарм Андрей ничем не выдавал близости их знакомства и, даже когда никто не слышал, обращался строго «господин Твирин» и на «вы». Столь же благоразумно, как и весь остальной Революционный Комитет, но всему остальному Революционному Комитету было не в пример проще — они представлены-то были только в сентябре.

Один Хикеракли, леший его, плевал на благоразумие и оставался с «Тимкой».

А с Твириным остаться не пожелал — отверг же предложение вступить во Временный Расстрельный Комитет.

Страшно взрослого (целых два года разницы!) Андрея, наверно, можно спросить и об этой задачке: как идти из пункта А в пункт Б, то и дело засматриваясь на пункт В, где примерещилось нечто неназываемое, смутное, стыдное и, главное, беспощадно одностороннее?

— Господин Мальвин, не понимаете — вот и не беритесь разбираться с тем, в чём не понимаете. Вы могли бы и потянуть время до моего появления.

— Во-первых, Восточная часть находится в юрисдикции господина Плети, — сухо заметил Андрей. — Во-вторых, я мог потянуть время, но не захотел. Всё чрезвычайно счастливо сложилось: разумеется, бунтовщики требовали, чтобы Охрана Петерберга не преследовала их, а ко мне как раз зашли несколько человек из новоявленной таврской дружины, утрясти ряд практических вопросов. И я, прежде чем отправиться в лазарет, попросил их немедленно выехать к лесу и там поприветствовать беглецов. И генерал Каменнопольский жив, и Охрана Петерберга своё слово сдержала, и таврскую лояльность не мешает проверить. Что вас не устраивает?

Или вот ещё задачка: зачем вообще идти из пункта А в пункт Б, если это так тяжело, если от этого одни кошмары и холодный пот по пробуждении — и если там, в туманном пункте Б, справятся и без Твирина? По-своему справятся, своими методами, коих он не разделяет, но ведь справятся.

— Вас волнует таврская лояльность, господин Мальвин? А лояльность Охраны Петерберга — это, полагаете, аксиома? За зимой следует весна, солдаты Охраны Петерберга лояльны Временному Расстрельному Комитету? Спешу вас огорчить: непопулярные решения подрывают наш авторитет.

— Я полагаю, господин Твирин, что эпоха популярных решений не может длиться вечно, но должна однажды смениться эпохой решений здравых. А авторитет — это всего-навсего скопленный капитал. Если не использовать его, на кой он нужен? — Твирину почудилось, что во взгляде Андрея промелькнуло подобие жалости.

Опустившись в кресло генерала Каменнопольского, Твирин вдруг осознал, что нет у него сил спорить.

Последняя задачка: а есть ли он, этот пункт Б, в который мы будто бы идём?

— Брякнув про «авторитет» и «популярные решения», господин Мальвин, я был неправ. Я попытался изъясняться с вами на доступном вам языке — и получил закономерный ответ. Вас действительно интересует авторитет. Как инструмент влияния, достижения каких-то целей. А у меня, господин Мальвин, была одна-единственная цель. Не стану произносить громких слов, вам они будут смешны, поэтому выражусь скупо и по сути: я хотел лучшей участи для Охраны Петерберга. Лучшей, чем была у неё до того, как всё это началось. Я ненароком подобрал эту цель в особняке Копчевигов, пока солдаты подбирали хрустальные пепельницы — просто увидел своими глазами, как бестолочь-полковник поднимает на солдат лошадиный хлыст. Меня впечатлило. И всё, что кажется вам «популярными решениями», на деле лишь абсолютно искреннее стремление отвести лошадиный хлыст. У графа Тепловодищева такого хлыста при себе не было, но он и без хлыста справлялся.

— Вы, вероятно, удивитесь, но в общих чертах мне всё это очевидно, — навис скалой Андрей. — Как и то, что безоглядное стремление отвести хлыст привело под наши стены Резервную Армию. Давайте начистоту: повстречавшись с такими последствиями, доверять вашим инстинктам и впредь затруднительно, хоть нужда в лояльности Охраны Петерберга никуда не пропадала.

Андрей не произнёс «пропала нужда в вас», но минутой раньше сказал о том в выражениях куда более жестокосердных.

Эпоха популярных решений не может длиться вечно.

Твирин только теперь признался себе, что несмело кружил вокруг этой мысли все последние дни.

И хоть Твирина вряд ли можно было назвать таким уж удачливым человеком, в одном ему всё же повезло: его эпохе пришёл конец именно тогда, когда он и сам потерял веру в свою правоту.

Глава 71. Старый друг лучше

Гныщевича вряд ли можно было назвать таким уж смешливым человеком, но при взгляде на Коленвала его всегда разбирало. Ну parole d’homme! Что-то в Коленвале имелось уморительное: не то сочетание предельной серьёзности с определённой неудачливостью, не то горделивость его подслеповатой (а теперь и глуховатой) осанки. При этом был Коленвал человеком состоявшимся и вполне успешным, так что ирония в его адрес не казалась даже избиением лежачего.

Вот и теперь — он явился на площадь, в последнюю минуту заявив, что требует высказывания от лица простых людей и персонала, comme on dit, технического. И вечно он требует! По уму Гныщевича это должно было заедать, но на деле он только смеялся. Ну требует и требует. Почему б не дать.

Тем более что организацию торжества все сверяли именно с Гныщевичем. Твирину было плевать — он и с трибуны прочитал un discours pathétique о жертвах и почтении, а после убежал (наверное, опять в лихорадку и экзальтацию). Кружок отличников будто бы нарочито не только отказывался от любого публичного участия в праздновании, но и не прикасался к его подготовке. Вряд ли они считали себя выше этого и недооценивали значимость публичных выступлений — скорее просто полагали других более сведущими в подобном деле. Среди зрителей Гныщевич разглядел мальчика Приблева и За’Бэя, явившихся, но не желавших ни на трибуну подняться, ни за неё проскользнуть. Хикеракли с Драминым сегодня не существовало в природе.

— …природу можно обманывать разными способами, и взлелеянный европейской осторожностью Пакт о неагрессии далеко не единственный из них, — вещал с трибуны граф. — Всякий запрет, всякий тезис, начинающийся с аскетического «не», уже несёт в себе потенцию собственного разрушения, поскольку сковывает естественные энергии. Помещённые в зону повышенного давления, энергии эти рано или поздно достигают точки наивысшего напряжения и взрывают свою темницу изнутри, щедро сея все те разрушения, от которых якобы оберегал нас запрет. Впрочем, к чему слова, когда вчерашние импульсивные действия Резервной Армии столь ярко продемонстрировали нам реальную стоимость запретов?

До графа был Коленвал, и был он многословен, но на удивление убедителен — потому, наверное, что выглядел на трибуне человеком, попавшим туда будто против своей воли. Плеть, как обычно, высказался с таврской ёмкостью. Потом выступал сам Гныщевич, выступал долго и с любовью. Идея добровольной национальной дружины горожанам не особо понравилась, но они были изрядно увлечены собственным празднеством. Даже цветов натащили!

Это ерунда; главное — что идея дружины нравилась самому Гныщевичу. А нравилась она ему всё больше и больше, надо признать. Не потому даже, что являлась выходом из конкретной ситуации — если не помрём, о Южной Равнине забудется. Но положение общины в Петерберге все эти годы было ненормальным, très anormal. Не то закрытая, не то открытая; не то живущая по своим законам, не то по петербержским; не то в самом деле прячущая собственные тайные обычаи, не то объединённая случайностью и неприятием со стороны росов. Неудивительно, что общину обходили стороной!

Белой повязкой, конечно, разницу мировоззрений не залатаешь, Гныщевич это понимал. Но решение его было верным. Перспективным. В кабаре у Базиля Жаковича стоял биллиард, всегда казавшийся Гныщевичу дурнейшей забавой (бить палками по шарам?). Но, наверное, такую именно радость испытывали те, кому удавалось попасть в лузу. И слышали негромкий деревянный стук.

— …нас уверяют, будто у человеческого общества всего два пути: дикий, жестокий, омерзительный — и тот, на который нас наставляют Европы. Но это ведь ложная дихотомия! Если нечто ещё не изобретено, это не означает, что его нет и не может быть. Вооружённые столкновения тоже будто бы выигрывают огневой мощью, численным превосходством, выгодностью изначальных позиций. Когда речь заходит о так называемом «тактическом гении», подразумевается именно умелое обращение с вышеозначенными данностями. Но подлинный гений данностями не ограничен, подлинный гений привносит в ситуацию то, что не было в ней заложено, и таким образом превозмогает природную, логическую неизбежность.

А теперь свои прекрасные речи читал граф, умудрившийся вытащить на трибуну Веню. Зачем Веню? К чему тут Веня? Помимо очередного подтверждения эксцентризма графа он ничему не служил. С другой стороны, в такой картинке имелось нечто правильное: граф, один из богатейших и сиятельнейших людей Петерберга, и оскопист — вот уж падший из падших. Ведь смысл революции именно в этом и заключался. В том, чтобы смешать карты. Ведь хорошо, когда люди подбираются не по сословию, а по умениям! Très bien.

Теперь, когда поиски беглых батальонов и прочих вражеских партизан развернулись по полной, можно будет съездить на завод. Имеется и благой предлог, и настоящий повод — давненько Гныщевич не проверял, как там «Метели» да грузовые авто. А от производства своего он бы не отказался ни ради революции, ни ради возрождения Империи и воскрешения Йыхи Йихина собственной персоной.

Но вообще-то хотелось просто съездить — погладить станки, посидеть в старом кабинете. Это За’Бэй, видать, зерно ностальгии в душу заронил. Теперь, когда мы победили, можно позволить себе обычный выходной.

Думая эти светлые мысли, Гныщевич лениво скользил взглядом по толпе, как если бы перебирал людей пальцами. Дети, букеты, белые шарфы и банты. Повязки для таврской дружины были выбраны верно: под шумок революции сложно воспротивиться даже такому решению. Белые шарфы, белые банты, белые орхидеи, белый снег, белые повязки. Мы живём в годину перемен. Граф предпочитал белое, и на Вене была светлая шуба.

Гныщевич с графом вряд ли сумели бы стать друзьями — даже сейчас, когда сословия потеряли своё значение. Слишком много различий. Но граф умудрялся оставаться одновременно блистательным и беспомощным, и не печься о нём, хоть бы и мысленно, было трудно. Он рассыпал улыбки с щедростью опытного зазывалы и нёс какую-то заумь, из которой Гныщевич не понимал и двух слов. Площадь тоже не понимала.

Однако же внимала.

О magnétisme personnel!

Веня снял наконец-то ошейник, мимоходом отметил Гныщевич. Видно, приелся-таки ему старый эпатаж, пришлось искать новый. Нет ли у него под шубой бомбы? Это было бы вполне в Венином духе. Да и технология отработана!

Нет, нету. Гныщевич никого не досматривал, но знал это наверняка.

— Граждане Петерберга! Граждане свободного Петерберга! Вчера вы были свидетелями и участниками того, как прошлое поднимает белый флаг, столкнувшись лицом к лицу с будущим. Будущее всегда выигрывает, поскольку оно свободно — от прежних запретов, от оков, от законов, которые определяют миропорядок прошлого. Эту свободу принято считать разрушительной, но и истинное созидание немыслимо без того, чтобы преступить — а значит, разрушить — границы. То, что было потеряно в борьбе будущего с прошлым, не стоит наших сожалений, ведь на его месте расцветут новые, доселе невиданные цветы. Разобравшись с единственным возражением, которое мог выставить нам Четвёртый Патриархат, мы наконец можем приступить к осуществлению самых наших смелых фантазий в областях социального, экономического и технологического прогресса. Уже завтра наших жизней коснётся первое дыхание изменений — пока что бытовых, а дальнейшее…

Дальнейшее случилось так быстро, что разум Гныщевича с трудом угнался за этой скоростью.

На площади что-то шевельнулось. Площадь вся шевелилась, гомонила и кишела, но в неожиданном новом движении имелось нечто особенное — по-воровски поспешное. Гныщевич почти уже обернулся, но в тот же момент Веня вдруг как-то неловко шагнул вправо, толкая графа. Граф сбился на полуслове и недоумённо нахмурился. Веня же резко запрокинул голову, и его меховая шапка упала на трибуну.

Peut-être, это всё выглядело совершенно иначе — не так скупо, как увидел Гныщевич, не так по-бытовому. Лишь когда Веня, болезненно искривив пальцы, принялся падать на спину, Гныщевич понял, что секундой раньше слышал выстрел.

Повисла тишина, и в этой тишине глаза и рот графа медленно округлились, превратившись в ровные буквы «о».

Ноги Гныщевича сорвались с места раньше, чем он позволил себе первую мысль. Мысль эта оказалась полна иронии: на трибуне постояли сегодня неприятный тип Коленвал, тавр Плеть, сам Гныщевич (тот ещё coq du village); получасом раньше тут был одиозный Твирин.

Кому в такой компании могло прийти в голову выстрелить в графа? В графа!

Над толпой разнёсся визг, и в людской куче, охнув, разверзлась другая круглая «о» — дыра, в центре которой человек не спешил опускать револьвер.

— Душа моя?.. — тихо позвал граф, и это было совершенно невыносимо.

Плети не потребовалось приказов — он уверенно подступил к Вене. Плеть имел представление о том, как оказывать первую помощь, но это было очевидно излишне. Под живописно разметавшимися тёмными волосами доски уже начали промокать красным. Пуля прошла точно в глаз, почти не повредив лицо. В тот глаз, что Веня так кокетливо скрывал за чёлкой.

Проще будет хоронить, мысленно хмыкнул Гныщевич.

— Спокойно, — сказал он вслух, — нет никаких причин для паники. Охрана Петерберга, взять террориста.

Он сам плохо понимал, как успел оказаться у микрофона, но голос его произвёл должный эффект: замершие во всеобщем оцепенении солдаты сорвались с мест, а толпа захлебнулась воплем, и те, кто боялся шевельнуться, ринулись с площади прочь. Люди, оказавшиеся к террористу вплотную, истерически пытались отскочить и натыкались на других, бестолково падая на землю. Террорист же по-прежнему не опускал руки и не сводил с трибуны глаз.

— Господа, что происходит? — с бессмысленной вежливостью потянулся к рукаву Гныщевича граф. Гныщевич не видел, но буквально-таки чувствовал телом, как присевший у него за спиной на корточки Плеть прижимает Веню к доскам, чтобы спрятать от сторонних глаз уродливую агонию.

— Граф, вам лучше уйти, — вполголоса попросил Плеть.

Террорист был непривычно острижен и небрит, но не узнать его у Гныщевича бы не вышло. Он смотрел в светло-серые глаза графа Метелина и в чёрное, чёрное, noire дуло его револьвера, всё ещё направленное на трибуну.

Истерично мечущаяся толпа не позволяла солдатам добраться до стрелявшего.

Откуда Метелин взялся в Петерберге? Откуда он взял револьвер?

— Как я уже сказал, — твёрдо повторил Гныщевич, — причин для паники нет. Этот человек никому более не причинит вреда. Мне известно имя террориста — это граф Александр Метелин-младший, солдат Резервной Армии, сосланный туда за нарушение Пакта о неагрессии. Очевидно, он вернулся в Петерберг, чтобы шпионить и действовать в интересах противника. Взять его!

Наверное, «младший» был всё же перегибом. Лицо Метелина исказилось искренним ужасом, и чёрное-чёрное дуло его револьвера пошло ходуном. Добровольная таврская дружина расценила последний безадресный приказ как обращённый и к ним тоже. Тавры пробивались через росскую толпу куда успешнее обычных солдат. Тавры знали, что такое дисциплина, да и шарахались от них столь же охотно, как от самого террориста.

Хорошо, что Гныщевич оказался у микрофона. Других тавры бы не послушались.

— Граф Метелин, — Гныщевич сам удивлялся уверенности своего голоса, — я предлагаю вам добровольно сложить оружие и передать себя в руки петербержского правосудия. Вы замаскировались, но я вижу, — наугад соврал он, — что ваша шинель принадлежит Резервной Армии. Доказать вашу причастность к стану противника и ваши мотивации не составит труда.

Метелин просто смотрел — леший его дери, он просто смотрел. Метелин, сволочь ты эдакая, зачем это было нужно? И почему, pourquoi ты не стреляешь второй раз, пока у тебя есть шанс?

— Господин Гныщевич, я не понимаю, — прохныкал граф Набедренных. До трибуны наконец-то дотолкались мальчик Приблев и За’Бэй. Первый кинулся к Вене (Гныщевич не мог позволить себе обернуться, осмотреться), второй ухватил графа за узкие плечи и попытался его увести, что-то приговаривая, но граф будто врос в доски.

— Граф Метелин, ваше преступление против дела революции засвидетельствовано всеми жителями Петерберга. Сдавайтесь добровольно. Вам некуда бежать.

Метелин и не бежал, но звуки гныщевичевского голоса успокаивали толпу. Вы в безопасности. Всё под контролем. Всё под контролем.

Метелин не бежал. Он смотрел так, будто выстрел достался не Вене, а ему самому.

Говорят, старый друг лучше новых двух. Quelle absurdité. Дружба ведь не вино, чтобы становиться лучше потому только, что успело пройти время. Если уж на то пошло, верно обратное. С течением дней мы меняемся, дороги наши расходятся. Мы теряем то общее, что у нас было, и находим себя в иных сферах. По ушедшим не плачут. Когда тавры проложили-таки солдатам дорогу к Метелину, когда те выбили у него из рук револьвер и грубо оные руки заломили, Гныщевич выдохнул с облегчением.

Бессмысленная же и бестолковая растерянность графа Набедренных резала его без ножа.

— За’Бэй, да уведи же его, — рявкнул Гныщевич мимо микрофона, позволяя себе бегло взглянуть на мизансцену. Граф стоял совершенно прямо, не дёргаясь и не заламывая рук, только рот его и глаза всё не могли принять нормальную форму, и он с робкой улыбкой оглядывался то на За’Бэя, то на мальчика Приблева, то на самого Гныщевича. Венина шуба распахнулась, обнажая под свободной рубахой белую грудь и тонкую шею — в самом деле, без ошейника. Он был выгнут дугой, и его по-прежнему мелко трясло в агонии. Рассуждать тут было не о чем.

— Надо организованно увести людей! — гаркнул вдруг Коленвал, доселе пребывавший в ступоре.

— Non, — тряхнул пером Гныщевич, — у нас сегодня праздник.

Метелина волокли в направлении казарм, то есть как раз к трибуне, и он не сопротивлялся. Грязные волосы скрывали его лицо.

Старая дружба дешевле новой, и любая дружба дешевле праздника.

Гныщевич выпрямил спину.

— Граф Метелин, — другим, торжественным тоном произнёс он, заставляя солдат притормозить. — Не секрет, что до вашей ссылки в Резервную Армию вы водили близкое знакомство с некоторыми членами Революционного Комитета. Но пусть никто — слышите, граждане свободного Петерберга? — пусть никто не обманывается! За равные преступления всех судят равно. — Метелин поднял глаза, и последние слова прозвучали лично для него. — За ваше же преступление есть только одна кара. Вы будете приговорены к расстрелу, и вы будете расстреляны. Дело революции не терпит предательства.

Мальчик Приблев шепнул что-то Плети. Тот легко подхватил тело Вени на руки и понёс прочь, в здание Городского совета. Приблев поднял с досок упавшую шапку и проследовал за ним.

— Граф, я вам сейчас по морде дам, — бормотал За’Бэй. — Пойдёмте со мной, пожалуйста, пойдёмте.

— Вы зря столь настойчиво называете меня графом, — неожиданно внятно ответил тот. — Ведь революция подразумевает последующее упразднение титулов, не так ли? Не мы ли должны первыми от них отказаться?

— Давайте побеседуем об этом в более уместной обстановке, — За’Бэй уже с силой рванул его за плечи, и граф пошатнулся. В ногах его совершенно не стало силы.

— Я не могу сейчас уйти, я ведь не дочитал речь, — отозвался он почти кокетливо.

— Идите, идите, — махнул на него руками Гныщевич, — идите. Tout va bien.

— Всё в порядке? — переспросил граф и снова протянулся к Гныщевичу. — Господин Гныщевич, всё ведь будет хорошо?

— Несомненно, — кивнул тот.

На сей раз ему не требовалось задним числом признавать, что он врёт.

Время казалось ужасно, неестественно растянувшимся — площадь не только не очистилась, она почти не растеряла людей. Те, кто в панике кинулся прочь, напрочь заткнули любые возможные выходы.

И это было в самом деле хорошо.

— Жители свободного Петерберга, — прочувствованно объявил Гныщевич, возвращаясь к микрофону, — сегодня мы увидели трагедию. Наша свобода, наши победы никого не оставляют равнодушными. Любой, кому доводится преуспеть; любой, кто своим существованием доказывает неправоту замшелых традиций, всегда ходит под плетью. Вчера мы повергли целую армию, почти не пролив крови — ни своей, ни вражеской. Вдумайтесь в это! Европы говорят о неагрессии, но даже им такого не удавалось.

Услышав патетические нотки, петербержцы подуспокоились. Привыкли уже к речам!

— Говорят, талант невозможен без завистников, — тут пригодилась бы цитата, наверняка же какой-нибудь напудренный болван об этом писал, но цитаты Гныщевич не знал. — Нам завидуют, нам продолжат завидовать и впредь. Нам будут ставить палки в колёса. Но не унывайте, mes amis! Ведь означает это лишь одно — мы в самом деле победили, победили во всех смыслах, и завтра наш талант признает вся Росская Конфедерация!

Нельзя сказать, что в ответ на это площадь взорвалась овациями, но в паре мест люди захлопали. Этого было достаточно. Полуобернувшись, Гныщевич осознал, что на трибуне остались лишь Коленвал да Цой Ночка. Значит, графа всё же увели. Хорошо.

Гныщевич продолжил что-то говорить о победе и о том, как покушения лишь подчёркивают её вес, тыкать пальцами в расставленные под трибуной трофеи, то есть немногочисленное пленное командование Резервной Армии. В общем, отдувался за всех. Один из тамошних генерал-лейтенантов, седой и благочинный, как-то особо внимательно на него смотрел. Да что это вообще за хрыч и по какому праву он тут пялится?

Подумав об этом, Гныщевич признал, что голос его вот-вот даст петуха, поскольку нервное напряжение стремилось-таки вырваться наружу. Торжеству пришло время свернуться.

Могло быть и хуже.

Что двигало Метелиным, Гныщевич и думать не хотел. Надо было дать ему застрелиться полгода назад. Жадность не позволила? Уважение к смелости? Человеколюбие? К лешему, к лешему такое человеколюбие. Людей нельзя любить, а то будешь потом стоять на трибуне, как граф, и сверкать улыбкой идиота.

Никогда и ни к чему не привязывайся, мальчик мой. Jamais. Nie. Never. Inoiz. Всё, к чему ты привяжешься, у тебя попытаются отобрать. Такова жизнь.

Граф-граф, ну отчего ж вы не знаете жизни?

Глава 72. Справедливость

Отобрать у Гныщевича нож Коленвалу не удалось бы, но, к счастью, этого и не потребовалось. Молниеносным, звериным движением вытащив лезвие из голенища, тот только засверкал глазами.

«Ты хорошо подумал? Жить надоело?»

Коленвал тряхнул кулаком, надеясь избавиться от нытья в костях. Впрочем, нытьё это было приятным. Оно напоминало о том, сколько лет Коленвалу хотелось просто заехать Гныщевичу по лицу. Даже когда они сидели вместе в «Пёсьем дворе», даже когда работали вместе.

«Это тебе за самосуд».

Растрёпанный Гныщевич продолжал есть его глазами. Удивительно, как один удар способен скинуть с человека весь накопленный лоск, вернуть того, старого Гныщевича, которого тихо ненавидели даже старшекурсники.

Коленвал бил от души, но с умом. Перекипев гневом, он дождался, пока Гныщевич закончит торжественную церемонию, раздаст все приказы, и пригласил его в здание Городского совета, подальше от досужих глаз. Где и заехал. Леший, это было приятно.

«За само… — пальцы Гныщевича крепче сжались на рукоятке, но потом он фыркнул: — Коля, где ты был в последние месяцы? Не заметил смены du climat politique?»

«Я был здесь, — твёрдо ответил Коленвал. — Я был здесь, и здесь я вместе со всеми боролся за честность».

«За честность? За честность?! То есть, Коля, расстрел Городского совета был честным? И расстрелы перед Городским советом? Всё это, Коля, тебя не смутило, а Метелин вдруг смутил?»

«Именно так. Есть грязь и есть грязь. То, что происходило даже пару месяцев назад, называлось смутой и бунтом. Смуте и бунту пора закончиться. — Коленвал вдохнул. — Когда ты расстреливал невинных людей, я не был против. Они не были виноваты в зачитанных обвинениях, но были — в том, что молчаливо принимали старый порядок. Даже приветствовали его. Они это заслужили своей подлостью».

Гныщевич зло прищурился и что-то пробормотал, но Коленвал не расслышал.

«Что?»

«Я говорю: готов уверенно поручиться тебе в том, что Метелин виноват!»

«И что?»

Гныщевич опешил.

«Что значит „и что“? Коля, тебе голову хорошо залечили? Виноват — следовательно, заслуживает наказания! C'est le cas!»

«Я не для того ходил в наручниках, чтобы такие решения принимал некто Гныщевич, — отрезал Коленвал. — Преступнику полагается суд, пусть даже закрытый. Но честный».

Гныщевич поиграл ножом. Натянул на себя вид великодушия, со вздохом подобрал с полу шляпу. Вместе с ней к нему вернулся и осыпавшийся лоск, а нож отправился обратно за голенище.

«Пока ты, Коля, хлопал на трибуне слепыми глазами и глухими ушами, я спасал ситуацию, — с оттяжкой бросил Гныщевич. — Дружески предлагаю тебе и рот свой тоже закрыть. Дело сделано, приговор вынесен. Стоит побыстрее расстрелять и забыть».

Коленвал тряхнул головой. Он уже успел это обдумать.

«Нет».

«Нет? Приговор вынесен!»

«Во-первых, он вынесен в амбивалентной формулировке. Во-вторых, это ничего не меняет. Даже если решение определено, мы должны провести полноценный процесс. Хотя бы его подобие».

«Ты невыносим. — Гныщевич снисходительно улыбнулся. — Да что тут судить, скажи мне, Коля? У тебя есть сомнения в том, кто стрелял? У тебя есть сомнения в том, что он попал?»

«Нужно понять его мотивации».

«Зачем? Pourquoi? Зачем?!» — закричал Гныщевич, разворачиваясь от злости на каблуках, срываясь с места. Коленвал это вынес и ответил как можно спокойнее:

«Затем, что этого заслуживает любой человек. Затем, что это справедливо».

«Да кто ты вообще такой? Какое у тебя право указывать мне, что делать?»

«Я член Революционного Комитета!» — терпение Коленвала подходило к концу.

«А это — юрисдикция Временного Расстрельного!»

«Неужто? Я думал, Временный Расстрельный Комитет — не самостоятельная организация, а лишь… подразделение Революционного Комитета, отвечающее за силовые вопросы!»

«Это и есть силовой вопрос!»

«Более чем гражданский! Веня не имел никакого отношения к Охране Петерберга! Граф Набедренных — тем более! Это было политическое покушение на члена Революционного Комитета, и заниматься этим вопросом будет Революционный Комитет!»

«Это было убийство члена Революционного Комитета, — донеслось из-за Коленваловой спины. — Вы оба забываете, что Веня в нём состоял».

Говорил Плеть. Коленвал сердито к нему обернулся — кажется, он внятно объяснил солдатам за дверью, что пускать в это помещение никого не следует! Помещение было в здании Городского совета вспомогательным, небольшим и в отсутствие работников пыльным. По большому счёту, вряд ли кто-нибудь мог бы сунуться сюда случайно. Видимо, они с Гныщевичем привлекли внимание криками. И, видимо, приказ Коленвала ничего не стоил по сравнению с желанием Плети войти.

Коленвал ругнулся. Солдаты отвечают Временному Расстрельному Комитету, хоть ты об стенку расшибись.

«Не предлагаю рассудит’ вас, — усмехнулся Плеть, — но предлагаю проявит’ уважение к умершему. Вас слышно».

В здании Городского совета по-прежнему водились мелкие клерки, секретари, письмоводители и прочие стрекулисты, поддерживали его как мемориал и берегли архив документов. Коленвал с усилием выдохнул и вздёрнул подбородок.

«А я предлагаю проявить уважение к делу революции. Гныщевич, я ни в чём тебя не обвиняю. Что сделано, то сделано. Но я настаиваю на том, что граф Метелин заслуживает права слова, и внимать этому слову должны мы все. Он заслуживает честной казни. Поэтому я настаиваю — слышишь? — я настаиваю на том, что мы должны собрать весь Революционный Комитет и провести справедливые слушания».

«Требуешь, — вполголоса буркнул Гныщевич, но теперь он стоял чуть справа, и потому Коленвал разобрал, — ты вечно требуешь».

«И ты, — продолжил Коленвал грозно, — будешь сидеть здесь. И я буду, сколько бы дел у меня ни имелось. Мы будем сидеть и ждать, пока не соберутся все».

«У меня там тавры».

«Отлично, пусть приходят сюда. Мне тоже нужно будет раздать кое-какие поручения. Меня не волнуют твои беседы, могу выйти из комнаты».

«Да уж в твоей moralité никто не сомневается, — фыркнул Гныщевич, легко вспрыгнул на письмоводительский стол и с выделанной беспечностью сообщил: — Ладно, Коля, будь по-твоему. Если таков твой каприз, de rien! Пожалуйста! Но за тобой должок, поскольку нужны эти слушания только тебе».

И небрежно отвернулся.

Было это более двух часов назад. К Гныщевичу действительно бесконечно сновали тавры — почему-то с бумагами; Коленвал же внимательно к нему не приглядывался. Он ведь сегодня вовсе не собирался заходить на площадь, у него имелись собственные печали, от которых хотел было оторвать Хикеракли — да так и не задался день. Для подготовки к осаде у жителей города реквизировали радиоприёмники, и теперь те следовало вернуть. А некоторые — выкупить. Коленвалу представлялась очень разумной затея переместить динамики из казарм в черту города. Развесить на площадях, подле лавок, в местах скопления людей. Почему они раньше до такого не додумались? Это значительно упростило бы распространение новостей — особенно если привести радиовышку в порядок.

Секретарей Коленвала звали Сюзанна, Марианна и Анна. Они были чрезвычайно хорошенькие, но и умные тоже, а имена их подобрались случайно — в Конторском особенно остро любят называть детей на европейский лад. Сюзанна, Марианна и Анна мгновенно подхватили весть о том, что их начальник всё же решил поучаствовать в торжестве на площади. Когда ссора Коленвала с Гныщевичем утихла, они уже ждали указаний.

Взглянув на лёгкие локоны Сюзанны, на затейливую улыбку Марианны и на стройные бёдра Анны, Коленвал с тоской вздохнул. Собственное решение показалось ему опрометчивым, однако же твёрдости духа он не растерял. Сюзанна отправилась руководить демонтажом динамиков, Марианна — возвращением петербержцам их приёмников, а Анна, особенно любившая скрашивать досуг Коленвала, вернулась на биржу.

Тавры Гныщевича проявили к трём красоткам поразительное равнодушие.

Несмотря на наличие радиосвязи, Революционный Комитет собирался неохотно. Первым явился Приблев, негромко отчитался о том, что тело Вени разместят в холодильной комнате при штейгелевском лазарете. Потом За’Бэй привёл графа Набедренных. Тот был чрезвычайно бледен и молчалив, вертел в пальцах пустой мундштук и не прикуривал, однако ничего эксцентрического себе не позволял. Коленвала такие кондиции изрядно успокоили — было всё же нечто нездоровое в той первой оторопи, но, слава лешему, прошло. Он намеревался выразить графу соболезнования, но За’Бэй гневно шикнул и Коленвала отогнал.

Твирин с Мальвиным пришли вместе, словоохотливости они тоже не продемонстрировали. Мальвин, правда, впервые на памяти Коленвала ругнулся в крепких выражениях, но на том и иссяк. Последними, втроём, до здания Городского совета добрались хэр Ройш, Скопцов и Золотце — Золотце немедленно кинулся к высокому креслу, в котором сидел граф. Вернее, последними должны были стать Хикеракли и Драмин, погрязшие в «Пёсьем дворе», однако же посланный за ними солдат не спешил возвращаться. Коленвал раздражительно постановил, что без Хикеракли можно и обойтись, он всё равно ничего не делает.

Революционный Комитет разместился в Третьем белом зале Городского совета — там имелись ряды кресел, как в лекционной аудитории, и большой переговорный стол. Огромные светлые окна зала выходили не на площадь, а, наоборот, в недра Старшего района. За домами чернела Шолоховская роща.

— Занятно, — тоненько улыбнулся хэр Ройш, — за всё это время нам ни разу не доводилось собираться в центре прежней политической жизни Петерберга.

— И желания такого не было! — подхватил Золотце.

— Это и занятно, — кивнул хэр Ройш.

Коленвал же прочистил горло и велел привести Метелина. Повисла короткая пауза.

— До сих пор не могу поверить, — с неловкостью сказал Приблев. — То есть, ну, не поймите меня неверно. С тех пор, как… С Алмазов я, кажется, успел примириться с мыслью о том, что на нас возможно покушение — на любого из нас, что нас могут убить. Наверное, мне это в меньшей степени грозит, чем, скажем, господам членам Временного Расстрельного Комитета. Это ладно. Но что стрелять вздумает Метелин, э-э-э, граф Метелин? Откуда он вообще взялся, разве он не в Столице?

— Как видим, — улыбка не покидала лица хэра Ройша. — Полагаю, в отсутствие Хикеракли объяснить придётся мне. Граф Метелин дезертировал из Резервной Армии и вернулся в Петерберг, с тем чтобы помочь нам удар оной армии отразить. К счастью, Хикеракли повстречался с ним в казармах — это было как раз в тот день, когда мы проводили совещание по поводу вестей с Южной Равнины. Хикеракли Метелина напоил и разговорил, и следствием этой беседы стала вся та информация, на которую мы в дальнейшем опирались: о численности противника, об их тактических планах, о намерении держать длительную осаду. Метелин же после беседы пребывал в полуофициальном заключении в «Пёсьем дворе». — Хэр Ройш еле заметно пожал плечами. — Очевидно, теперь оно закончилось.

Пауза возобновилась. Гныщевич единственный из собравшихся предпочёл стоять — у большого светлого окна, привычно широко расставив ноги и скрестив руки.

— Ну и кто ещё здесь об этом знал? — недобро поинтересовался он через некоторое время; ему не ответили, и он обратился к хэру Ройшу: — Значит, ты не полагаешь нужным такой информацией делиться?

— Я поделился ей именно с теми, с кем счёл нужным, — хэр Ройш перестал улыбаться, но более в нём ничего не изменилось. — Мы действовали в рамках острого дефицита времени и сил, расходовать их на ненужные обсуждения или личные переживания было бы опасно.

— Впредь не бери на себя одного такие решения, — процедил Гныщевич.

— Если так волнуетесь, спросите лучше у Хикеракли, почему он рассказал про Метелина одному только хэру Ройшу, — тут же окрысился Золотце, — это ведь Хикеракли у нас балабол.

Гныщевич замолкать не собирался, но тут высокие и тем давящие двери Третьего белого зала наконец-то распахнулись.

Метелина ввели два солдата, отпустили при входе, щёлкнули каблуками и удалились. Выглядел тот неважно — руки его за нехваткой наручников удерживала простая верёвка, глаза были мутными, а спина — сгорбленной. Впрочем, когда двери захлопнулись, Метелин вдруг по-солдатски распрямился, окинул Революционный Комитет взглядом, полным нарочитой иронии. Коленвал указал ему на стул, специально выставленный на расстоянии от переговорного стола, напротив окна. Метелин без колебаний сел. Тишина стояла скорбная, как в самом нафталиновом присутственном заведении.

За’Бэй неразборчиво выбранился и отвернулся.

Коленвал прочистил горло. Слов явно ждали от него.

— Господин Метелин, — выговорил он, поднимаясь со своего места, — вы прилюдно убили члена Революционного Комитета, это не подлежит сомнению. Мы собрались сегодня, чтобы вас судить.

— И вам добрый день, господин Валов, — усмехнулся Метелин.

Конечно, всё это смотрелось противоестественно, Коленвал не отрицал. Что не отменяло необходимости откровенного разговора.

— Я хочу быть с вами честен, — продолжил он. — Нравится мне это или нет, приговор уже вынесен, и приговор этот справедлив. Вероятность его отмены минимальна, если вовсе существует. Но, Александр, мы бы очень хотели знать ответ на вопрос: почему?

— Спасибо лешему, не «зачем», — Метелин опустил голову, помолчал, но продолжил твёрдо: — Раз тут происходит суд, давайте по-судейски и беседовать. Действовал я в одиночку, в преступный сговор ни с кем не вступал, хоть и был неформально подстрекаем отдельными чинами командования Резервной Армии — правда, не к тому подстрекаем, но дело это прошлое и более значения не имеющее. Что ещё? В Петерберг попал, дезертировав, оружием разжился по случайности. В преступлении своём… — он запнулся, — руководствовался причинами глубоко личными. Число, подпись.

Это все и так знали. Коленвал нахмурился, ощутив дурной, поскольку нервический, позыв к папиросе. Ему не столько были интересны личные метелинские причины, сколько казалось, будто у Метелина должно присутствовать желание выговориться. Разве не для этого дают обвиняемым последнее слово? Во время смуты и бунта не давали, но теперь-то пришло новое время.

— Подстрекательство со стороны командования? — равнодушно, даже формально переспросил Мальвин.

Метелин задумчиво кивнул.

— Отдельные чины имели убеждение, будто деморализовать Охрану Петерберга возможно, пристрелив тех, кто самовольно встал в её главе.

Мальвин тоже кивнул, принимая к сведению — и принимая более заинтересованный вид. Гныщевич картинно фыркнул. Твирин, громко чиркнув спичкой, завонял своей паршивой папиросой, чем добавил Коленвалу мучений. Из Временного Расстрельного Комитета не шевельнулся один только Плеть.

— Деморализовать, пристрелив… — себе под нос повторил Мальвин, являя непривычную рассеянность, затем, правда, мрачновато хмыкнул каким-то своим мыслям и взбодрился. — И предлагали исполнить сей манёвр вам? На каком основании?

— В Резервной Армии наблюдается нехватка уроженцев Петерберга, — буднично отозвался Метелин. — Графский же титул дал бы мне некоторый шанс договориться с постовыми о въезде. И шанс на аудиенцию у более значимых фигур. В любом случае, генеральское большинство эту мысль не поддержало.

— Стрелял ты, однако же, не в членов Временного Расстрельного, — звонко цокая каблуками, Гныщевич подошёл к столу, — а ведь возможность была. T’as gaspillé la chance! Промахнулся?

Говорил он насмешливо.

— Как известно, промахнулся, — лицо Метелина дёрнулось.

— Сашенька, не кочевряжься, — пропел Гныщевич своим ласковым бандитским тоном. — Ты стрелял в графа. За каким лешим стрелять в графа?

— Я не стану отвечать на этот вопрос.

Гныщевич пренебрежительно пожал плечами. Граф сосредоточенно вглядывался в Метелина — кажется, пытаясь самостоятельно придумать, чем тому насолил. Обиняками выудить искренность наверняка сумел бы Хикеракли, но его никогда не бывает, когда он нужен.

— Не станете или не можете? — Приблев стянул с носа свои цветные очки и принялся с остервенением их протирать. — Простите, господа, простите — да, я отчётливо слышал, что приговор нельзя оспорить… И я понимаю все возможные последствия для нашей репутации, если бы мы себе такое позволили! Но, раз уж мы собрались в узком кругу, я не могу не заметить… — Он всё же водрузил очки на место. — Ваше сиятельство… Саша, если вы в самом деле неспособны дать объяснение своим действиям, то мне представляется очевидным ваше помешательство. Это не такое редкое явление, а вы, пожалуй, всегда имели определённую склонность… И тогда альтернативой расстрелу могла бы стать лечебница соответствующего профиля. Ведь нельзя же судить больного человека!

Коленвал не думал об этом в подобном разрезе. Приблев, конечно, говорил совершенно от души, не изыскивая способ кого бы то ни было выгородить. Метелин же выглядел обыденно, счесть его душевнобольным Коленвалу бы в голову не пришло. С другой стороны, он и не был специалистом.

Золотце коротко рассмеялся и кинул на Приблева умилённый взгляд.

Метелин недоумённо моргнул.

— В Петерберге нет лечебниц соответствующего профиля, — отстранённо проговорил он, поправился: — Не было, когда я уезжал. Или многоуважаемый Революционный Комитет успел озаботиться? — Метелина потянуло съязвить, но он не без усилия всё же стряхнул с себя саркастический тон. — Господин Приблев, вы это всерьёз?

— Да, — растерялся Приблев, — а вернее, и да и нет. Я не решусь ставить вам диагноз, если вы об этом. Но должен заметить, что, судя по литературе, душевнобольные зачастую сами своего недуга не сознают и в упор не видят примет. Неспособность рационализировать — как раз таки самому себе объяснить собственные действия — относительно верный признак…

— Замолчите уже! — не будь у Метелина связаны руки, он бы сейчас непременно треснул обо что-нибудь кулаком. — Мне самому всё более чем ясно с моими действиями. Но говорить о том вслух я не собираюсь. Наговорился, хватит.

Твирин выкашлял кучерявое облако дыма и неожиданно подал голос:

— Господин Приблев, вы сочинили прекрасную пытку. Не сочинили, конечно, заново открыли — в Европах в аналогичных целях используют монастыри. Поостереглись бы так сразу выкладывать на стол идеи, — он ещё раз дёрганно кашлянул, — подхватят ведь.

— А турко-греческий парламент, между прочим, в минувшем году законодательно закрепил запрет на подобное использование религиозных учреждений, — заметил в пространство граф. — Мы вроде бы за социальный прогресс ратовали?

— Послушайте, господа, вы меня неверно… — Приблев смутился. — Поступая в Штейгеля, я давал врачебную клятву. При всём уважении к вам, — нахмурил он брови на Метелина, — ваши слова о том, что вы-де «знаете, но не скажете», брать на веру нельзя. При всём уважении к вам, господа Революционный Комитет, мы собрались здесь, чтобы разъяснить положение вещей. Я вовсе не пытаюсь надавить…

— При всём уважении к тебе, mon garçon, помешательство графа Метелина или отсутствие такового ничего не значит, — встрял Гныщевич. — Ты и сам об этом вспоминал.

— Вынужден согласиться, — хэр Ройш спрятал в карман часы, с которыми только что сверялся, хотя в стену Третьего белого зала был врезан внушительный мозаичный циферблат; видимо, на его точность хэр Ройш не полагался. — Мы услышали признание. Господин Коленвал, что ещё вас интересует?

Коленвал взбеленился.

— Справедливость, как неоднократно было замечено! Господин Метелин, Александр, вы что, вовсе ничего не скажете в свою защиту?

— Я уже говорил: я руководствовался причинами глубоко личными, и потому… никак не хотел убивать случайного и непричастного человека. Мне жаль, — проскрежетал Метелин.

Остро захотелось и самому стукнуть кулаком по столу, благо Коленвалу верёвки не мешали, но он сдержался. Подобные слушания представлялись ему совершенно иначе. Какого лешего Метелин не желает разговора? И какие у него могут быть причины столь яро ненавидеть графа? Зависть? Да к чему?

Коленвалу не так уж важно было это знать, но его брала досада. Как можно не пользоваться возможностью очистить совесть, очистить имя? Неужто Метелин полагает, будто он вправе просто пустить всё прахом? По своей только воле? Какая дикая, возмутительная безответственность!

Тут, сварливо скрипнув, отворились двери.

— «Я плохо владею языком иносказаний, а говорить напрямую, по всей видимости, неуместно. Помнишь, о чём зашла речь под конец? Что ты мне сообщил?»

Метелин с грохотом вскочил со стула, издал невнятный не то вопль, не то стон. В ту же секунду рядом с ним оказался Мальвин, решительно вернул на место. Впрочем, Метелин не пытался сделать ничего конкретного, лишь побелел как полотно.

Вальяжно размахивая стопкой исписанных листов, в зал вошёл Хикеракли. Драмин аккуратно прикрыл за ним дверь.

— «Полагаю, не помнишь, а мне никак не выкинуть из головы, — продолжал первый, не отрывая глаз от писем. — Ты знаешь, как я относился к своему отцу. Лучше меня знаешь. Но даже ты не знаешь главного: только теперь я готов сказать — впервые вслух, но и себе самому тоже, по сути, впервые, — что в определённом смысле — тут жирная клякса, — что полагал себя единственным человеком, имеющим право влиять на его судьбу. Единственным во всём мире, включая его самого. Отнять у меня это право, да ещё и так подло…»

— С-сволочь, — одними губами, но при этом как-то бешено прошептал Метелин, — какая же ты сволочь.

— Отменная у вас тут, братцы, слышимость, за порогом всё разобрать можно, — проигнорировал его Хикеракли, но потом обернулся с совершенно нехикераклиевской жёсткостью: — А я тебе говорил: не ходи, Саша. Долго говорил, весь язык истёр. Дальше, Саша, каждый сам себе дурак.

Теперь вскочил уже За’Бэй.

— Хикеракли, ну ты-то чего? Ну как так вообще можно?! На кой ты Метелина спрятал, что это за игры дурацкие? Тем более если у него претензии! Неужто нельзя было разобраться как-то… по-человечески?

— Можно, — спокойно кивнул Хикеракли, — что ж вы не разобрались?

— Мы? — не понял За’Бэй.

— Ну, не ты лично. Вы все, у кого друг к другу претензии. Можно с ними разойтись по-людски? Можно, За’Бэюшка, можно! Только ты чего ж с меня спрашиваешь? У меня всё гладенько, ровненько всё, ни к кому претензий не имеется.

— Шутишь? Ты ведь встретил Метелина, ты с ним говорил, ты… Ты хоть сознаёшь, что произошло? Как же теперь… — За’Бэй осёкся, глянул на графа и махнул рукой: — Ай, да шли бы вы все к лешему!

Хэр Ройш косился на листы в руках Хикеракли с очевидным интересом, Скопцов — с интересом скрытым. Драмин почесал в затылке.

— Саш, ты прости, я твои письма тоже немного почитал… так… чуток, — он почти хихикнул, и Коленвал сообразил, что оба они с Хикеракли изрядно под мухой, только Хикеракли лучше это прячет. — Я, в общем, всё понял. Граф Набедренных ни за что твоего папашу… отца твоего под расстрел отдал. В общем, я соглашусь, что действие это сомнительное. Но стрелял-то не он, стрелял-то Гныщевич — а мог ведь и не стрелять! Что ты к графу-то прицепился?

Метелин уставился на Драмина так, будто живого лешего увидел. Справедливости ради, остолбенели все. В беззлобном и рассудительном драминском пересказе эта история звучала бредово и вместе с тем мучительно однозначно. Вернее, не вполне однозначно, если вспомнить непростые отношения Метелина с отцом; «однозначно» — не то слово. Но всё же по-своему понятно.

— Ах вот оно как! — первым хлопнул себя по лбу Золотце и выплюнул едкий смешок. — Саша, ну ты и оплошал. Мало того, что стрелял Гныщевич — это всё же момент в известной мере бюрократический, но ведь у него там и своя прямая выгода наличествовала. Знаешь, скольких таких выгодных персон он в тот день на площадь в кандалах вывел?

— Да что ты несёшь! — рявкнул на него Метелин, но Золотце продолжал:

— Завод, Саша. Метелинский — вслушайся! — завод. Ты ни с того ни с сего укатил в Столицу, не потрудившись задуматься, что без тебя все важные решения твой отец принимать будет. В частности, кто там на заводе управляющим служит…

— Ты бы лучше рот прикрыл, — прошипел Гныщевич с такой яростью, что Коленвал почувствовал, как рефлексы первого курса побежали мурашками по спине. Это определённо был Гныщевич, способный вытащить нож.

Только теперь у него имелся револьвер. Гныщевич показательно не носил стрелковое оружие без повода, но ведь мог именно сегодня и захватить. В последнее время событиям понравилось складываться особенно неудачно.

Коленвал понял, что эту ситуацию ни в коем случае нельзя пускать на самотёк.

— В самом деле, бросьте! — прикрикнул он на Золотце. — Если уж говорить цинично, и это тоже, знаете ли, бюрократический момент. Когда Петерберг перешёл к экономической автономии, права графа Метелина-старшего на завод в любом случае могли быть поставлены под сомнение!

— Действительно, что-то я не подумавши высказался… Меня ведь и самого в городе тогда не было, какой из меня свидетель, — притворно потупился Золотце. — А что, господин Гныщевич благородно отказывался упрочивать свои позиции кровопролитным путём? А вы, получается, его всем Революционным Комитетом уговаривали, в ногах валялись?

Гныщевич, надо признать, успел остудить гнев и снова принял насмешливый вид.

— Я ни от чего не отрекаюсь и не отказываюсь, — он слегка склонил голову, дрогнув куцым пером на извечной шляпе. — Только ты, mon chiot, сидишь в ловушке ситуации. Я расстрелял Метелина-старшего, и других тоже, и ничем Метелин-старший из других не выделялся. Соображает твой отличничий разум, в чём тут тонкость? Не сходился свет клином на этом заводе.

— Вот уж про клин вы всяко врёте, — уверенно воспротивился Золотце. — Что же касается остальных нюансов…

— Прекратите, друг мой, прекратите. Очень прошу, — внезапно прервал некрасивую сцену граф. — К чему нам сейчас всё это? Александр Александрович, я… у меня нет верных слов для вас, поскольку слова здесь очевидным образом бессильны, но я хотел бы, чтобы вы знали: мы все повинны в казни вашего отца, ведь она была следствием трагического расхождения его взглядов со взглядами Революционного Комитета — на будущее Петерберга, на то, как стоит этим будущим распорядиться…

Иными словами, Метелин-старший отказался поделиться продуктом со своих швейных мануфактур, когда от него потребовали. В изложении графа, однако же, эта прозаическая ситуация казалась возвышенной.

— …Но да, моё персональное влияние на судьбу Александра Сверславовича вы распознали верно. Я… я заслужил вашу месть.

За’Бэй завопил уже в голос:

— Граф, да вы с ума сошли! Вы же придумали этих заговорщиков только потому, что…

— Потому что я вас вынудил, граф, — с сухой усмешкой перебил Твирин и столь же категорично обернулся к Метелину: — К чьему убийству, говорите, вас подстрекало командование Резервной Армии? Мы не представлены, ваше сиятельство, но предполагаю, что стрелять вам надлежало именно в меня. Без моего согласия ни граф Набедренных, ни господин Гныщевич, ни кто-либо ещё в те дни никаких казней устраивать не мог. Зря вы не послушались генеральских советов.

— Довольно! — зло закричал Метелин. — Довольно! Меня вы решили казнить вот так? Через необходимость внимать вашим между собой разбирательствам и покаянным речам?

Все разом замолкли. В этой тишине хэр Ройш отчётливо щёлкнул крышкой часов.

— В самом деле, довольно, — он встал. — Прошу прощения, но меня ждут другие дела. Я буду польщён, Хикеракли, если ты потом позволишь мне ознакомиться и с письменными признаниями тоже.

— Это не признания, — заметил ему в спину Скопцов, доселе молчавший. — Это отповеди. И я рад, Александр, что вы их всё же излили, потому что… потому что иной возможности вам не представится.

Скрутившийся на стуле Метелин не ответил. Очевидно было, что ему плохо, мучительно плохо; хуже, чем он мог себе вообразить. Что слушания, призванные навести порядок и дать ему объясниться, очистить совесть и так далее, превратились для Метелина в бессмысленную пытку. Коленвала это доводило до белого каления, но в то же время он не видел смысла препираться и далее, тем более что ясность в виде стопки писем Хикеракли уже внёс.

— То есть, господа, получается… — Приблев смущённо потёр переносицу. — Простите, у меня язык с трудом ворочается. Получается, мы, даже принимая во внимание возможное помутнение, даже признавая свою вину… в другом вопросе, но всё же приведшем к такому исходу… Мы тем не менее приговариваем графа Метелина к расстрелу?

Приблев сказал «мы», хотя сам — единственный! — пытался этот приговор оспорить. Коленвал не понял, вызывало ли это в нём раздражение или уважение.

Все молчали.

— Да, — ответил наконец Гныщевич. — Или, Коля, ты хочешь демократического голосования?

— Хватит тыкать мне в то, что разбирательство интересует только меня, — огрызнулся Коленвал, — и даже вас, господин Метелин, не интересует! Я думаю, ситуация ясна.

— Господин Валов, чего вы от меня ждали? — тихо ответил Метелин, теряя остатки злобы. — Пламенных политических манифестов? Я от всего этого чрезвычайно далёк, я, даже и побывав на площади, никак не могу в голове уложить, что вы — вы все — здесь в самом деле… власть, что вы устраиваете казни и решаете судьбы, что мыслите себя теми, кто определяет будущее Петерберга. Это же комедия, дурной сон — приснившийся во хмелю! В каморке на втором этаже «Пёсьего двора».

— Нет, Саша, — печально вклинился Хикеракли, — это трагедия.

Метелин к нему и головы не повернул.

— Неважно, чего я ожидал, — Коленвал говорил скупо, чтобы не сорваться в нравоучения. — Вы, вероятно, не до конца сознаёте, так что объясняю вам прямо: позже, перед расстрелом, последнего слова вам, скорее всего, не дадут. Это решаю не я, но такова сложившаяся практика. Если вы хотите закурить, или что там в этом случае делают, лучше курите сейчас.

— «Сейчас» — это минимум до утра, — поправил Мальвин. — Расстрел требует публичности, а значит, сегодня он точно уже не состоится. Впрочем, и утром предвижу некоторые сложности — после сегодняшнего эксцесса горожане с неохотой будут выбираться на площадь. Но мы обязаны продемонстрировать всем интересующимся, что расстрел был, поскольку близость нашего знакомства с преступником может подтолкнуть любителей сплетен к ненужным подозрениям.

Метелин смотрел на Коленвала и мимо него. Когда он заговорил, рот его разомкнулся через силу, будто смертельно устал двигаться.

— О близости знакомства я и хотел сказать последнее слово. Последнюю волю изъявить. Я не представляю, какова эта ваша «сложившаяся практика», но я просил бы… Знаете, в Резервной Армии ходили дичайшие слухи, будто в Петерберге всех расстреливает самолично этот самый загадочный Твирин. — Метелин, собравшись с духом, обратился к Твирину: — Мы ведь действительно не были представлены, хотя я понял, кто вы такой, я даже припоминаю один эпизод в «Пёсьем дворе»… Но вы не были мне ни другом, ни даже приятелем, и потому я предпочёл бы, чтобы стреляли вы.

Твирин чуть не прикурил давно погасший окурок и рвано кивнул. Метелин горько усмехнулся, раздавленно обмяк на стуле. Скопцов что-то пробормотал, но Коленвал не расслышал.

Время, протянувшееся с приказа до появления в дверях конвоя, заполнять было нечем. Завидев солдат, Метелин поднялся с совсем уж наглядной поспешностью.

— Эй, графьё, — Гныщевич позвал негромко, но на этот раз Коленвалу удалось разобрать слова; солдаты притормозили. — Веня не был случайным человеком. Веня был тем самым человеком, что сдал мне твоего папашу. Так что, считай, ты навёл справедливость.

Метелин лихорадочно обернулся и посмотрел на Гныщевича долгим, нерасчленимым каким-то взглядом. Его губы дёрнулись, и он явно хотел что-то сказать, но передумал и лишь снова — чуть заметно — усмехнулся. Потом Метелина вывели.

Приблев шумно шмыгнул носом, подавленно поёрзал в кресле.

— Не следует обсуждать подобное вслух при солдатах, господин Гныщевич, — вежливо указал Мальвин. — Даже если вы не сомневаетесь, что они вам верны.

Глава 73. Изящество и сложность мышления

Хэр Ройш сомневался в том, что верность можно рассматривать как черту личности или даже характеристику взаимоотношений между людьми; он признавал этот термин исключительно как маркер прошлых деяний. Можно сказать «в этой ситуации некто остался верен начальнику» или, положим, «долгу», но нельзя — «он поступит следующим образом, поскольку верен нам». Если выражаться сухим языком, понятие это не имело предсказательной силы. В отличие, надо подчеркнуть, от иных черт личности. Естественно опираться на свои представления о том, что некто, к примеру, легкомыслен или недоверчив; но просто «верным» быть нельзя.

Сегодня это ставило хэра Ройша в затруднительное положение, поскольку более всего он желал бы отыскать метод выявления лояльности третьих лиц. Существует представление о том, что лояльность можно взрастить, и оно, вероятно, в определённой степени справедливо. Но у хэра Ройша не было на то ни времени, ни талантов, а следовательно, ему необходимо было каким-то образом выявить людей, не склонных нарушать взятые на себя обязательства. Задача сия представлялась невыполнимой, поскольку в действительности — в той действительности, которая имелась, по крайней мере, — любой человек нёс обязательства перед множественными силами. Есть Революционный Комитет и есть хэр Ройш, но от этого никуда не деваются семья, друзья, фамилия, призвание и прочее. Лишь очень наивный человек мог бы попытаться скинуть эти факторы со счетов.

Таким образом, отбор оказался непростым — даже если оставить в стороне скудность и несовершенство данных. Параметр первый: отсутствие очевидной ангажированности, способной помешать делу. К примеру, солдат Охраны Петерберга подходил, но только если был готов оставить службу и не являлся личным поклонником Твирина или Гныщевича. Любые останки аристократии выглядели заманчиво, но требовали ювелирного подхода в вопросе географии, поскольку следовало ещё раз взвесить, допустимо ли им оказаться в городе своего рождения или таком, где проживали бы их значимые родственники. Однозначно не подходили люди, имевшие ярко выраженную первостепенную лояльность, даже если она пока что не конфликтовала с интересами хэра Ройша напрямую: скажем, тавры или потомственные слуги.

Параметр второй: наличие чётко прорисованной, понятной и убедительной мотивации. Если через первое сито в сумбурном Петерберге проходили многие, то как именно приложить к кандидатам второе, хэр Ройш не вполне понимал, поскольку по-прежнему не имел ни времени, ни возможности побеседовать с каждым отдельно. Приходилось опираться на зыбкий фундамент мнений и слухов. Он не пожалел бы денег, но деньги — мотивация коварная: их всегда может быть больше. Он с радостью бы обратился к людям идеологическим и убеждённым, но пока опыт говорил ему, что глубоко преданные идее люди обычно непредсказуемы. Пример, который весь Революционный Комитет только что пронаблюдал в Третьем белом зале Городского совета, показывал, что и личная дружба может стоить недорого. Отрицательные мотивации вроде страха? Почти бессмысленны на расстоянии.

Очевидно, оставалась всё же приверженность, но не конкретной идее, а методу. Стремление действовать аккуратно и без лишних потерь. Способность поставить себе задачу и не потерять её, а главное — любовь к этому процессу.

Параметр третий: личные таланты. Разнообразные, но наличествующие. Благонамеренный дурачок бесполезен, а в худшем случае способен наломать дров. Этот параметр оценить было относительно просто.

Оставался самый тонкий, четвёртый параметр. Верность. Пусть ненадёжная, но всё же гарантия того, что человек, даже имея к тому искушение, не передумает, что будет готов потерпеть на своём пути неудачи и не сдаться. Хэр Ройш не имел ни малейшего представления о том, как этот параметр проверить.

«Испытания?» — предлагал Золотце.

«Ах, оставьте, — качал головой Скопцов. — На долю петербержцев уже выпало достаточно испытаний. И они закалили нас — боюсь, не только в лучшем смысле… Какие бы трудности вы ни сочинили кандидату, главный его враг — не страх, но искушение».

«Поясните», — коротко требовал Мальвин.

«Не нужно, я и сам понимаю, о чём говорит господин Скопцов, — вмешивался хэр Ройш. — Нет смысла опасаться, что нас предадут, испугавшись чего-то дурного. А вот забыть о Петерберге, увидев другую, лучшую жизнь, могут даже самые надёжные кандидаты».

«Значит, — продолжал Скопцов, — вас интересуют те, кого не интересует лучшая жизнь. По тем или иным причинам».

«По тем или иным причинам».

Инициатива Коленвала выпала удивительно не к месту. Прежде хэр Ройш колебался относительно того, следует ли ему идти к кандидатам одному. Теперь же, когда сроки уже были назначены, покинуть пресловутые разбирательства вчетвером означало бы привлечь к себе чрезмерное внимание. Это не стало бы большой проблемой, но выглядело излишним. Впрочем, и до слушаний по поводу Метелина хэр Ройш склонялся к тому, чтобы действовать единолично.

«Вы что же, нам не доверяете?» — опечалился Скопцов.

«Напротив. Мне кажется, мы жили бы в лучшем мире, если люди яснее понимали бы, что доверие не означает непременного соприсутствия везде, где таковое возможно».

«Но вы же сами признаёте, что плохо разбираетесь в людях, — фыркнул Золотце. — Разве не это вам сейчас особенно необходимо?»

«Нет, я надеюсь, что верных людей с вашей помощью уже отобрал. „Верных“ в значении „правильных“. Поскольку „верных“ в привычном значении не бывает в природе».

«Это чушь», — закурил Мальвин. Хэр Ройш снисходительно приподнял брови:

«В моём представлении — не бывает. Если ваши представления отличаются, воспитывайте себе верных людей во Второй Охране. А эти люди будут мои».

Инициатива Коленвала выпала не к месту, но и отказать ему хэр Ройш не мог. Не только потому, что тот упрямо требовал непременного соприсутствия, но и потому, что понять мотивации Метелина хэру Ройшу хотелось самому.

Хэр Ройш никогда не любил шахматы, нарды и прочие настольные игры. Отца это расстраивало и сердило: он утверждал, что склад Костиного ума к тому располагает, и не мог взять в толк, почему логические ухищрения и победы оставляют того равнодушным. Хэр Ройш, надо заметить, своей природной склонности не отрицал: считал он средне, но комбинации держал в голове легко, поэтому определённые успехи имел, особенно в пресловутых шахматах. Однако они его не радовали.

«Видите ли, — пытался он объяснить когда-то отцу, — это всё ненастоящее. Да, мне ясна система условных обозначений: вот император, его нельзя терять. Но в то же время это всего лишь деревянная фигура на столе. Как я могу всерьёз хотеть его защитить?»

«Константий, вы меня разочаровываете, — хмурился отец. — Это действительно условность, и мне крайне неприятно видеть в вас непонимание оных».

«Но все условности взаимозаменяемы. Я могу в любой момент придумать иные правила расстановки фигур, при которых гибель императора окажется желанной. Чем ваши условности будут лучше моих?»

«Изяществом и сложностью системы. Хотеть же вы должны не защитить императора от моих нападений, а продемонстрировать не меньшее изящество и сложность мышления. Прелесть гибкого ума заключается в способности принять заведомые правила игры и победить в их рамках».

«Не хочу», — должен был отвечать тогда Костя, но не отвечал.

Гибкость ума позволяла ему понимать отца прежде; не изменилось это и теперь. Многие люди находят удовлетворение в стройности собственных измышлений. Хэр Ройш, откровенно говоря, и сам бы того хотел, но нельзя ведь заставить себя чувствовать то, чего не чувствуешь! Любые произвольные, необязательные правила оставляли его равнодушным; отец никогда бы этого не признал, но даже юный Костя — пусть и не без труда — сумел бы сочинить не менее изящную и сложную систему, чем в древней индокитайской игре. Пожалуй, своими талантами на данном поприще можно было бы блистать перед девицами, если бы такая возможность была хэру Ройшу доступна. В отсутствие же девиц умственная гимнастика не имела ровным счётом никакого смысла.

Но всё менялось, когда на место фигур становились настоящие люди, силы и события. Метафора пошлая, однако иной у хэра Ройша не имелось. Сложный, многофакторный отбор кандидатов, из которого он полностью не вышел даже во время осады, занимал его куда сильнее, чем сумела бы занять любая абстрактная игра.

При этом хэр Ройш вовсе не был азартен, и высокие ставки не кипятили его кровь. Напротив, он скорее видел в этом некоторую свою ущербность. Ведь отец был прав, разум его располагал к шахматам и нардам, а не к настоящей политике, где вражеский император реален, однако реальны и возможные потери.

Хэру Ройшу было страшно, мучительно страшно терять свои фигуры. Вероятно, именно поэтому он, сам того не заметив, сократил их число до минимального. Мир хэра Ройша был сложнее и изящнее любой доски для настольных игр, он имел множество измерений и не делился на своих и чужих. Но он делился на тех, кого терять страшно, и тех, кем можно пожертвовать.

Во вторую категорию постепенно переходило всё больше членов Революционного Комитета.

Скажи он подобное вслух, это наверняка прозвучало бы так, будто хэр Ройш полагал себя человеком, фигуры разменивающим. Однако жизнь наглядно — руками Метелина — демонстрировала обратное. Хэру Ройшу оставалось лишь предельно сократить набор фигур, с которыми он не сумел бы расстаться, и обезопасить их.

Здесь можно было бы возразить, что в таком случае подобных фигур лучше вовсе не иметь, и в том имелся бы определённый резон. Хэр Ройш и сам бы этого хотел. Но без ценных фигур вся игра теряла смысл. И потом, он бы в любом случае не мог отказаться от себя.

Испытывал он по этому поводу не азарт, но досаду и страх. Так что нет ничего удивительного в том, что покушение на графа подстегнуло планы хэра Ройша просоленной розгой. Есть ли в этой жизни нечто более ценное, чем безопасность? Есть.

Безопасность, обретённая при помощи предусмотрительного риска.

Кандидатов хэр Ройш собрал в одной из малых аудиторий Академии — не из любви к иронии, а ввиду удобства. Во время осады он велел обустроить по соседству центр радиосвязи; во время осады же ему естественным образом довелось часто встречаться с господином Пржеславским. Хэру Ройшу бросилось в глаза, что тот старше — или даже старее, чем помнилось по студенчеству. По крайней мере, лёгкая апатия многоуважаемого главы Академии ассоциировалась именно с возрастом. Он соглашался помочь, но не спешил с услугами и не пытался приправить свои действия показным энтузиазмом. Это было удобно.

Хэр Ройш не стал предлагать господину Пржеславскому присоединиться — тот был слишком привязан к Академии, — но в аудитории имелся один сотрудник секретариата. Вместе с ним там сидело ещё человек тридцать — двадцать семь, если быть точным. Это была лишь первая группа — группа тех, на кого хэр Ройш возлагал особые надежды. Она получилась небольшой, но её должно было хватить.

Если быть совсем точным, двадцать восемь. В помещении присутствовал лишний человек. Господин Туралеев пришёл с супругой.

Пока хэр Ройш снимал пальто, мысли его лихорадочно раскладывали по чашам весов факты. Сам господин Туралеев представлялся ему кандидатурой весьма разумной: он был иностранцем без дипломатического прошлого, то есть человеком минимально ангажированным, но обросевшим, то есть не вызывающим лишних подозрений; карьеристом, связавшим свою будущность с Революционным Комитетом; искателем выгоды, но договороспособным и не слишком жадным. Элизабета же Туралеева, в девичестве Асматова, представляла собой совершенно иной вопрос. До сих пор она демонстрировала Революционному Комитету понятную лояльность, но многого ли та стоила теперь, когда в паре сотен метров от казарм взорвались её отец и племянник? Родственники графини Туралеевой проживали в Старожлебинске и Столице. При этом с супругом они относились друг к другу почти как к равным — к счастью в общем случае, к сожалению в данном. Он вряд ли сумел бы остановить её, прими она неудобное решение.

Главное же сомнение хэра Ройша проистекало из того, что он приглашал господина Туралеева не совсем с теми же целями, что и прочих. Хэру Ройшу хотелось, чтобы в Петерберге остался человек, не имеющий прямого отношения к Бюро Патентов или даже Революционному Комитету, но видящий положение вещей достаточно объёмно. Распространять это доверие на супругу кандидата ему вовсе не улыбалось.

В то же время оба Туралеевых, кажется, по-прежнему верили в золотцевские печи. Фальшивая беременность стесняла графиню в действиях. Но от фальшивой беременности при желании можно и отказаться. Много факторов.

Скопцов госпоже Элизабете Туралеевой однозначно доверял, но, опять же, это было до осады.

— Госпожа Туралеева, — развернулся хэр Ройш, когда молчать далее стало неприлично, — моё почтение. Вас, однако же, ввели в заблуждение: данная встреча не подразумевает эскорта.

— И вам моё почтение, хэр Ройш, — ответила та низким, мелодичным голосом. — Но вы заблуждаетесь: я здесь не в качестве эскорта. Я знаю, о чём вы собираетесь говорить, и пришла послушать.

— Вы знаете, о чём я собираюсь говорить?

— Предполагаю.

— В таком случае вы должны предполагать, что разглашение информации об этой встрече характеризует вашего супруга не с лучшей стороны.

Господин Туралеев без вызова упёр одну руку в бок, а второй приобнял супругу.

— Как сказать, — заметил он. — Видите ли, сам я как раз таки не имею отчётливых предположений, зачем вам понадобилось это собрание. А Лиза имеет. Из чего я сделал вывод, что привести её сюда — ценнее, чем прийти самому. Если хотите, я вас оставлю.

Хэр Ройш хмыкнул.

— Не стоит.

Поколебавшись, он решил занять место перед кафедрой, дабы иронические воспоминания о студенческих годах не затмевали разум — хватало и того, что кандидаты расселись перед ним за столами. Всего их было, выходит, двадцать восемь. Помимо Туралеевых в аудитории находилась Лада Жельбицына, бывшая кухарка Копчевигов, зарекомендовавшая себя мастером вшивания взрывчатки в тулупы и, кажется, теперь влюблённая в Золотце, а вместе с ней и ещё пяток слуг разных мастей; два поручика, оценивающих изменения в Охране Петерберга скептически; один уже упомянутый помощник господина Пржеславского; проклятая Вишенька Ипчикова; четверо студентов Академии; два секретаря, ранее служивших в Городском совете; один управляющий — теперь, в сущности, владелец — завода из тех, кто не вошёл в Союз Промышленников, но не был по этому поводу и расстрелян; и различные письмоводители из образованных, но скромных, собранные по Конторскому району. Хэр Ройш досадовал на то, что в первую группу не попало ни одного торговца, но сейчас оторвать их от дел было почти невозможно, слишком напряжённая экономическая ситуация сложилась в Петерберге. Купеческая среда предлагала интересные кандидатуры, но Мальвин отговорил хэра Ройша, сославшись на то, что купцы не умеют не пускать слухи, да и личная выгода им в нынешних условиях особенно дорога. Оставшиеся аристократы могли быть полезны, но требовали индивидуального подхода. Начать же хэр Ройш решил с тех, кого знает лично — таких было большинство, — или с тех, в ком уверен почти однозначно.

Выдержав паузу, он положил портфель на кафедру за своей спиной и приступил.

— Я не умею и не буду читать речей. В некотором смысле каждый из вас оказался здесь именно потому, что речи вам для понимания не требуются. Думаю, вы все согласитесь с тем, что революция в Петерберге преуспела. Я говорю сейчас не об экономике, но об убеждениях. Можно жить без Четвёртого Патриархата. Можно быть без Европ. Можно жить, не оглядываясь ежеминутно на сословия. — Хэр Ройш постучал друг о друга кончиками пальцев. — Полагаю, так должна жить вся Росская Конфедерация.

Изумлённого вздоха не последовало, хотя некоторые запереглядывались.

— Главная беда Росской Конфедерации состоит в том, что наше отечество слишком велико, — продолжил хэр Ройш. — Может, у Четвёртого Патриархата и были благие идеи, однако до зауральских ыздов они попросту не дотягиваются. Любой, кто претендует на смену строя, должен это понимать, иначе его благие идеи выродятся в прежнюю стагнацию. Ни у кого и никогда не хватит ресурсов на то, чтобы контролировать каждый городок Росской Конфедерации. Даже если мы наладим постоянную радиосвязь, этого будет недостаточно.

— Ыздам нужна самостоятельность, — заявил студент побойчее. Хэр Ройш поморщился:

— Не перебивайте. Но да, вы правы, ыздам и городам нужна некая самостоятельность. У меня нет пока однозначного ответа, как её реализовать; откровенно говоря, я для того вас и собрал, чтобы вы помогли нам сделать первый шаг в этом направлении.

Вот теперь изумление по аудитории всё же прокатилось. Госпожа Туралеева удовлетворённо усмехнулась.

— Руки любого правительства коротки. Всегда, а тем более в такой большой стране. Именно поэтому, — хэр Ройш поискал верное выражение, — любой руке нужны пальцы, не только её продлевающие, но и способные выполнять мелкую работу. Я предлагаю вам такими пальцами стать.

— Что конкретно вы под этим подразумеваете? — поправил очки помощник господина Пржеславского, лысеющий господин из тех, что всю жизнь проживают между тридцатью и сорока.

— На данном этапе — шпионаж, в дальнейшем — контроль. Я мог бы подыскать более изящные слова, маскирующие сущность явления, но не вижу в этом необходимости. Хочу сразу подчеркнуть: я не планирую требовать от вас активных и открытых действий ни сейчас, ни впоследствии, и я не предлагаю вам в качестве будущей награды публичную власть. Она организуется на местах сама, желающие найдутся. Представьте себе… — хэр Ройш замялся. — Представьте себе, что население района, куда вы направитесь, — это тесто. Вашей задачей будет сперва изучить его ингредиенты, а потом вылепить их в нужную форму. Замесится оно само.

— То есть вы прям нам предлагаете ехать в зауральские ызды? — снова выступил бойкий студент.

— Не только в зауральские. По три-четыре человека в крупнейшие города Росской Конфедерации — пока что. Насколько это возможно, мы поспособствуем вам с обустройством на новом месте; оттуда действовать придётся самостоятельно, сперва, возможно, не выдавая своего знакомства друг с другом и наверняка — связи с Революционным Комитетом. Я предоставлю вам официальные бумаги. На первых порах они не будут иметь юридического веса, но возымеют его чуть позже. Вы будете предоставлять мне информацию о том, какова ситуация в ыздах и городах, и влиять на неё по мере необходимости.

Управляющий с вольнолюбивого завода кашлянул.

— В такой ситуации полагается спрашивать, что помешает нам вас выдать, — заметил он с нотой иронии. — Тем более если вы предоставите наглядное доказательство в виде бумаг.

Это был самый тонкий вопрос, на который хэр Ройш по-прежнему не имел ответа, поэтому он сделал единственно верное в таких ситуациях: ответил на него собственным вопросом.

— А зачем бы вам нас выдавать?

— Ну… — развёл руками управляющий. — Допустим, за деньги, да и мало ли что предложат.

— Если бы вы превыше всего ценили деньги, вы бы состояли в Союзе Промышленников, — снисходительно отмахнулся хэр Ройш. — Да и с другими благами я бы не спешил. Вероятность того, что после ухода Четвёртого Патриархата некие местные силы попытаются расширить своё влияние до всей Росской Конфедерации, не так высока, как вам кажется. Любому городу сперва потребуется разрешить внутренние проблемы — то есть сделать то, к чему Петерберг уже пришёл и за счёт чего уже опережает прочие земли нашего отечества. Если вы выдадите свою связь с Петербергом, это принесёт вам же самим больше опасности, чем пользы. Не стоит забывать и о том, что помимо вас в городе будет как минимум ещё один человек, имеющий возможность проинформировать Революционный Комитет. Вы действительно хотите ввязываться в эту игру?

— Что если захотим? — поспешил вклиниться другой студент.

— Тогда вас придётся сменить, — хэр Ройш пожал плечами, — чего лично мне бы не хотелось. Я чрезвычайно тщательно отбирал тех, кого пригласил на эту встречу. Я поручаю вам будущее нашего отечества.

— Вот уж так уж, — порозовела кухарка Лада Жельбицына, — а говорите, речей не читаете.

— Позвольте уточнить: будут ли в этих бумагах прописаны ваши обязательства перед нами? — господин Туралеев по-прежнему приобнимал супругу.

— Не в этих. Да, мы обязуемся разрешить вам стать нашими пальцами.

— Звучит не слишком заманчиво, — хмыкнул господин Туралеев.

— Быть может, для вас, поскольку вы привыкли занимать высокую должность. Но и вам следует задуматься, какие перспективы открывает подобная роль. Я не говорю о хорошем жаловании, не говорю о статусе и даже о возможности нести дело революции за пределы Петерберга. Я говорю о возможности сформировать будущее лицо Росской Конфедерации.

— Вы простите, хэр Ройш, — улыбнулась госпожа Туралеева, — но это звучит несколько наивно. Я понимаю шпионский этап: наверняка у вас и шифр уже разработан, и места для нас — вернее, коль уж скоро меня вы не приглашаете, для них — подобраны. Но вы ведь физически не сможете взять на себя никаких обязательств, поскольку, как сами резонно заметили, отечество наше велико. Давайте представим, что Анжей отправился в Куй, где столкнулся с некоторыми осложнениями. Представим даже, что вы своевременно об этом узнали. И что дальше? До Куя даже паровозы последних европейских моделей добираются по десять дней.

Очень хотелось надеяться, что отправлять лично господина Туралеева в Куй всё же не придётся. Он здесь не за этим.

— Дальше ничего, — неохотно признал хэр Ройш. — На шпионском, как вы выражаетесь, этапе вам предоставляется самостоятельность, обратная сторона которой не подразумевает прямой поддержки.

— Но всё изменится на этапе контроля?

— Именно так.

Туралеева качнула головой, сверкая роскошными сапфирами в ушах и источая скепсис.

— Не станете же вы таить от нас, как и когда произойдёт переход от амбициозного, но опасного этапа шпионства к сладким его плодам, к признанию и власти?

Хэр Ройш поджал губы. Вероятно, на его месте вполне естественно было бы испытать в адрес спорщицы раздражение, однако ему, напротив, нравился этот диалог. Неагрессивная оппозиция всегда демонстрирует твою честность и готовность к беседе. Другие кандидаты, быть может, ещё не успели осознать собственные возражения, но невысказанные сомнения повисли бы у них в голове мёртвым грузом. Груз же затрудняет странствия.

— В вопросе сроков неизбежны колебания, — медленно ответил хэр Ройш, — но в целом я рассчитываю на то, что процесс займёт меньше года, а где-то, быть может, всё устроится значительно быстрее. Обсуждать, как именно это случится, в общем случае бессмысленно, поскольку такие эпизоды разрешаются индивидуально. Есть основания полагать, что при наилучшем развитии событий от некоторых из вас потребуются серьёзные шаги буквально по истечении месяца-двух. Более точные пожелания прозвучат, как только станут актуальны. Я полагаю, что их доставит вам силовая поддержка, когда она прибудет.

— Силовая поддержка? — нахмурилась Жельбицына.

— Солдаты, — объяснил ей помощник Пржеславского и покачал головой: — Так что же, хэр Ройш, вы всё-таки планируете кровавый переворот во всей Росской Конфедерации?

— Помилуйте, — сморщился хэр Ройш. — Ни к чему стремиться пролить чью-то кровь, она проливается сама. Нет, речь идёт именно о поддержке — о небольшой группе солдат для каждого из вас, призванной вас обезопасить, когда вы сочтёте нужным обнаружить своё влияние. — Он вздохнул. — Право слово, схема не кажется мне столь уж сложной. Вы прибываете в город; выясняете, кто в нём имеет наиболее обоснованные претензии на власть; так или иначе находите с ними общий язык, желательно — исподволь влияете на их действия. Если же это не происходит естественно, со временем вы обнаруживаете свою должность, предлагаете соглашение от лица Петерберга и помогаете новой местной власти найти направление, соответствующее общему курсу нашего отечества.

— Который задаёте вы, — усмехнулась Туралеева.

— Который задаёт историческая необходимость. Вы же не думаете, сударыня, что, не стой перед вами сейчас я, на моём месте не был бы кто-то иной?

— Кто знает.

— Бунты случились не в одном Петерберге, — напомнил хэр Ройш. — Вместе с последними законами Четвёртый Патриархат сам подписал себе приговор. Но вряд ли мы хотим, чтобы его гибель привела к дроблению нашего отечества и распадению его на исторические земли, не так ли? Европейское Союзное правительство снимет свои санкции, как только мы наведём у себя порядок, а для порядка необходим единый вектор движения.

— А мы его, следовательно, должны… нашёптывать? — подала голос проклятая Вишенька. Голос звучал заинтригованно.

— В некотором роде, — согласился хэр Ройш.

Кандидаты заёрзали, тем выдавая в себе напряжение мысли. Это хэра Ройша устраивало: меньше всего он хотел бы, чтобы в первой группе оказались люди, которые взяли бы на себя непомерные обязательства и не вынесли таковых.

— Я предлагаю вам два дня на осмысление услышанного, — решил он подвести итог беседы. — Уточню также, что вам не будет предоставлена свобода выбора в том, куда именно вы направитесь, хотя я готов выслушать пожелания. В том случае, если вы откажетесь, вам не грозит ничего, кроме дополнительного внимания к вашим контактам за пределами Петерберга. Надеюсь, вы верно поймёте такую предосторожность. С теми же, кто выразит согласие, я продолжу беседу индивидуально. — Хэр Ройш подобрался; он чуть было не забыл свои следующие слова, и это придало им особый вес. — Кроме того, прошу учесть, что предложение это озвучил я. Его обсуждение с другими членами Революционного Комитета не подразумевается. Вопросы?

Разумеется, обсуждение с Мальвиным, Скопцовым или Золотцем, то есть с так называемым Бюро Патентов, было вполне допустимо, но говорить об этом вслух хэр Ройш не стал. Он обдумывал это ранее и пришёл к выводу, что на первых порах лучше в самом деле нести за сие начинание личную ответственность. Чем меньше кандидаты знают, тем легче их проконтролировать.

Кухарка Лада Жельбицына никогда и нигде не обучалась специально, но руку подняла со студенческой уверенностью:

— Вопрос! Я, ну, я не очень… пишу я плохо. Это же помешает?

Хэр Ройш мысленно скривился. Этот аспект он совершенно упустил.

— В условиях налаженной радиосвязи — не слишком. Но, как вы понимаете, здесь мы не можем дать никаких гарантий, хоть и планируем… — хэр Ройш запнулся, поскольку имел сомнения в необходимости затрагивать сию обширную тему прямо сегодня, когда никто ещё не соглашался сотрудничать. — Хоть у нас и имеются особые планы на радиосвязь, — предельно абстрактно выразился он. — Да, эти планы нам ещё предстоит обсудить отдельно. Что же касается вашего, госпожа Жельбицына, неумения писать… придётся вам всё же обучиться. Я предоставлю педагога.

Она собранно кивнула, чуть смутившись «госпоже», но на этом вопросы её не исчерпались, и пухлая ладошка снова взметнулась в воздух:

— И ещё вопрос! Только он, как это, глупый он. Вы мне объясните, я ж не смыслю. — Кухарка Лада Жельбицына немного помялась, подбирая слова. — Вы всё говорите: Четвёртый Патриархат то, Четвёртый Патриархат сё, приговор себе подписал… Только как же он подписал, когда они заседают себе в палатах? Шестерых-то поубивали, да это ж сколько ещё осталось?

Хэр Ройш хмыкнул. Кухарка Лада Жельбицына могла показаться неочевидным кандидатом на столь ответственную должность, но сейчас он был более чем доволен собственным выбором. Хикеракли ведь вполне резонно утверждал, что у слуг есть особая, житейская острота ума, которой господа не располагают, да и двери перед ними открываются охотнее. Девица может быть не слишком грамотна и не так уж хороша собой, но первое поправимо, а второе неважно. Важен здравый смысл — и он куда важнее любых изящных и сложных построений, выплетенных разумом тех, кому более некуда приложить свою голову.

— Поверьте, — отвечал хэр Ройш, глядя в блестящие глаза кухарки, — дни Четвёртого Патриархата сочтены. Он развалится не потому, что того хочет Революционный Комитет или лично хэр Ройш, а потому, что таков естественный ход вещей, цепочка причин и следствий. Я предпочту не вдаваться в детали на сегодняшней предварительной встрече, которую многие могут покинуть неготовыми к сотрудничеству, но надеюсь, что вы прислушаетесь ко мне, когда я скажу, что это не праздная вера, а насущная данность. Срок Четвёртого Патриархата вышел. Впрочем, — прибавил он после короткой паузы и довольно улыбнулся самому себе, — впрочем, поверьте, вместе с вами мы сделаем всё для того, чтобы пуще прежнего его укоротить.

Глава 74. Не давать человеку умереть в одиночестве

Укоротить ночь сном, конечно, не удалось.

Такое бывало и прежде — сон не давался Твирину, не приносил ни отдыха, ни забытья с самых первых казарменных дней. Нашлось даже рациональное объяснение: в доме Ивиных спальни воспитанников были общими, почти на десяток человек, и привычка к чужим шорохам, вздохам и бормотанию делала ночное одиночество противоестественным. Следовало пойти по пути мнимого популизма ещё дальше и ночевать в солдатском бараке, но не сложилось. Да и хорош бы он был со своими кошмарами при свидетелях.

С сегодняшним, например, кошмаром.

Глухота камеры, слепота зарешеченных окошек — и хоть ни лешего не видать, за окошками точно не Петерберг, нет. Простор, но давящий хуже всякой тесноты. Такой простор, который сам по себе — камера.

И Твирин волен выйти в любой момент, но как только он выйдет, ловушка захлопнется, схлопнется, съёжится, сожмётся до размеров кулака и так раздавит, расплющит, перемелет в труху оставшегося внутри человека.

Пока не взглянешь ему в лицо, это знание — глупая страшилка, которую легко вытряхнуть из головы.

Когда уже взглянул — не получится.

Ещё до наступления ночи по казармам деловито шнырял Скопцов. Кого-то искал, о чём-то вроде бы расспрашивал пленных — но не всех подряд, а выбранных с неким умыслом, о котором Скопцов не хотел говорить, а Твирин — слышать. Добравшись в своём обходе до Западной части, Скопцов напросился к Твирину в кабинет за горячим чаем или глотком алкоголя — кажется, у него прихватило горло, в расспросах пленных орган небесполезный.

Эта насквозь бытовая просьба Твирина в нынешней ситуации ошеломила столь заметно, что Скопцов пустился в оправдания: мол, страшно, конечно, страшно и больно, однако никак нельзя пускать дела на самотёк, пусть даже по случаю траура.

Мы столь за многое ответственны, траур для нас теперь роскошь.

Прогрев своё горло, Скопцов обход возобновил, но перед этим всё же попробовал добавить оправданиям хоть какой-то убедительности: скорчил печаль и оставил Твирину те самые письма графа Метелина. Почитайте, мол, покуда я в Западной части буду, всё же в некотором роде последние слова, правда, потом их надо бы к хэру Ройшу на стол, так что не задерживайте, будьте любезны.

Последние слова, которые передают из рук в руки с предупреждением «не задерживать» — словно конспект лекции, где никто не удосужился побывать, или чью-нибудь искромётную сатиру на преподавателя.

Право, лучше бы Скопцов к Твирину не заходил.

И уж точно лучше бы Твирин не прикасался к письмам графа Метелина.

Граф Метелин рассудил верно: Твирин действительно не был ему ни другом, ни даже приятелем. Граф Метелин же Твирину приходился нечаянно обретшим плоть и кровь вензелем — ещё одним аристократом в не знающей сословий Академии, чьё имя склоняли купцы Ивины. Опасались, что сын возьмётся вместо отца не только за завод (прежде вполруки обсуживавший верфи, а теперь расцветший), но и за швейные мануфактуры — и тем отнимет у купцов Ивиных сверхприбыль с перепродаж.

Граф Метелин не человек, он размашистые буквы на капотах шикарных «Метелей». В худшем случае — бывший работодатель Приблева, Коленвала, Драмина и, конечно, Гныщевича; фигура умолчания в разговоре о том, откуда вдруг взялся Союз Промышленников.

Граф Метелин преступник, убийца одного из членов Революционного Комитета.

У графа Метелина перепуганные глаза и тоскливая усмешка человека, ставшего заложником собственных чрезмерно категоричных действий. У Твирина наверняка точь-в-точь такая же.

Когда Скопцов возвратился, ему оставалось лишь кривиться и глотать возмущение, которого он никогда не умел выразить.

Письма графа Метелина Твирин сжёг.

Пусть любопытство хэра Ройша и прочих страждущих удовлетворяется в устной форме — с помощью Хикеракли, Драмина, самого Скопцова или кто там ещё успел прочитать. Большего Твирин для графа Метелина сделать не мог.

Не считая того, на что он уже согласился.

Переполненные пленными казармы не прекращали гудеть даже ночью — каждый отдалённый выкрик, каждый сапожный топот метил прямо в голову, отбирая последние крохи спокойствия. Сколько это продлится? Как Революционный Комитет намерен поступить с пленными? Почему Твирин до сих пор не видел, чтобы кто-нибудь обсуждал решение?

Потому, вероятно, что сам себе запретил впредь распоряжаться чужими жизнями, узнав о приближении Резервной Армии. И вот теперь она ближе некуда, прямо в наших бараках, и есть мнение, будто благодарить за то надо Твирина — а он прячется в абстрактных терзаниях совести от конкретных проблем сегодняшнего дня. Понимая, но не сознаваясь, что без его участия проблемам грозит самый людоедский финал.

Вот что, например, помешает Революционному Комитету расстрелять целую армию?

Правильный ответ: жадность до патронов, всё же не из воздуха пули отливаются и порох не по углам наскребается. Но уж всяко не обещание безопасности тем, кто поднимал белый флаг. Обещание-то давал Твирин, а Твирин самоустранился от распоряжения чужими жизнями. Лучшее время нашёл!

Думы эти не добавляли уверенности в совершённом выборе — а впрочем, можно ли считать его всамделишно совершённым? Если Твирин выбрал самоустраниться, разве должен он сейчас находиться в казармах?

Но ведь чистейшую правду выслушивал Хикеракли перед переговорами с вражеским командованием: сними Твирин дарёную шинель по своей воле, быть ему дезертиром и предателем доверившихся. Приучил к себе, прикормил с руки, вдохновил срывать погоны, нарушать все подряд уставы и пакты — а тут вдруг передумал и бросил на произвол судьбы?

Так даже с собакой обращаться стыдно.

Граф Метелин, зачем же вы пренебрегли предложением своих генералов? Вы и вообразить не можете, до чего бы это было правильно и красиво — пристрелить Твирина на следующий день после триумфа! Закономерный конец эпохи популярных решений, в меру трагический, не в меру пошлый, но главное — несомненно закрывающий эту страницу петербержской истории.

Неужели всё дело в том, что история не роман? Бросьте, ваше сиятельство, петербержская история — вполне роман, по крайней мере, некто Твирин, гражданское лицо без биографии, неясным образом умудрившийся подмять под себя Охрану Петерберга, изо всех сил пытался написать её романом. И до определённого момента у него выходило даже сносно, ваше сиятельство. Вы не читали, вы слышали в дурном пересказе столичных сплетен, но уж поверьте на слово.

А может, траекторией выстрела вы тоже писали роман — просто не об общественном, а о своём. Сгоревшие листы бумаги указывали на это слишком красноречиво. Но ваш роман был семейной сагой, где политические перевороты лишь фон; какой сочинитель решится отдавать на откуп фону мотивацию самого острого сюжетного поворота? Нет, вам не нужна была смерть абы какой значимой для Петерберга фигуры, косвенно ответственной за случившееся с вашим отцом, — вам подавай непосредственного виновника.

Да только на фоне политических переворотов их не бывает, ваше сиятельство. Этот змеиный клубок интересов не распутаешь произвольным назначением шельмы. Вы ведь играли в детстве в игру, где после каждого кона с закрыванием глаз кто-то из игроков не «просыпается», потому что мёртв, а живые ищут в своих рядах замаскировавшегося лешего, чтобы казнить? Леший выбирается жребием, природа его известна одному тому, кто водит, — припоминаете? Так вот, Твирин как-то раз… то есть, конечно, Тимофей Ивин испортил остальным воспитанникам игру, когда взялся водить и вовсе не сделал жребия с лешим. Настоящим жребием были те самые карточки, на которых написано, кто выжил, а кто убит — он раскладывал их не глядя и завороженно наблюдал, как остервенело вычисляют шельму игроки, пытаясь постичь логику её злодеяний.

Конечно, они злились, выяснив, что шельмы не было. Вот и вам теперь паршиво.

Вам что-то брякнул Хикеракли, а вечером второго дня своего заключения вы пишете, что разговорили единственных доступных вам собеседников — грузчиков «Пёсьего двора», приносивших воду и пищу. Можно ли в судьбоносном решении опираться на их слова? Мол, всему городу известно, графа Метелина-старшего арестовали аккурат после приёма у графа Набедренных.

Да вы и сами знаете: нет, нельзя. Но делаете это, потому что пустые и вязкие дни заключения мотают вам нервы, потому что под конец этих дней грохочет артиллерия, а вы по-прежнему заперты, вы ничего не можете и вам даже нечем отвлечься от бессилия своего ожидания.

Для человека, прошедшего через такое издевательство, вы ещё чрезвычайно осмысленно действовали.

Вы сильный человек, ваше сиятельство, поразительно даже сильный, но вы вернулись в Петерберг со страниц какого-то другого романа, а потому Петерберг вас пожрёт: споит, посадит под замок, подержит взаперти подольше и выпустит, когда вы уже созреете для кровопролития. Приговорит к расстрелу устами вашего друга и — на закуску — зачитает во всеуслышание кое-что из ваших откровений устами вашего приятеля.

Жуткая расплата за жанровое несоответствие.

— Ох, дымно-то как! — удивился постучавшийся к Твирину солдат. — Зачем же вы этим дышите?

Действительно — страшно накурено, но не только накурено. Жечь письма графа Метелина прямо в кабинете, вероятно, было излишне. Твирин усмехнулся: получается, вот ими он и дышал. Как будто прочтения мало для кошмаров и бессонницы.

— Хорошо, что вы уже проснулись — вам велено передать, что через полчаса надо бы выдвигаться на площадь. Господин Мальвин за вами зайдёт, если не возражаете, у него беседа какая-то, — солдат ещё раз оглядел задымлённый до рези в глазах кабинет. — Может вам это, ну, ствол-то пока почистить?

— Спасибо, — пробормотал Твирин и вмиг похолодел.

Такая короткая длинная ночь, так быстро пролетевшая в своей мучительной нескончаемости! Казалось, её не перетерпеть, а утро уже стучится в дверь гонцом от Андрея, совершенно уверенное, что Твирин за полчаса будет готов стрелять в графа Метелина.

Стрелять, н-да.

— Ну я это, за полчаса-то занесу, — ухватился солдат за обрез, покоившийся на столе, и неодобрительно покачал на него головой: — Что ж вы с такой поганью ходите? Кто ж так режет, вот дурачьё, взялись резать — так хоть бы с соображением! Дуло-то обпилить по-человечьи им кто мешал… Ну ни уму, ни сердцу, тьфу.

От непрошеной мудрости Твирин мог разве что отгородиться очередной папиросой. Обрез был тот самый — взятый без спросу, чтобы барон Копчевиг упал в ноябрьскую грязь и тем утащил за собой весь Городской совет. Весь старый мир.

Разбираться, хорош обрез или плох как оружие, надобности не возникало — Твирин ведь больше ни разу не стрелял из него.

Твирин вообще больше не стрелял — ни до того, ни потом.

Не убивал своими руками. Только приказом.

Должен был — когда казнили хэра Штерца, но толпа на площади вдруг взбрыкнула, вот-вот сцепилась бы с солдатами, и нельзя было принуждать их поднимать ружья на простых горожан… Камертон подсказал: скомандовать солдатам расстрелять хэра Штерца, не доводя до ступеней Городского совета.

Камертон был по своему обыкновению прав, а Твирин так и не узнал, как это — убить человека не по мгновенному решению, не повиновавшись моменту, а целую ночь промаявшись мыслью: придётся.

(Придётся, если не заберёт на себя эту повинность другой, только вероятность того была исчезающе мала — и не сбылась, конечно, вместо неё сбылась вовсе уж непредусмотренная.)

Не узнал, так узнает сегодня.

…Но хэр Штерц хотя бы не писал писем о сложных своих чувствах, не просил с неизбывной тоской, чтобы жизни его лишал не друг и даже не приятель! Впрочем, кое-что он писал, кое о чём просил — ходатайством, официальным, и официальность эта спасала. Хэр Штерц был частью большого действа по низвержению в грязь старого мира — и это тоже жестоко, однако жестоко по необходимости, а не так, как теперь.

Или всё дело в том, что теперь Твирин не видит необходимости там, где увидел бы её прежде.

Через четверть часа он велел сердобольному солдату положить обрез обратно на стол — слишком дрожали руки, чтобы протягивать их.

Папиросы таяли одна за другой.

— Вы нездоровы? — с порога осведомился Андрей. — Да что ж такое, вот и господин Скопцов простуду подхватил! Когда уже закончится эта зима.

Твирин едва не рассмеялся: не закончится зима, не растает снег, просто не сможет — пока все мы будем со столь обыденными лицами встречать расстрелы! Андрей ведь знал графа Метелина гораздо лучше, чем Твирин, они проучились вместе два полных года, а его волнуют простуды.

На незастёгнутую шинель Андрей покосился с осуждением, но промолчал. Хорошо, что она отвлекла его от прочих симптомов подлинного недуга Твирина — коснуться-таки обреза было нелегко. Словно он обожжёт или сразу оттяпает пальцы.

А за пределами кабинета был воздух — до того холодный, сырой и пьяный, что мутилась голова.

— Господин Мальвин, вы в своём уме? — уставился Твирин на «Метель», ожидавшую подле барака. После казней петербержских аристократов наверняка остались бесхозные.

— Я вас умоляю, — отмахнулся Андрей, — нам на другой конец города, лошадей нынче не оберёшься — мы ведь ловим по лесам беглецов, да и товарное сообщение с деревнями восстановлено, кое-где начато спешное строительство… В общем, уже и конюшни Резервной Армии приспособлены под наши нужды, которые, смею заметить, вас нисколько не беспокоят. А я как раз обучился управлению авто — изумительно приятное и, пожалуй, анатомичное занятие, сродни стрельбе. Так что не вижу поводов не воспользоваться случаем.

Всю ночь дышать дымом писем приговорённого, а по утру отправится исполнять приговор на его же собственном детище. Вот уж воистину — какие могут быть поводы не прокатиться?

Управлял «Метелью» Андрей в самом деле уверенно, как будто тривиальнее этого занятия быть ничего не может. Впрочем, ему всегда без труда давались любые навыки тела — когда Мальвины наняли для его подготовки в Резервную Армию отставного офицера, той же стрельбой он овладел мгновенно. Быть может, с виртуозностью Золотца ему и не тягаться, но сейчас Твирину отчётливо припомнилось завистливое восхищение, с которым он в детстве встречал успехи Андрея.

Если бы не то восхищение и не те успехи, ещё большой вопрос, хватило бы у Твирина наглости одним ноябрьским днём без спросу взять обрез.

…Он не хотел, чтобы в неразберихе подумали на кого-то из солдат, и потому подошёл вплотную, приставил дуло почти к самой голове барона Копчевига. Леший, он не задумывался, что это будет так грязно.

— Будьте любезны, цельтесь в голову, — произнёс Андрей тоном, коим предупреждают о нежелательности шума или курения, — хотелось бы, чтобы смерть наступила мгновенно. Видите ли, сегодняшний расстрел несколько отличается от предыдущих… Это треклятое убийство подорвало спокойствие в городе, мы, безусловно, усилили патрули, но люди ещё некоторое время будут опасаться выходить на площади — мало ли что. Да и в целом, кхм, всё здесь крайне неоднозначно. С одной стороны, нам совершенно не нужны публичные казни после того, как мы в один день сломили дух Резервной Армии. Новому этапу приличествуют новые зрелища. С другой же стороны, если бы мы казнили преступника кулуарно, нашлись бы злые языки…

— К чему вы клоните? — оборвал затянувшуюся преамбулу Твирин.

— Вам известно об идее разместить динамики на улицах города? Нельзя сказать, чтобы мы успели осуществить её в полной мере, однако часть успешно установлена, так что горожанам не требуется собираться на одну конкретную площадь. Мы будем передавать расстрел по радиосвязи.

Твирин поперхнулся папиросой.

— Революционному Комитету так полюбились масштабные звуковые… эм-м, атаки?

— Они доказали свою эффективность, — пожал плечами Андрей.

— Не боитесь смутить горожан выстрелом из динамиков? Всё же новшество, паника не исключена.

— Вот поэтому я и попросил вас целиться в голову. Выстрел ещё ладно, а вот предсмертные вопли из динамиков нам не нужны, это избыточный натурализм.

— Не могу сказать, что я в восторге от этой идеи.

— Господин Твирин, — отчеканил Андрей, заворачивая «Метель» уже по Становой, что разделяет Белый и Старший районы, — свои восторги или отсутствие оных вам следовало высказывать вчера, когда мы обсуждали, как всё это будет выглядеть. Вы же с обсуждения ушли. Люди работали всю ночь, господин Драмин так и вовсе, кажется, не ложился, оборудуя для передачи радиосигнала площадь перед Городским советом. Я, признаться, не понимаю, чем полезным вы нынче заняты, и на этом основании отказываю вам в праве оценивать чужие решения и чужой труд. Не лезьте со своим мнением, когда всё уже готово, — просто застрелите Метелина, раз ему так важно, кто это будет. И перестаньте смолить в авто, мы задохнёмся.

Твирин приник к боковому стеклу.

А ведь Андрей задаётся абсолютно справедливым вопросом. Резервная Армия сложила оружие всего позавчера, вроде бы — совсем короткий срок, но и за такой успели полным ходом развернуться какие-то новшества, динамики, стройки, о которых Твирин не имеет призрачного даже представления.

Чем полезным он нынче занят? Своей совестью и своей душой.

Сокрушается то есть, что никто не удосужился его пристрелить ни на переговорах с командованием Резервной Армии, ни на площади.

Это тоже дезертирство и предательство доверившихся, только ещё подлее прямолинейного — легко делать вид, словно всё по-прежнему, кроме вида не делая ничего.

Надо кончать с подлостью — либо немедленно взваливать весь груз своей ответственности обратно на плечи, либо открыто отрекаться.

Остановился Андрей у чёрного входа в Городской совет — к нему со Становой как раз вёл проулок, по которому мог пройти экипаж. Вот и «Метель» тоже прошла. В тот самый, конечно, момент, когда солдаты вели мимо графа Метелина. Твирин отчего-то не сомневался, что сложится именно так.

Граф Метелин — чистый, для наглядности переодетый в шинель Резервной Армии с неободранными знаками различия — на «Метель» не скрываясь засмотрелся. Его толкали вперёд, а он улыбался и всё поворачивал и поворачивал голову.

— Выходите же, — раздражённо прикрикнул Андрей, — или мне полагается подавать вам руку?

Твирин же точно прирос к сиденью «Метели».

Он ведь не сможет.

Просто не сможет.

Он целую ночь вёл сомнительные мысленные диалоги с графом Метелиным, он по-прежнему ему не друг и даже не приятель, но как-то же должно это называться, когда чудится, будто ты что-то понял, ухватил и теперь не сможешь забыть и закрыть глаза?

Например: граф Метелин имел самые тёплые воспоминания о пьянке с Хикеракли, он так вопрошал в письмах о причине своего заключения, что заподозрить в нём обиду решительно невозможно. Наоборот, там же каждая строчка сочилась безогляднейшим доверием и всецелой готовностью принять любое объяснение. А потому Твирину мерещилось, будто ему ведомо, как перевернулось всё внутри у графа Метелина, когда вчера Хикеракли вошёл и, паясничая, процитировал избранные места из переписки с приятелями.

О друзьях же — о Гныщевиче, о Гныщевиче! — и вовсе нельзя задумываться, иначе окатит такой чёрной тоской, которую Твирину не вынести.

Твирин вытряхнул себя из «Метели», в ужасе сознавая, что Гныщевич-то явится обязательно — чтобы никто не смел попрекнуть его тем, что не явился. Он бы и стрелять предпочёл сам, да не сложилось.

Чтобы никто не смел попрекнуть.

А Твирину придётся видеть — хоть затылком, всё равно не спасёт, — какими взглядами прощается с Гныщевичем граф Метелин.

Леший, зачем оно всё так.

— У вас всё-таки жар, — нахмурился Андрей. — Отстреляетесь, простите за каламбур, и сразу возвращайтесь к себе, вам бы отлежаться. Пошлите за врачом, что ли — всё равно у нас сплошные лазареты в казармах.

Солдат было больше, чем вчера — и больше, чем когда-либо. Словно бы половину части выставили по всем уголкам площади и, тем не удовлетворившись, позвали ей на подмогу и Вторую Охрану, и новоявленную таврскую дружину. А вот простых горожан действительно пришло немного — должен же когда-то иссякнуть интерес к казням. Твирину показалось, что где-то в неплотных первых рядах мелькнул Падон Вратович Ивин, но то могло быть игрой воображения, навеянной нечаянной встречей.

Гныщевич, разумеется, явился — вскидывал перо на шляпе, белозубо смеялся с парой тавров, так отчаянно подчёркивая обыденность своего настроя, что усомниться в оной могли даже те, кто совсем с Гныщевичем не знаком.

Торжественный Плеть наблюдал эту сцену без выражения, зато неотрывно. Твирину запоздало подумалось, что на устроенных Коленвалом «слушаниях» Плеть присутствовал, однако не проронил ни слова. А ведь граф Метелин наверняка ревнует к нему Гныщевича и, в сущности, правильно делает. Что бы ни рисовал из себя Гныщевич, а окажись неким фантастическим образом на месте графа Метелина Плеть, озвучить на всю площадь приговор к расстрелу у него бы язык не повернулся.

Возле иначе расставленных динамиков сидел на корточках Драмин, поглощённый проводами и разъяснениями для своих помощников. Неподалёку маячил Коленвал, твёрдо вознамерившийся испить чашу справедливого отношения до дна. Сбоку, но скорее с зеваками, стоял граф Набедренных в сопровождении За’Бэя — скорбный, благородный граф Набедренных, которого и не ругнёшь хорошим воспитанием, поскольку воспитание это ему на диво имманентно. С другого же края жиденькой толпы Твирин приметил Скопцова и Золотце, коих не ждал. Не видно только хэра Ройша (ему плевать), Приблева (он расклеился уже на «слушаниях» и, верно, решил себя не изводить) и Хикеракли (что-то с ним произошло между гнутым гвоздём и вчерашним явлением; не стерпел своей партии в проклятущей симфонии?).

И кто только выдумал, что умирает человек в одиночестве? У нас в Петерберге имеется целая народная забава — не давать человеку умереть в одиночестве.

И если зеваки и солдаты участвуют в ней на традиционных условиях, то Революционный Комитет нынче отнимает у приговорённого его одиночество особенно изощрённо. Навряд ли граф Метелин рад, что они здесь.

— Граждане свободного Петерберга! — подлетел к микрофону Гныщевич, перестаравшись с интонацией. — Сегодня мы приводим в исполнение приговор вражескому агенту. Террористу, который на ваших глазах — вероломно присоединившись к ликующей толпе! — поднял револьвер на члена Революционного Комитета, чтобы отнять у вас будущее и посеять страх. Многие из вас сегодня не на площади, потому что страх победил. Но страх не должен побеждать! Чтобы переиграть его, площадь сама выплеснулась на улицы города из динамиков. Если вы нас слышите, знайте: Петерберг непобедим, но не благодаря одному лишь бесстрашию, а благодаря той находчивости, с которой он встречает любые удары судьбы. Мы допускаем ошибки, hélas, но мы умеем их исправлять. Вывести приговорённого!

Толпа вытянулась в едином порыве любопытства.

— На ступенях тоже организовали микрофон, — указал Твирину Андрей. — Назовите имя приговорённого, спросите формального признания и стреляйте, но без долгих пауз — чтобы не перепугать прохожих подле динамиков, мы должны внятно дать им понять, что именно происходит. Да, признание Метелина будет кое-как слышно, там закреплена ещё аппаратура на колоннах, видите? Поэтому напоминаю: в голову, чтобы без криков.

Аппаратуры Твирин не видел, поскольку видеть широкую лестницу Городского совета в принципе было выше его сил. Туда же ведут графа Метелина.

Которому он пообещал смерть от руки не друга и даже не приятеля.

Небо было низкое и непосветлевшее — будто рассвет ступил на него, но на полдороге передумал. Не сдержал обещание.

— Господин Твирин, я понимаю, вы хвораете, но соберитесь на минуту. Не затягивайте с этим, — шепнул Андрей.

По ступеням Твирин поднимался в душном мареве, будто никак не шедший ночью сон вздумал вдруг взять своё. Сегодняшние технические необходимости диктовали следующую диспозицию: приговорённый один, а значит, поставить его можно в любую точку, например, вполоборота к площади, в тот угол вверху лестницы, что ближе к Становой. Микрофон же для Твирина подразумевал, что ему место отведено в углу напротив, к площади почти спиной. Наверное, это не слишком эффектно. Наверное, лучшего расположения придумать второпях не сумели. Наверное, передача расстрела по радиосвязи не самая простая задача.

— Граф Александр Сверславович Метелин…

«Я не смогу вас убить».

— …вы, пользуясь своим именем и титулом, проникли в Петерберг…

«Чтобы помочь ему, выложив Хикеракли планы Резервной Армии».

— …чтобы растоптать наше спокойствие…

«Чтобы мы отблагодарили вас за это казнью и предательством».

— …и подорвать нашу веру в дело революции…

«Да не смотрите же вы на меня, я и так всю ночь с вами говорил!»

— …посредством публичного покушения на убийство члена Революционного Комитета.

«Вы знаете, а ваши „Метели“ в самом деле хороши, идея собирать под Петербергом авто была блестящая…»

— Ваш преступный замысел удался. Свидетелей тому сотни, но мы хотим быть уверены, что вы признаёте свою вину и полагаете наказание соразмерным. Отвечайте.

«Зачем вы взяли с меня это обещание, чем вам были плохи случайные солдаты?»

— Признаю, — вздёрнул подбородок граф Метелин.

«Вы ошиблись, ваше сиятельство, вы и не подозреваете, как ошиблись! Этот загадочный Твирин, который, по мнению Резервной Армии, самолично расстрелял пол-Петерберга, стрелял всего раз в жизни, и тот в упор. По наитию, послушавшись камертона, не слишком понимая, что творит».

— В таком случае, приговор будет приведён в исполнение немедленно.

«Только я не умею стрелять, ваше сиятельство! Смешно? А ведь правда не умею, в купеческих домах стрелять обыкновенно не учат, а потом… Не мог же я учиться на виду у солдат, которые считали меня своим героем? Герой — и не умеет стрелять, представляете? И ещё такую уйму всего не умеет, кошмар! Если бы они только узнали… А Андрей говорит целиться в голову. В голову. Простреленная голова барона Копчевига выглядела хуже всего, что я видел в жизни. До сих пор не могу поверить, что от этого зрелища меня не вывернуло наизнанку. Я не хочу, чтобы с вашей головой было так же, понимаете, не хочу. У вас грустная улыбка и вы храбритесь, потому что здесь ваши друзья и приятели, вам дурно от мысли, что они увидят вас заслуживающим жалости. А мне — от того, что я пообещал вам вас убить. Я же чувствую, как они сверлят мне сейчас спину. Как барабанит пальцами Гныщевич, как хмурится Андрей, как недоумевает Коленвал, как смиренно ждёт граф Набедренных. Вы с ними больше никогда не встретитесь, а мне придётся развернуться к ним лицом. Да даже если я сам застрелюсь сегодня же, мне придётся ещё хоть немного потерпеть всё это „дело революции“ и прочие громкие слова, которыми мы нарекли наше безумие. А вы его нарекли „собачий холод“ — помните, в письмах? И до чего же вы правы, до чего же холодно… Не подумайте, я не утверждаю, что мне хуже вашего, конечно нет. Просто… просто вы умрёте, и вы с этим согласны, вы на это готовы, вы на это и шли, но я-то не желаю вам смерти. Вовсе не желаю».

— Стреляйте же, — ответил граф Метелин.

Он не мог знать, о чём говорил с ним Твирин, но иллюзия понимания вышла до умопомрачения убедительной.

Твирин, словно во сне, взялся за обрез, распрямил руку параллельно холодным ступеням и неожиданно ощутил сквозь дрожь, как локоть скручивает болью. Было ведь что-то такое на днях, ударялся ведь до искр из глаз. Видимо, не прошло.

— Стреляйте.

У графа Метелина была грустная улыбка, и он храбрился.

Рука подпрыгнула, точно на волне, и на спусковой крючок нажала бестолково, суматошно, лишь бы уже нажать.

В ушибленный локоть отдало так, что Твирин на мгновенье ослеп и оглох.

Когда же возможность сознавать реальность вернулась, граф Метелин нетвердо стоял на коленях, а из горла его отчаянными толчками рвалась кровь пополам с хрипами, от которых у Твирина дрожала не только рука с обрезом, но и всё, что дрожать вообще способно. Будто хрипы эти выходят не ртом, а сразу через продырявленную шею, будто это они такого жгучего цвета, будто это их ритм отбивают толчки.

Будто в них слышится «стреляйте — застрелите же наконец — что вы стоите — завершите начатое — убейте — ну же, леший вас дери!».

Второй выстрел царапнул колонну — где-то высоко, много выше, чем дёргалась в такт пульсации хрипов голова графа Метелина.

Твирин же знал, что не сможет.

Твирин может лишь приказывать «огонь!», но на большее его не хватает. Теперь — не сможет и того. Некому будет приказывать, свидетелей его неумению стрелять — вся площадь, сегодня как нарочно заполненная солдатами, а не простыми горожанами.

В унисон хрипам в Твирине забился хохот — такой же клокочущий, красный, пачкающий.

Разве не о том он грезил? Снять шинель и не стать предателем?

Чтобы не стать предателем, нужно всего лишь перестать быть героем.

Откуда-то рядом с графом Метелиным вырос Плеть, тоже рухнул на колени в расползающееся красное, сверкнул в руке молнией стального, скупо шевельнулся и вмиг затушил хрипы.

Мёртвым графа Метелина Твирин не увидел: отвернулся и, силой мысли припечатывая каждый новый шаг к ступеням, спустился. Внизу нашёл в руке обрез — бросил наземь. Толпа шуршала сильнее привычного, что-то было не так, как всегда, что-то отличалось. Быть может, это, наплевав на объедки дисциплины, переговаривались солдаты.

В поле зрения — печатать шагов тридцать — возникли Влас Дугов, Петюнич и Крапников. Ошарашенные, недопонявшие, смешные. Ничего, им объяснят. Свидетелей вся площадь, вся площадь свидетелей, как нарочно, разве не о том, не предателем.

Ваше сиятельство, вы ещё слышите?

Вы правильно побрезговали убивать Твирина, вы поступили куда справедливей.

Вы его разжаловали.

Глава 75. Новая жизнь

— Это несправедливо, — пожаловался Приблев и немедленно прикусил язык, поскольку последовавший вопрос был всецело предсказуем.

— Что?

На самом верху радиовышки имелась небольшая площадочка, обнесённая хилой оградкой. На площадочку можно было выбраться из окна-двери, и с неё единственный путь наверх вёл по ощерившейся кривыми жердями ступеней лесенке. Там, наверху, поджидали антенны. Говорят, нерабочие.

Площадочки, оградки, лесенки. Над Петербергом повеяло первой весной — пока ещё робкой, ненастоящей; не весной, а, так сказать, намёком на весну, и от этого намёка всё вокруг сделалось вдруг, гм, уменьшительно-ласкательным. Золотце сидел у самой оградки, свесив ноги вниз. Приблев на такие безумства не решался, а потому осмотрительно стоял от края подальше. В конце концов, у него не имелось опыта ни работы в голубятне, ни путешествий по крышам.

И уже не было так важно, по делу они взобрались на радиовышку или из прихоти; в самом чувстве высоты таилось столько младшекурсничьего задора, что несправедливость только острее колола.

— Не знаю, — честно и расстроенно признался Приблев. — Вернее, вы ведь понимаете… Да я и сам понимаю, что иначе было нельзя. А впрочем, мне так жаль, что никто не прислушался! Я бы покривил душой, если б сказал, будто правда верю… верил в душевную хворь графа Метелина — хотя, знаете ли, это такие материи, где разница между здоровьем и болезнью ускользающе тонка! В конце концов, можете ли вы поручиться, что все мы крепки духом? Вот, скажем, граф — и я имею в виду не нынешнюю его скорбь, вполне понятную, а вообще… Граф вообще, по-моему, не образчик душевного здоровья. Я читал…

Негромкий смешок Золотца сбил Приблева с мысли, но говорить тот ничего не стал, и потому мысль продолжилась:

— А хэр Ройш? Он здравый человек, этого не отнимешь, но могли ли вы ожидать от него подобной… вспышки? Да, безусловно, можно постулировать, что это лишь черта характера или временное расстройство, почему душевная наука и представляется столь хитрой. Но ведь это даёт пространство не только для сомнения, но и для манёвра! Впрочем, в случае с приговором и сомнение отбрасывать не следует.

— Вы невыносимы, — хмыкнул Золотце, но в голосе его вовсе не было сердитости. — Сандрий, вы ведь уже сами забыли, с чего начали свою речь!

Приблев смутился. В том, что мысль его невольно уходила в сторону от печальных событий к размышлениям более абстрактного, но и более приятного толка, было, без сомнения, неуважение к мёртвым. Пожалуй, даже кощунство. Но, с другой стороны, разве есть мёртвым толк от причитаний? Ведь вряд ли же что-нибудь изменится в мире от тоски самого Приблева, верно?

А впрочем, изменится — например, настроение тех, кто жив и рядом.

— Простите, — потупился Приблев. — Я понимаю, что это не слишком уместно, да и сделанного не вернёшь.

— Не извиняйтесь. — Золотце слегка запрокинул голову, глядя не то в отблёскивающее голубым небо, не то краем глаза на собеседника. — За это я вас и люблю.

— С другой же стороны, — ободрился Приблев, — если граф Метелин и правда имел некоторое душевное расстройство, мы бы всё равно не сумели вылечить его в закрытом городе, пусть тот и приоткрыт. Я, конечно, не сторонник эвтаназии, но…

— Не увлекайтесь так своими фантазиями, — поморщился Золотце, и стало ясно, что ему всё ещё очень грустно. — Не было у Метелина никаких душевных расстройств.

На радиовышку они влезли, чтобы проверить, в каком состоянии её оставили вломившиеся солдаты Резервной Армии. Часть аппаратуры отсюда вынесли ещё до осады, приспособили к общему делу, но кое-что вроде бы осталось. Надо признать, что Приблев не до конца понимал, к чему теперь подобная инспекция, но на расспросы Золотце неожиданно серьёзным тоном ответил: мол, не кажется ли вам, что росский народ уделяет радиосвязи постыдно мало внимания? А ведь за ним, мол, будущее! Это ведь, мол, такие возможности!

Возможности Приблев отчётливо видел, но внятных объяснений добиться так и не сумел. Впрочем, судя по тому, что происходило, залезли сюда они с Золотцем просто посидеть.

С маковки радиовышки Петерберг был плоским и противоестественным: не полагается человеку подниматься на такую верхотуру! И, как в подарок, ветер затих, только шорхал иногда сырой ладонью по волосам. Скоро наступит весна.

— Ничего не могу с собой поделать: у меня такое ощущение, будто начинается новая жизнь, — повинился Приблев.

— Конечно, — фыркнул Золотце. — В старой-то уже никого не осталось. — Он сердито и насупленно молчал, снова вжавшись щеками в шарф, а потом воскликнул: — Леший, ну конечно мне небезразличен Метелин! Да, мы давно разошлись, даже разругались, но ведь, знаете, это я учил его стрелять! Выучил…

В словах этих было столько горечи, что у Приблева ёкнуло сердце. Но разум его ёкать отказывался:

— А если бы… — осторожно начал он, — я ни на секунду не забываю о том, что у нас есть обязательства перед жителями Петерберга. Но если бы, положим, таковых не было… Вы бы… Ну?..

— Ну конечно, я не стал бы его казнить! — отчаянно вскричал Золотце. — Стрельнул бы ему в зад солью да выгнал бы из Петерберга прочь.

— А как же Веня? Мне известно, что вы не были таким уж его поклонником, но… а как же граф?

— Веня! — Золотце вздохнул. — Веня… Знаете, Сандрий, мне ужасно, просто-таки невыносимо стыдно… Я ведь на дух его не переносил, и я открыто о том заявлял, даже когда меня не спрашивали. Хуже вам скажу: мне хватало бесстыдства напрямик заявлять графу, что именно я обо всём этом думаю, рекомендации свои ценные раздавать по вопросу, который, честно если признаться, только их двоих и касался. О, сколько раз я повторял, что добром эта история кончиться не может! И не потому, разумеется, что Веня — салонная шлюха, на таких вот щедрых-благородных нарочно натасканная, нет, нет. Понимаете, мне же мерещилось, будто я не его принадлежность вижу, а его самого насквозь, и там — чернущее совершенно нутро. Я поклясться был готов: он графом не просто пользуется, чтобы себе местечко потеплее обустроить — велика беда, добрая половина человечества так и живёт, а… Не знаю, как и объяснить-то. Я верил, что, подвернись ему случай, он с радостью графа о колено переломает. Раздавит, в пыль разотрёт и сверху наплюёт для полного удовлетворения. Что вот это ему и нужно, верил я, — Золотце горестно ссутулился. — А на деле вышло, что он графа ценой себя спас… Леший, да как же я так ошибся, как же тошно, что и не изменишь уже ничего, не вернёшься назад, не извинишься…

Сглотнув, Приблев сделал шаг вперёд, присел и положил Золотцу руку на плечо. Он надеялся, что это поможет.

— Плеть вчера обронил… Я не очень, откровенно говоря, его понял, но мне кажется, что он с вами отчасти согласен — про чернущее нутро. Но при этом он убеждён, что оно очистилось. И, как бы это, что не так важно, сколько лет ты проживёшь после того, как… Леший, до чего это глупо звучит! — Приблев неуверенно рассмеялся. — Но мне кажется, что я в некотором смысле его позицию разделяю.

— Вот на нём бы и упражняли свою новообретённую тягу к душевным заболеваниям, — без огонька огрызнулся Золотце.

— Простите. — Приблев слегка постучал пальцами по золотцевскому плечу, но желание объясниться возымело верх: — Простите, я ведь это не затем говорю, чтобы примирить вас с утратой, тут помогает только время. Но мне кажется, что Плеть — весьма проницательный человек. И если он с вами согласен, выходит, вы не так уж ошибались — просто упустили… момент очищения.

Плечо Золотца запрыгало у него под ладонью. Лицо Золотца скрылось в манжетах.

— Сандрий, вы по-прежнему невыносимы, — невнятно донеслось из-за кружева. — Вы сейчас… Вот сейчас, когда расстреляли Метелина, когда Веня, когда граф… Вы сейчас утешаете меня, рассказывая мне о том, что я, по крайней мере, не лишён проницательности?

— Ну… — растерялся Приблев. — С логической точки зрения это всё же лучше, чем если бы при равенстве остальных данных вы были её лишены, верно?

Молниеносным движением Золотце развернулся и крепко-крепко Приблева обнял. Плечи его по-прежнему вздрагивали, да и всхлипы какие-то прозвучали, но Приблев не сумел, конечно, разобрать, плачет Золотце или смеётся. Скорее всего, верны были оба предположения. Оставалось только аккуратно обнять его в ответ и легонько похлопать по спине. По крайней мере, Приблев полагал, что в подобной ситуации поступают именно так.

Со временем Золотце затих, и стало слегка неловко, но, когда он отстранился, слёз на его лице не было — вместо них он продемонстрировал гримасу лёгкой задумчивости.

— Сандрий, вам когда-нибудь хотелось уехать из Петерберга?

От таких вопросов Приблеву немедленно потребовалось поправить очки.

— Я, признаться, не задумывался. Ну, знаете… У меня ведь не то чтобы когда-то имелся выбор. Петерберг — закрытый город, так просто отсюда не уедешь, да и я должен был стать врачом именно для петербержской аристократии… хе. Потом, сами знаете, завод, его тоже бросать не хотелось.

— А потом? — нетерпеливо кивнул Золотце.

— Потом — то есть сейчас? — уточнил Приблев.

— То есть сейчас. В городе ведь небезопасно, а вы только-только выпорхнули из отчего дома.

Приблев нахмурил брови и старательно припомнил.

— Всё равно не задумывался, — развёл он наконец руками и улыбнулся: — Знаете, я… как раз наоборот. Я недавно подсчитал свои ресурсы и обнаружил, что работа на заводе была прибыльней, чем мне казалось, да и в Союзе Промышленников полагается жалование. Комнаты наши с вами невелики… — Приблев собрался с духом. — В общем, я помышлял их выкупить.

— Выкупить? — хлопнул ресницами Золотце.

— Ну да. А зачем мы с вами тратимся на аренду? Так получится выгодней. Конечно, денег мне хватает по дореволюционному курсу, а сейчас один леший знает, сколько с меня попросят, особенно если прибавить скидку на членство в Революционном Комитете. Впрочем, никаких официальных операций с валютой ведь не проводилось, не может этот зазор оказаться таким уж огромным — с него станется обернуться в нашу пользу!

Теперь Золотце ресницы опустил — прикрыл выражение глаз. Усики его смешно ёрзали, выражая, по всей видимости, сомнение.

— Собираетесь вкладывать финансы в петербержскую недвижимость? Верите, выходит, в стабильность городской экономики? Грифон не обвалится, комнаты не сожгут?

— Ну… да. То есть нет. То есть да, верю, и нет, не сожгут. — Решив, что пальто уже можно и не беречь, Приблев окончательно уселся на хрустящую ржавчиной площадку. — Откровенно говоря, думал я в первую очередь об удобстве, но вы правы. Не могу сказать, что меня тянет прочь. Да ведь и Петерберг по-прежнему закрыт!

— Но вы ведь член Революционного Комитета.

— И что?

— В самом деле, — Золотце улыбнулся и аккуратно сковырнул перчаткой ржавую чешуйку с перил. — Но ведь когда-нибудь город откроется.

Приблев на это только пожал плечами.

— Ну, вот сейчас мы с вами формально не в Петерберге.

И пробыли бы тут ещё долго, если честно. Приблев, разумеется, сознавал, что Золотце сбежал на радиовышку, чтобы успокоиться, и не мог не отдать ему должное: верхотура пугала, но тем и — вот же парадокс! — успокаивала. В плоском городке не было стрельбы, а ещё отсюда можно было рассмотреть контуры укреплений Резервной Армии. Несмотря на то, что Революционный Комитет спешил стереть следы короткой схватки, взрытая взрывами земля зияла ямами, и Приблев не смог не отметить, что покойных делегатов распределили по кольцу не слишком ровно: к северо-северо-востоку между отметками взрывов расстояние было самым большим.

— А ваша семья? — не отставал Золотце.

— Моя семья формально в Петерберге. И неформально тоже.

— Вы бы хотели это изменить?

— Послушайте, Жорж, к чему вы клоните? — не выдержал Приблев. — Даже полный болван поймёт, что вы на что-то намекаете. Если не хотите или не можете делиться, я не в обиде, но тогда перестаньте и намекать!

Золотце засмеялся.

— Ни на что конкретное, хотя у меня имеется к вам деликатная просьба. Просто я полагаю, что откроется Петерберг достаточно скоро — возможно, сперва не для всех, но ваша семья может захотеть попасть в число этих «невсех»… Или таки всех. И тогда вы наверняка захотите ей помочь, и я был бы рад помочь вам. Но… — он замялся. — Но я бы предпочёл, чтобы ваш брат остался в моём распоряжении.

Это было, гм, неожиданно. Приблев успел внутренне собраться, ожидая куда более драматических признаний.

— Я, э, думаю, что Юр предпочтёт решать такие вопросы сам.

— Разумеется, — кивнул Золотце, — вот и не уговаривайте его, если родители к вам обратятся. Не будете? Ваш брат отыскал к наследию лорда Пэттикота замечательный подход — я своими ушами слышал, что он называет мистера Уилбери «стариком Уилбери», и, кажется, это взаимно. Но Юр ужасно упрямый человек. — Он собрал губки в бантик. — Я его побаиваюсь.

— Могу вас понять! — Приблев и сам потянулся к чешуйкам ржавчины; отрывались они с приятным треском. — Право, даже странно, что Уилбери он нравится. Мне казалось, Юр для него… слишком серьёзный.

— Для меня — уж точно. Но, видите ли, когда я говорил «в моём распоряжении», я подразумевал, быть может, не только Петерберг.

Настал черёд Приблева хлопать глазами.

— Не только?

— Нужно расширяться! — воскликнул Золотце. — Не прямо сейчас… Сейчас другое — ответственный момент уже на носу, наследник господ Туралеевых совсем скоро родится. Мне бы хотелось, чтобы Юр за этим следил, а не отвлекался на… ни на что.

— Я не думаю, что об этом его придётся лишний раз просить.

— Но потом… Знаете, мы… я много думал об этом, и мне стало вдруг ясно, что прятать печи в Порту — сущее преступление. Посудите сами! Ведь никто же не спорит с тем, что это прорыв, верно? Следовательно, нужно будет вскорости расширяться. Открывать не подпольные убежища, а настоящие цеха!

Было в тоне Золотца что-то эдакое… Приблев привык, что друг его порой недоговаривает — а вернее, просто не до конца, не в подробностях делится своими мыслями и планами. Обычно это ничуть его не смущало, но сейчас смутило некоторой неловкостью, а может, неопределённостью, с которой Золотце читал свой монолог. Было ясно, что задумки его вполне конкретны — но насколько и почему они помешали привычной его актёрской лёгкости?

А впрочем, не так это было и важно. В нынешний тяжёлый и нервный момент странно укорять кого бы то ни было в нехватке актёрских талантов. И потом, гипотетически Приблев был с постулатом вполне согласен.

— Я полагаю, — серьёзно ответил он, — что было бы замечательно, если бы когда-нибудь мы сумели обеспечить алхимическими печами весь мир. Это ведь… Это же — подумайте только о социальных перспективах! Если, конечно, оставить в стороне частности — в идеальной ситуации это означало бы потрясающие перемены! Вспомните, к примеру, Брэда Джексона — то есть госпожу Браду. Представьте себе, скажем, что она могла бы принимать некий препарат, который уберёг бы её от… конфуза, а ребёнка могла бы зачать в печи. Это решило бы столько проблем! И создало бы новых, конечно…

— Вы забываете, что покамест печи способны воспроизводить людей только из семени, — не смог скрыть улыбки Золотце, — так что Браде пришлось бы обождать. Забыли вы и о том, что функциональность печей до сих пор не проверена.

— Я же сказал — если оставить в стороне частности!

— …Но вы правы. Если с наследником четы Туралеевых всё будет в порядке — за чем, конечно, ещё следует проследить… Так вот, если всё будет в порядке, я бы хотел открыться не одному лишь Петербергу, но, быть может, учредить печные цеха в некоторых других городах Росской Конфедерации — повременим пока с миром. Печи поглощают электричество, как голодные дети кашу, и для процесса требуются некоторые крайне редкие реагенты, но я думаю, что это можно решить. Если всё будет в порядке.

Приблев хотел было продолжить сей оптимистический диалог, но тут до него докатилась импликация, прозвучавшая в словах Золотца.

— Всё-таки новая жизнь, — пробормотал он.

Золотце встал. В облике его читалось, пожалуй, смущение, но и некоторая надежда тоже. Ветер провёл рукой по воротнику его клетчатого пальто.

— Скоро я на некоторое время уеду, — не совсем своим голосом сообщил Золотце. — Потом вернусь, не переживайте! Я никогда бы не стал вас о таком просить, желай вы покинуть Петерберг, но коль скоро вы предпочтёте и далее здесь находиться — чему я, кстати, очень рад… Я хотел бы оставить этот город на вас.

Приблев взглянул на него снизу вверх. Единожды одолев страх высоты и усевшись на самом краю площадочки, он теперь вовсе не хотел подниматься.

— А как же потомок четы Туралеевых? Ну, вернее, его рождение?

Золотце немедленно скорчил раздосадованную гримасу, и патетизм его развеялся.

— Это ужасно! — он сердито дёрнул плечами. — Но я не могу поручиться, что прослежу за ним самолично — сроки моего отъезда зависят не от меня одного. Только и остаётся надежды, что на вашего брата! — Протянул ладонь. — Но Петерберг ему не поручишь.

Тонкую, отороченную серебристым мехом и наверняка купленную под графа перчатку Золотца Приблев некоторое время созерцал в молчании.

— Я понятия не имею, о чём вы говорите, — признался он наконец.

Ответом ему был новый смешок, в котором мерещилось… умиление, что ли.

— Да встаньте же вы, неудобно так на вас смотреть. Вы совершенно верно говорите о новой жизни — а новая жизнь для нас отчасти подразумевает возвращение к старой. То есть наконец-то к порядку. Я думаю, что Петерберг теперь готов не бунтовать, не бороться, не изворачиваться, а просто жить — почти как до революции, только намного лучше. Конечно, есть сотни, тысячи проблем, нюансов, аспектов… Но они все частные. Поставки, распределение благ — вы прекрасно с подобным справляетесь.

— Полные казармы пленных солдат… — в тон ему напомнил Приблев, но Золотце отмахнулся:

— Как раз их я на вас не сваливаю, тут маячит призрак решения… Мне бы просто хотелось, чтобы в наше — в моё отсутствие Петерберг оставался спокойным.

Приблев, без охоты поднявшийся на ноги, всё ещё пребывал в недоумении.

— Всё, о чём вы говорите, я бы делал и так… впрочем, спасибо, что предупредили об отбытии.

Он с некоторой иронией отметил, как Золотце вполне зримо поюлил — покачал всем телом влево-вправо, скривился, перебрал в воздухе пальцами, но потом со вздохом сдался:

— Спокойствию города угрожают не только рутинные нюансы и аспекты. Возьмём, к примеру, господина Коленвала. Он, без сомнения, талантливый человек, умнейший… Но его раж при выяснении обстоятельств с Метелиным показался мне чрезмерным. Вы согласны?

— Да, пожалуй, — поправил очки Приблев, немного помявшись. — Он действительно, что называется, несколько перегнул… Хотя его можно понять.

— Без сомнений! Но ведь вы согласитесь, что всем — в первую очередь самому господину Коленвалу — лучше, когда он занимается своим делом? Я имею в виду, — поспешно поправился Золотце, — своей профессией, тем, чему он обучен. Он прекрасный инженер — и было бы замечательно поставить перед ним любопытную задачу… Умозрительного толка. Ну, скажем, план развития полумёртвой промышленности нашего отечества. Такая задача является теоретической лишь до поры до времени — как бы ни сложились обстоятельства, его наработки будут полезны. И я не думаю, что господину Коленвалу следует отвлекаться на свой демократический пафос.

— Я думаю, — промямлил Приблев, — он тоже может сам решить…

Золотце досадливо дёрнул плечом:

— Думаете? А мне кажется, он порой чересчур очаровывается собственными речами и перегибает палку. Помните, что творилось, когда мы ещё только клеили листовки? Вряд ли вы совсем упустили из виду, что господин Коленвал был несколько… утомителен в своём пыле.

— Это правда, — Приблев усмехнулся. — И вы правы в том, что ему и самому это не всегда в радость.

— Вот видите, — Золотце обрадованно засиял. — Можете пообещать мне, что не потеряете бдительность? В конце концов, Временный Расстрельный Комитет… — он запнулся, но потом закатил глаза, вроде как иронизируя над самим собой. — Ох, леший, ну зачем я темню? Простите, Сандрий. Временный Расстрельный Комитет ополовинится. Следовательно, любые неудачи чреваты более серьёзными последствиями, чем обычно. Понимаете, почему я переживаю?

— Ополовинится? — нахмурился Приблев. — Могу предположить, что из Петерберга с вами отбудет господин Мальвин… А кто ещё?

На сей раз Золотце закатил глаза искренне и с явным удовольствием.

— Я глубоко сомневаюсь в том, что после сегодняшнего Твирин может и далее считаться членом Временного Расстрельного Комитета.

Наверное, Золотце был прав — слава лешему, Приблев ничего не видел своими глазами, но слухи о неудачной стрельбе разнеслись по городу так, будто сами были выстрелами. А впрочем, и выстрелы тоже разлетелись — раз весь Петерберг уже осведомлён о подробностях казни, значит, недаром было вложено так много сил в то, чтобы наладить новую передачу радиосигнала. Насколько это важный фактор? В конце концов, Твирин — человек гражданский, ведь должны же все были загодя понимать, что гражданский не обязан хорошо стрелять?

Но, с другой стороны, в этом имелась некоторая симметрия, которую даже Приблеву было трудно не заметить. Твирин появился на свет, когда выстрелил в одного из членов Городского совета, — и, наверное, убрать его тоже может только выстрел, теперь неудачный. И всё же странно исходить из подобных, как бы это, эстетических аргументов.

— Вы не спешите с выводом?

— Даже если спешу, Твирин всё равно явственно не в себе. Кто знает, насколько серьёзно? Я думаю, Гныщевич и Плеть вполне справятся с солдатами и без него, но… — в этот раз пауза вышла у Золотца долгой. — Но, пожалуйста, не теряйте бдительность. Я бы очень хотел по прибытии обнаружить Петерберг таким же, как оставил.

— Только без полных казарм пленных солдат, — ухмыльнулся Приблев. — Я постараюсь.

На город постепенно наползал вечер, и сейчас было бы благоразумно заняться осмотром вышки, если они вообще намереваются им заниматься. Однако Золотце не спешил. Он открыл дверь, но потом развернулся на каблуках и зашагал по опасно узкой площадке взад-вперёд.

— Сандрий, — выдавил он наконец, — скажите, это выглядит так, будто я вас, говоря пресловутым романным языком, вербую? По-моему, выглядит. Леший, — Золотце обернулся с искренним отчаянием и жалко повторил: — Выглядит? Я не хотел.

Приблев склонен был согласиться с тем, что беседа эта прошла, пожалуй, в чересчур деловом тоне. Он не жаловался и не обижался — деловой Золотце нравился ему куда больше Золотца ссутуленного, — но и не кивнуть не мог.

— Понимаете, я… У меня ведь теперь нет дома. Ну, пока вы не выкупите комнаты, — несмело улыбнулся тот. — И поэтому мой дом — весь Петерберг. Мы его измучили, и мне… и я ужасно боюсь уезжать! Один раз уже уехал.

Если у Золотца и была возможность никуда не ехать, он сам наверняка успел о ней подумать, так что предлагать это вслух было бы нелепо. Приблев почувствовал, как кровь хлынула ему в лицо. До чего же он иногда деревянный! Просьбы Золотца немедленно стали ему понятны, а за несообразительность свою кольнуло стыдом.

— Я ведь сам не могу в точности объяснить, чего конкретно прошу. Но не просил бы, если бы не надеялся, что вы поймёте. Просто… Просто пусть, пожалуйста, у меня будет дом, куда можно вернуться.

Со смотровой площадки они так и не ушли — Приблев долго заверял Золотце в том, что дом, конечно, будет, а ещё он, Приблев, обучится-таки к приезду всех отбывших варить парижский чай, не убивающий лошадь, и с Коленвалом тоже поладит, не впервой, да и с Гныщевичем у них взаимопонимание, а уж с солдатами что-нибудь придумается. Золотце кивал, а Приблев думал, как забавно складывается судьба.

Тогда, два с лишним года назад, на первый курс заманил его Хикеракли, и пришёл он за гомоном совместных возлияний, за кучей приятелей и хохотом на галёрке. Да и теперь Приблев не сказал бы, что имеет что-то против подобного досуга; нет, наоборот, он был бы только рад.

Но вот же занятно: в крошечных комнатах под самой крышей постоянно находилось что-нибудь поинтереснее. И не только Золотце с его чаем и вениками графовых засушенных индокитайских цветов, но и книги, и сметы, и списки членов Союза Промышленников, и — в самом деле — дом. Вернее, сам по себе дом не являлся интересным, но каким-то образом там скапливалось всё необходимое для жизни.

Может, в том числе и руками Золотца?

— Помните, вы мне советовали… написать письмо? Ну, тогда… — шмыгнул тот носом с накатившей вечерней зябкости.

— Помню, — охотно кивнул Приблев. — Вы посмеялись, а это, между прочим, задокументированно действенный метод…

— Так вот, — с улыбкой перебил Золотце, — не бросайте своих увлечений душевными болезнями. У вас имеются определённые успехи.

Глава 76. Посреди руин

Успех в нахождении дороги ещё не гарантирует успеха в подъёме по лестнице. А успех подъёма по лестнице никак не влияет на решимость звякнуть в старомодный, потемневший и зацарапанный дверной колокольчик. Чем быстрее поднимешься, тем дольше будешь перетаптываться. И тем её меньше, этой решимости.

Хотя, казалось бы, уж теперь-то что.

Теперь — всё. Всё.

И не скажешь даже «пропади оно пропадом» — уже пропало. А коли так…

— Здравствуй. Не сердись слишком, если помешал. Просто ты столько раз приходил ко мне поговорить, что… В общем, должен же я хоть раз прийти сам. Твоё обиталище выдал хозяин «Пёсьего двора», и я подумал, раз оно известно ему, тайны ты здесь не делаешь. И есть шанс, что непрошеного гостя сразу гнать не станешь, — Твирин попробовал улыбнуться. Гости улыбаются, тем более непрошенные.

Хикеракли смотрел на него с заспанным каким-то недоумением, хоть и ясно было, что спать он не спал. Посторониться и гостя пропустить не спешил, так встал, так руки на груди сложил, что дверной проём обратился казарменными воротами при постовых. Может, отопрут их тебе — чего б не отпереть, ежели по делу. Но по делу ли?

— Поговорить, говорите-с? Об чём?

Старомодный дверной колокольчик всё покачивался — беззвучно, беззвонно, а и без звона назойливо. Этажом ниже с ворчанием выпустили на вечернюю прогулку пса: он восторженно зацокал когтями по крутым ступеням, вмиг добрался донизу, скользнул в оробевшие от близости весны сумерки, и лестница снова затихла.

Обыкновенный доходный дом в Людском, не самый бедный и не самый богатый — а какой, не разберёшь. По колокольчику да перилам — йихинских времён, тогда не стеснялись в украшениях, но колокольчик затёрся, а перила погнулись.

— Сам-то ты мог бы в двух словах растолковать, зачем приходил ко мне? Вот и я не могу, — Твирин покаянно опустил голову, — в двух не могу.

— Не в настроении я, брат, говорить. У меня дела имеются — свои, важные.

— Дела?

— Дела. Важные. Ты только не серчай.

Не стоило, значит, надеяться. А впрочем, разве это надежда? Тычок наугад, наощупь — туда, где причудилось пропущенное сгоряча перепутье. Или не причудилось, а было в самом деле, но успело расхлябиться болотом.

Твирин кивнул, потёр тяжёлый лоб, отшагнул назад. Хикераклиевский третий этаж тут последний, а и с него взбирается вверх лестница — к чердаку, наверное. Твирин на эту узкую лестницу сел, сметая пыль шинелью, которую, по уму, надо бы снять, да только холод ещё совершенно пёсий («собачий», как писал в никуда граф Метелин!), а замены шинели вроде как нет. И денег — вроде как. Желания с тем разбираться — так точно.

Через полминуты осоловелого разглядывания щербинок в стене Твирин понял, что хлопка дверью не слышал.

— Извини, — спохватившись, пробормотал он, не поворачивая головы. — Извини, что заявился. И за всё остальное — тоже извини, хоть и невозможно одним бледным извинением всё то паскудство перечеркнуть, которым я тебя кормил и кормил, сколько мы знаемся. Ничем его не перечеркнуть, а извинения мои тебе как лешему молитвы — даром не сдались. А ведь они-то меня сюда и приволокли. Это тоже, наверное, дурно — хватило духу на паскудства, пусть хватит и на то, чтоб непрощённым ходить. Так что забудь, нет у меня права тебя от дел своей взвывшей совестью отрывать.

С улицы донёсся самый заливистый, самый беспечный лай. Вот в какую грязь надо себя втоптать, чтоб не героям романным завидовать, не знати даже, а и вовсе зверью?

— Картошку будешь? Помороженная вся, правда.

Твирин вроде верно расслышал, но с разумением не сложилось. Позволил себе всё же посмотреть на Хикеракли: гостеприимства в том не прибавилось, он будто на базаре у ненужного прилавка завяз — прицениваешься-то по привычке, но лучше б было не останавливаться здесь, трата времени одна.

— Мне этот, как бишь его… рантье всё норовит девку с гуляшом подослать, но я так полагаю, оно лучше самому наварить. Гадость, конечно, та ещё. Ну вот хоть на вас, — Хикеракли с насмешкой поклонился, — Временный Расстрельный Комитет, испробую.

И, не дожидаясь ответа, с порога пропал, так всё нараспашку и оставив.

А какого приёма, спрашивается, Твирин ждал?

Комнаты, снятые Хикеракли, были из приличных — такие сдают недавно открывшим практику докторам или отучившимся инженерам, бессемейным и намеренным много работать. О том нашептывал и добротный ореховый секретер, и безупречно отглаженные дамастовые шторы, и множество электрических светильников, на которые не поскупился помянутый недобрым словом рантье. Только вот с этакой обстановкой и с этаким рантье, за обстановкой проглядывающим, не слишком вязался отломанный, оторванный даже подлокотник кресла.

Хикеракли и сам не вязался с эдакой обстановкой — будто заплатил за первое подвернувшееся жильё не глядя. А разглядев, вздохнул, закатал рукава, отодвинул от кушетки тумбу, подтащив вместо неё стол. На столе этом красовалась сейчас нераспечатанная бутылка твирова бальзама, а на отвергнутой тумбе — дудка. Откуда бы взяться дудке и кто её Хикеракли всучил, предположить решительно невозможно, однако дудка и передвинутая мебель делали снятые комнаты комнатами жилыми, потихоньку затягивающимися уютом, точно паутиной.

В кабинете, который Твирин занимал с ноября по сегодняшнюю ночь, эта паутина так и не наросла.

— Тронешь дуду — сам по дуде получишь, — вынырнул из-за спины Хикеракли, одним длинным жестом подтолкнул разломанное кресло к столу, тем самым предлагая устраиваться. — Жди, я ушёл кашеварить.

Кресло было зачем-то очень красное, ещё и оскалившееся щепками, и, опустившись в него, Твирин вытерпел всего несколько суматошных ударов сердца.

Красное жгло, сколько ни ругай себя за глупость.

— Хикеракли, — отыскал Твирин кухню, но заходить не стал, так и застыл в трёх шагах, — как графа Метелина занесло в Резервную Армию?

— На бои полез — тайные, портовые. Ты хоть знаешь о таких? Полез да и попался под облаву, так оно неудачно вышло. А это, значится, суд по Пакту о неагрессии, — Хикеракли болтал обыденно, не особенно отвлекаясь от своей картошки. — Ну и, видно, нашёл аристократическую уловку, дабы судимым не быть. Уехал мужать и человеком становиться. — Потянулся за какой-то утварью, крякнул себе под нос. — Кстати, стал.

— А прежде — не был?

— Да это ж разве человек? Ты его видел? Ай, ты не видел… Истерик был, всяческими страстями одержимый. Куража ради грифончики из однокашников своих вытряхивал, в драку рвался. А всё почему? Потому что покоя не имел на душе, с папашей своим не то поссориться не мог, не то примириться. Ну, теперь с покоем проблем не имеется.

Глупое суматошное сердце стукнулось в грудь, как стучатся в случайную дверь, убегая от разбоя или псов.

— Я так и не смог понять, в чём его беда со старшим графом Метелиным. Чувства понял, а суть от меня увернулась.

Хикеракли рассеянно побарабанил ножом по чугунку:

— Я куда-то письма его потерял, дал бы почитать… Тот ему не папаша был, а папашу зато загубил, выходит. По какому поводу Сашка всё мечтал графу Метелину отомстить, но вот как — толком не придумал. Обидеть его в ответ хотел — но, вишь как хитро, не убить, а именно обидеть, чтоб припекло. А когда не вышло, расстроился — ну и, как оно бывает, задним числом разобрал, что, может, не так и сильно ненавидит, да и вообще — он от этого дела пострадавший, а потому вроде право имеет. Вот же дурь, а? — выглянул Хикеракли из-за угла, чтобы засвидетельствовать, с каким выражением Твирин внимает; хмыкнул и вновь принялся свежевать картофелины. — Это ж надо такое выдумать — права, значится, на людские страдания раздавать. Решать, кому кого обидеть можно, а кому уже подлость. Дурак и был.

— Я такой же. Только хуже. — Твирин шумно втянул воздух, но заставил себя продолжать, хоть и грозило это потерей последнего равновесия: — Мне сначала думалось, вести о Резервной Армии меня всего перекрутили, так, мол, тяжко, что хоть на стенку бросайся. Это ведь я члена Четвёртого Патриархата приказал застрелить, без моего вмешательства хэр Ройш подписал бы свои договоры, выбил бы свои петербержские поправки, и катались бы все сыром в масле. А тут — осада, блокада, война, леший её, братоубийственная. Но, если начистоту, это самое начало было. Война огромная слишком, в душу не помещается. Вернее, помещается, но так её во всех местах передавливает, что за этим сплошным синяком себя уже не чуешь, — он помедлил. — А когда граф Метелин попросил меня приговор исполнить, я будто проснулся. Потому что я дрянь. Потому что приказывать — это не самому стрелять. Потому что в глаза смотреть — это не Городской совет свергать, не зарвавшихся офицеров карать и не какой другой ритуал во имя высоких целей. Это живой человек — но ведь и те были живые! И у тех были свои беды и свои чаянья, и у тех были свои отцы, свои гныщевичи и много кто ещё. Просто к тем я не прислушивался почти, а граф Метелин молод, граф Метелин эффектен, граф Метелин из Академии и вам всем знакомец. Какая же я, оказывается, грязь сапожная.

Где-то в этих комнатах затаились часы — громозвучные, видимо, напольные, если так гулко тикают. Страшно представить, как они бьют.

— Тебе перцу побольше али поменьше? — осведомился Хикеракли, словно не было его тут дюжину тиканий назад.

— Да плевать, — отмахнулся Твирин и побрёл вслепую на чеканный зов убегающих секунд.

Часы стояли прямо в передней, только там было темно, и потому Твирин прежде их не заметил. Действительно: напольные, громоздкие, как есть гроб.

Твирин уткнулся в них лбом и весь затрясся. Слезу не пустил, нет, но лиха беда начало.

Скоро Хикеракли пронёс мимо результаты кухонной суеты, от комментариев удержавшись. Есть, наверное, в том свой высший резон: сколько было комментариев, которых Твирин слушать не желал! А теперь, когда так нужно, — получай, дурак, что заказывал.

Украдкой проверив, что там всё-таки со слезой, Твирин и сам возвратился в комнату. Хикеракли как раз водрузил на стол две тарелки и дымящийся чугунок — до того дымящийся, что жуть брала, как он ту картошку почистить умудрился.

— Грибочков нету, — с искренней досадой развёл руками Хикеракли и уселся на кушетку, — равно как и мяса. Ничего нету. Солдатский, что называется, завтрак!

— Ужин, — бессмысленно возразил Твирин. В красное, очень красное кресло не хотелось, но не стоять же, в самом деле.

Вкуса он не ощутил, занятый красным маревом и в которой уж заход проворачивая в уме, как умирал граф Метелин. Надо было самому, самому подбежать, пусть бы и в упор выстрелить, кому какое дело — лишь бы добивал не Плеть, первейший гныщевичевский друг!

Обманул, не сдюжил с обещанием.

И никуда, никогда от этого не уйти, не перед кем виниться, нечем помочь.

— Тимка, чего ты пришёл? — вдруг отложил вилку Хикеракли.

Твирин с опозданием удивился, что бальзам он так и не пил, не налил даже.

— Сказать, что ты почти во всём был прав, а я сам себе герой, если не соглашался. Сказать спасибо за твои попытки меня образумить. Толку от них не прибавлялось, но это не твоя заслуга. Сказать, что без тебя я бы сейчас и сочинить не смог, куда мне идти. И не имеет значения, что ты хотел меня выгнать, что ты выгонишь меня в лучшем случае через полчаса — ну и ладно. Но если бы у меня не было хоть этого… не знаю, как бы я вообще сделал шаг со ступеней Городского совета, — дыхание не утерпело, сбилось. — И ещё я пришёл спросить, что с тобой творится. Ведь творится же. Это всё третья часть симфонии, да, скерцо со взрывчаткой? Или другое что-то по тебе проехаться успело?

Хикеракли воззрился на Твирина с этаким лукавым сомнением:

— Эвон как заговорил, — деланно покачал он головой, будто выкаблучивался перед зрителями, — держи меня, Столица Великая!

А вот теперь и уходить можно. Сказал, спросил?

Чтоб ответ получить, не эту жизнь жить надо было.

— Ничего со мной, Тима, не творится. Был без ума, а теперь с умом. Взрывчатка, говоришь? Шут с тобой, какая взрывчатка. Взрывчатка — это, так сказать, последствие… Из причин всяческих.

— Это ты-то был без ума? Брось, Хикеракли. Твоим умом мы все и держались. А что могли бы держаться послушней да прилежней — то отдельный разговор.

— Это что, лесть такая? — недоверчиво покосился Хикеракли.

— Нет. Это то, что я — не будь я дрянью и не дрожи я так за то, каким меня видят — должен был тебе ещё ого-го когда выложить. Никто из проклятущего Революционного Комитета до тебя и близко не дорос, никто.

Хикеракли оторопел.

— У тебя горячка.

— Мне сегодня о том уже твердили, — невесело усмехнулся Твирин. — А я полагаю, что сегодня-то как раз и излечился. На время, быть может, и чудовищной совершенно ценой — хоть ложись и умирай после такого исцеления, но несомненно одно: у меня наконец-то хватает честности говорить тебе то, что я думаю.

— Хорошо. Ты думаешь, что ты — дрянь паскудная, только ноги о тебя вытирать, а я — воплощение благодати, и сияние от меня исходит, — вернул Хикеракли усмешку. — Я счастлив.

Твирин потянулся за папиросой, но вспомнил, что выкурил всё, пока кружил по улицам — со ступеней Городского совета он, не оглядываясь, бросился прочь, прочь, прочь, лишь бы не видеть, не слышать и не думать. Думать ногами, бесцельно таращиться по сторонам, заблудиться в этом маленьком вообще-то городе, зажатом между казармами и морем.

У витражей Академии свернул в «Пёсий двор» — покорившись нелепому инстинкту, в основе которого лежала ещё более нелепая память, что в «Пёсьем дворе» всегда можно найти Хикеракли.

Да когда оно было, это «всегда».

А впрочем, в некотором роде — можно найти.

— Хорошо, Хикеракли, я понял, я ухожу. Я плевал тебе в душу столько, что было бы странно, если б однажды она не переполнилась и не отправила меня лесом к лешему же. Только очень тебя прошу, — поднялся Твирин, — не отрезай ты от себя все живые части. Не надо, пожалуйста.

А гроб часов тикал и тикал, тикал и тикал, как он тут спит-то.

— Да куда ты пойдёшь, сам же сказал — некуда. И прекрати передо мной расстилаться. Это же то же, как если дать от ворот поворот — всё одно не разговор. — Взглянул пристально-пристально прямо в лицо, так что привычно вероломные колени сами сдались и уронили Твирина в кресло; Хикеракли выдал смешок. — Не, ну поди ж ты! Я, Тимка, специально не думал, но я ж знаю, что мне вроде как хотелось… Ну вот чтоб эдак — пришли, отдали, как говорится, должное. Тем более ежели ты… А мне, вишь, не в радость.

И Тимофей Ивин, Тимка, сразу воспрянул — «тем более ежели я?», но у Твирина хватило соображения не лезть сейчас ещё и с этим.

— У тебя покурить найдётся?

— Представления не имею. Пошуруди сам в тумбочке.

Покурить нашлось, и в папиросу Твирин вцепился одеревеневшими от страха пальцами: разные есть страхи, стыдные и в известном смысле благородные, выматывающие и подстёгивающие, растлевающие и полезные как сигнал, но об этом страхе не получалось сказать ничего.

Просто колотилось в голове: а вдруг правда бывает, что был человек да кончился? Без всяких расстрелов и приговоров, вроде сидит перед тобой, ухмыляется, а всё, что там внутри было, издохло и скоро смердеть начнёт.

Вдруг не отменишь уже ничего.

— Ты слишком рад повиниться, — произнёс средь повисшей тишины Хикеракли. — Я тебя не корю, кто б и не рад. Я бы и сам… Да только передо мною виниться смысла нет, я необидчивый.

Необидчивый он.

Необидчивый и до того к каждой дряни паскудной расположенный, что без разбору кидался — голову на место ставить, советы раздавать да выручать уж чем сможет. Ну-ка отвечай, Тимофей Ивин, Тимка: хотелось-то, чтоб не к каждой и не без разбору? Чтоб тебе особые привилегии были? Ох, держи карман шире.

Да какая уже разница, когда вот он, былому-то финал.

— Хляцкий твой во сне умер. Боялся умирать, не хотел. Но и не узнал. Что-то ему хорошее снилось.

Хикеракли словно не услышал, деловито накрыл обратно чугунок, сгрёб вилки, воображаемые крошки стряхнул.

— Даже не завозился, не успел почуять, счастливец.

Треньк тарелки о тарелку вышел звучный.

— Ты мне это зачем рассказываешь? — вполголоса спросил Хикеракли, но камертон внутри Твирина подтвердил: злится.

— И барон Копчевиг не узнал, хотя тут менее надёжно. Я же речей не читал, я почти со спины к нему подошёл, покуда он соловьём как раз таки заливался. Верил до последнего, что конфликт утрясёт.

— А хэра Штерца я и сам видел. Он зато был хорошо осведомлён.

Камертон звенел одуряюще, а Твирин отстранённо как-то подумал, что никогда всерьёз не получал ни в челюсть, ни ещё куда. Воспитанники в доме Ивиных дрались, конечно, но, во-первых, следили за этим строго, а во-вторых, сам он от драк всегда был в стороне.

— Хэр Штерц… О, хэр Штерц был бюрократ от природы. Он из камеры своей разобрался, кто во Временном Расстрельном Комитете главный, и в письменной форме на имя этого главного составил прошение. Так мол и так, хочу, ежели это процессуально допустимо, быть расстрелян конкретным лицом. Число, подпись. До сих пор в моём столе лежит бумага. Что-то там ещё поэтическое было, про «брать на себя ответственность до конца».

Хотя бы злость, пусть хотя бы злость.

Хотя бы на то, как Твирин сокрыл тогда хэрштерцевскую просьбу! Нарочно ведь позвал Хикеракли перед казнью, предлагал во Временный Расстрельный Комитет вступить, думал рассказать, показать бумагу — но не смог, запнулся уже о барона Копчевига, запутался в словах, рассыпался от бережного этого внимания.

Так хотел, чтоб кто-нибудь с плеч ношу снял, а глянул тогда на Хикеракли — и понёс себе дальше. Нельзя же в эту пропасть другого толкать. Тем паче такого другого, за которого уж точно потом себе не простишь.

— Складно-то как выходит, а? Всем ты мил, всем ты люб — аж хэр Штерц к тебе стучится. Ну ничего, будет ему что с Метелиным в посмертии обсудить. А теперь-то ты чего добиваешься?

— Чего-нибудь в тебе живого, — прямо ответил Твирин.

Хикеракли вскочил вдруг с кушетки, схватил-таки Твирина за грудки, рванул к себе.

— Живого тебе? Живого?! — рявкнул, будто с другого берега. — Ты… Я… Я ведь не хотел революции. Я хотел пить с друзьями в кабаках, листовки печатать, веселиться и жить себе припеваючи. Я ведь каждому, каждому из вас что-нибудь да дал, нашёл способ подсобить, думал — добрый будет круг, все сойдутся, а кто не сойдётся, так хоть порадуется. Мне же ничего не надо, только б люди радовались! Как вам вожжа под хвост попала — ладно, хорошо, давайте и тут подсобим, со мною-то оно всяко лучше выйдет, чем ежели вы сами. Задержать наместника? Конечно! Верных людей среди студентов сыскать? Пожалуйста! Амбиции ваши треклятые покормить, образумить, от глупостей придержать? Четырежды да, это ведь мне самому надо, мне самому хотелось… — голос у него дрогнул, но то была отнюдь не истерика, а настоящая, горяченная злость, кипенями от усердия пошедшая. — Друга детства тебе под расстрел отдать? Бери! Дважды — дважды! — присмотреть за тем, чтоб тебя не пристрелили? Сам вызовусь! Сам! Людей… Людей живых забалтывать, разговоры с ними вести, чтоб они уж точно не догадались, куда им взрывчатка подложена, чтоб с улыбкою шли? Последнюю, етить тебя, последние слова Метелина вслух зачитать? И ты… И ты после этого приходишь ещё немного меня помучить? Недостаточно я для тебя весел? Сияние плохо сияет? Что тебе ещё от меня надо? Что?! Я же всё тебе отдал!..

— Так забери уже что-нибудь взамен! Или не взамен, просто — себе забери, для себя! — Хикеракли Твирина всё ещё держал, но бить отчего-то не бил; лучше б бил. — Не умеешь? Вот и я не умею. Я тут на днях в том сознавался и тебе ещё раз сознаюсь: я ведь тоже не просто так всё это, я воображал, что для людей из себя леший знает что леплю. Тех, которые в шинелях. А получилось как? Трупы, трупы, трупы да Резервная Армия. Зачем мы с тобой оба такие дураки, Хикеракли?

Хикеракли молчал и по-прежнему весь вглядывался. Долго, аж истикался гроб часов.

Разжал потом хватку без сил.

— Мы с тобой разные дураки, Тимка.

Твирин отвернулся, дошагал до окна, безупречно отглаженную дамастовую штору чуть спихнул вбок, чтоб увидеть хоть что-то. Хоть чем-то оказался пёс, которого выпустили поскакать привольно этажом ниже. Пёс был ногастый и длинноухий, тоже дурак.

— Я знаю, что разные. Знаю, — папироса догорела почти нетронутая. — Я от тебя таил, конечно, позорную историю своей первой встречи с графом Набедренных? С графом, с хэром Ройшем, Золотцем и За’Бэем? Таил, как же иначе. Впрочем, не в ней соль… Просто граф тогда нёс обычный свой прекрасный вздор, а повод располагал к апологии грехов. И граф доказывал, что совершенный человек принципиально нежизнеспособен, поскольку все его бессчётные добродетели при столкновении с реальным миром, мол, только свяжут ему руки. Ну, ты представляешь, как оно могло звучать. Все смеялись и что-то возражали, я тоже возражал, пусть и не смеялся, а теперь вспоминаю нюансы и холодею. — Твирин поискал в себе простые и быстрые слова, но таковых не нашлось. — Помнишь… Хотя вряд ли, зачем бы тебе помнить. Рассказываю: когда налог на бездетность обсуждали, ты пламенным монологом разразился… Настаивал, что Городской совет не на площади, а в голове. А ты, мол, его в свою голову пускать не намерен, — воспоминания заволокли, затуманили, будто согрели даже. — У тебя же правда его в голове нет. А у всех у нас — есть, у хэра Ройша так целый Четвёртый Патриархат вместе с Европейским Союзным правительством умещается. И у меня тоже есть, как бы мне об обратном ни мечталось. Вот мы эти месяцы свои Городские советы в головах и разрушали — кто с рвением, кто с тщанием. А тебе не надо разрушать, у тебя отродясь его нет и не было. И получаешься ты среди нас — в политической если сфере — тот самый графов совершенный человек. До чего же это погано.

Твирин хотел совсем отдёрнуть штору, и тут приметил, что в дальней раме не простое стекло, а витражное ещё сохранилось. Ну да, ну да: дом-то йихинских времён, на украшения не скупились, такая уж мода, ничего удивительного.

А всё равно — как ножом по памяти.

Жизнь за витражами, леший её дери.

— То есть по-графовски мне, значится, помереть надобно? Вот уж нет, дудки. — Хикеракли, судя по скрипу, сам теперь влез в красное, очень красное кресло. — Дудку мне, к слову, твой солдатик Крапников подкинул. Я ж чего к метелинским разбирательствам задержался? Так за мной Коленвал Крапникова послал, вот мы с ним сперва и посидели. Душевный, душевнейший человек! — Твирин не видел, но знал наверняка, как он поулыбался воображаемому Крапникову. — Прав ты, Тимка. Паршиво мне — слов нет, и что с этим поделать… тоже слов нет.

— Ежели б я ещё предложить что мог, — хмыкнул Твирин. — Я же проблемы только создавать мастер, а решать не умею. Жить дальше, жить не так, как будто завтра помирать, — и того не умею. Да ни лешего я не умею! Вот стрелять, например. Ты знал? Вся Охрана Петерберга не знала. Теперь знает, я ведь в графа Метелина толком попасть не смог, его Плеть… ножом, — пёс за окном бесновался, катался в снегу. — Хикеракли, может, я и ошибся, что вытряхнул из тебя сейчас всё это, а что делать — сам не догадываюсь. Может, вернее было бы в покое тебя оставить. Только невозможно же на тебя такого смотреть! Мне вида твоего уже на метелинских разбирательствах хватило, а когда пришёл сегодня сюда… В общем, ты попробуй хоть как-нибудь. Вдруг ещё не все силы высосаны, вдруг получится не мертветь?

Усатый дворник шуганул пса, чтоб сметённое с дороги зря не ворошил, но тот только оббежал кругом и снова принялся за своё.

В соседнем переулке вкрадчиво зажглись фонари. Неужто и впрямь весна рядышком, раз темнеет так поздно?

— Ты б шинель снял, умник. Упаришься.

Твирин аж дёрнулся.

И правда: стоит в шинели, морали читает человеку, который с житейской точки зрения всяко поумнее его самого будет. И как Хикеракли в голос не расхохотался?

— Чего уж теперь снимать, — обернулся он неловко. — Всё, поговорили, я и так тебя задержал.

Жальче всего было, что вот пойдёт он сейчас мимо шального пса, а дать-то ему на зуб и нечего. И вся грядущая весна от этого «нечего» съёживается, вывёртывается, пахнет не положенным ей предчувствием хмеля, а слякотью и пустырём.

Когда Твирин поравнялся почти с гробом часов, Хикеракли его окликнул, неожиданно тихо и неожиданно грустно:

— Не уходи.

Незачем так шутить, не надо. Тянет ведь поверить.

— Если я не уйду, тебе придётся и дальше терпеть мои детские выходки. У меня их ещё много, к несчастью.

— У тебя выходки, а у меня дуда. Тебя в хозяйском доме не обучали инструментам?

Твирин всё-таки усмехнулся очередному абсурду, всё-таки выдохнул, всё-таки сбросил шинель.

— Не слишком рьяно. Так что лучше напои меня, — кивнул он на непочатый бальзам.

Хикеракли наморщил лоб, поколебался, потом взял-таки бутылку, завозился с этикеткой и снова замер. Поднял глаза.

— Знаешь, я… Хотя нет, не знаешь. И не узнаешь. В общем, хорошо, что ты хотя бы улыбаешься.

Это было уже чересчур для тяжёлого разговора посреди руин, который тут происходил минутой назад. Что-то с треском посыпалось в голове — быть может, не Городской ещё совет, но тоже важное присутственное место, правила устанавливающее да уставы сочиняющее.

Тимофей Ивин, будь он неладен, сбежал от своей прилежной, удушающей, в конторских книгах заранее расписанной жизни в Академию, за витражи. Но витражи — ненадёжная баррикада, казармы Охраны Петерберга сдерживают осаду куда лучше.

А может быть, здесь и закралась ошибка.

Вот откуда эта уверенность, будто есть всего два пути — народным героем в казармах или прилежным мальчиком над конторскими книгами? Был ведь шанс проскользнуть между и всех обмануть. Был же?

— Хикеракли… Тебе смешон вопрос, что бы ты, мол, переиграл в прошлом, если б мог? Но всего одно — как в таких вопросах принято.

Хикеракли, в тумбе штопор нащупав и в кресло обратно возвратившись, побродил взглядом по потолку:

— А вот когда мне было одиннадцать годков, я почти-почти из Петерберга удрал — кто ж тогда знал, что они будут со своими псами блохастыми? И ведь думал, думал удирать по Межевке! Знаешь, где б я теперь был?.. — присвистнул он. — Да шучу я, Тимка. Ничего б я не трогал. Оно, конечно, много чего можно сделать лучше, да только кто знает? Глядишь, и не лучше, а хуже вышло бы.

Да бывает ли хуже, леший.

— А я про себя не в шутку, а всамделишный ответ знаю. С самого начала знал, но честность с собой нелегко даётся. Ещё вчера бы не далась.

Собственной воли испугавшись, Твирин оцепенел — вот в точности как тогда. Смешно, смешно же до неприличия: к генералу Йорбу явиться у него пороху хватило, барона Копчевига застрелить — хватило, а тут вдруг не хватило. А вроде тот же самый человек был — ещё не Твирин, Тимофей Ивин. Тимка, да.

— Не давал бы Коленвалу прозвание Коленвал? — в шутовской своей манере подмигнул Хикеракли, пробку ловким жестом извлёк и протянул бутылку Твирину.

Всего-то подойти и осталось.

— Почти. Но когда я тебе скажу, ты меня засмеёшь. Или даже выгонишь. Если б не сегодняшний конфуз с графом Метелиным, меня бы это страшило, — Твирин вдохнул. — В общем, в сентябре, в «Пёсьем дворе»… Зря я тогда убежал.

Бутылку Твирин взял, только усевшись к Хикеракли на колени.

Как в сентябре, в «Пёсьем дворе».

Прежде, чем сообразить, что творится-то, Хикеракли подхватил его поудобнее рукой. Потом таки сообразил, от души похмыкал. Твирин же, чтоб того хмыканья не видеть, щедро хлебнул бальзама. Первый, собственно, раз в жизни.

Твиров бальзам оказался пахучим, резким, колким и насквозь горьким, как схваченный тлеющим уголёк, но дальше распробовать не удалось — Хикеракли отобрал. Придвинулся и шепнул в самое ухо:

— Тимка… — ох как от бальзама полыхало горло. — Я ка-те-го-ри-чес-ки не помню, что тогда происходило.

И, улыбнувшись, полез ерошить Твирину волосы.

Глава 77. Элизабета переплела волосы

Скопцов категорически не мог понять, откуда взялось это помрачение, как объяснить себе… всё произошедшее. Но теперь с глаз его упала завеса, и без завесы не выходило дать себе ответа даже на простейший вопрос: почему ты позволил всему этому случиться?

Кровопролитию? Убийствам? Циничному переделу власти? Войне?

О, леший даже с «позволил». Скопцов не лгал себе; он вряд ли сумел бы кому бы то ни было помешать. Но почему не воспротивился хотя бы словами?

Он не знал, когда именно — быть может, этим утром, или просто в один миг, от случайного силуэта в дальнем конце улицы или от звука чьих-нибудь шагов, — завеса пала, а душа вдруг очистилась, став по-зимнему хрустальной. Скопцов чувствовал себя так, будто исцелился от тяжкой болезни или, к примеру, протрезвел.

Нет, болезнь — лучшая метафора; на всех нас нашло помрачение, чары какие-то, но вот они выветрились. Остался только ужас.

Но Скопцов не чувствовал вины. Напротив, он ощущал некоторое раздражение, даже злость, как если бы целый день ходил непристойно расстёгнутым или измаранным, а никто не потрудился ему об этом сообщить, посмеиваясь лишь у него за спиной. Но заслуживает ли больной издёвок? Ведь есть в Революционном Комитете люди сильнее и стойче — почему никто из них не одёрнул, не ткнул правдой в глаза?

Ах, нет, Скопцов припоминал: осознание пришло к нему, когда он узнал, что Твирин сжёг прощальные письма графа Метелина. И в этом своём деянии он — мерзавец Твирин, безумец Твирин! — был прав.

Если граница человечности отказывается пролечь сама, её необходимо провести.

Весь день Скопцов ходил в странноватой ажитации, но к вечеру разобрался, что необходимо сделать. Мёртвых не воскресить, а нанесённую Петербергу рану не зарастить усилием воли, но можно хотя бы поднести к ней целебное снадобье.

«Жители свободного Петерберга, мы молим вас о прощении».

Старую казарменную комнату даже не запорошило пылью: Южная часть была вотчиной Мальвина, и кто-то трудолюбиво следил за былым жильём Скопцова. Не коснулось оного и уплотнение, связанное с пленными солдатам (равно как не коснулось оно и жилья высокого командования). Разве что электричество, некогда сюда подведённое, отчего-то не горело; Скопцов не стал разбирать причин, а просто зажёг себе маленькую керосинку. Так вышло даже лучше: ночь за окном скрадывала комнату, оставляя во всём мире лишь стол с бумагой и чернильницей.

«Мы совершали ужасное».

Стол с бумагой и чернильницей располагался так, что сидеть за ним приходилось спиной ко входу. Это было специально: ни в детстве, ни теперь Скопцов вовсе не намеревался принимать здесь гостей. Поэтому, услышав шорох, он вспугнуто обернулся.

Дверь сперва приоткрылась, но обнажив чёрную щель, замерла. Постучали.

— Да-да?

Вошёл папа. Ах, ну конечно!

Выглядел Ригорий Скворцов молодецки — быть может, даже нарочито, с эдаким надрывом. Он недолюбливал Мальвина и как бы немного смущался того, что вынужден с ним работать. После эскапады Твирина всей Охране Петерберга пришлось снять с себя погоны; сделали это и генералы — один только Дикий Ригорий отказался. Шинель он как-то лихо умел накидывать себе на одно плечо. Слава лешему, хоть хлыст с собой не приволок!

Судя по шибающему в нос одеколону, генерал Скворцов был сегодня занят тем, что получалось у него даже лучше командования: очаровывал дам, причём не для того чтобы с ними загулять, а просто из любви к процессу. Если помнить про разлад с Мальвиным, это было естественно, но Скопцов всё равно сморщился.

Сморщился, а после улыбнулся. Он избегал отца, ведь в помрачении стыдно было смотреть тому в глаза. Теперь же помрачение прошло, да и имелось что генералу Скворцову сказать.

— Что, корпишь, Димка? — бодро воскликнул тот вместо приветствий, ухватывая сына своими огромными лапищами. — Корпишь… И опять с пером да бумажками, вечно с пером да бумажками! Уж ничто тебя не исправит. — Скопцов не ответил, и генерал по обычаю своему перешёл сразу к делу — обиженно и в то же время робко насупился: — Совсем ты меня, Димка, забыл.

— Да. Прости. — От отцовских объятий в Скопцове опасно хрустнули косточки, и он повёл плечами. — Так… вышло, да и я… и мне… В общем, теперь я могу тебя обрадовать.

Папа обрадовался прежде, чем сын успел объясниться; засверкал белоснежными зубами.

— Вскорости мы уедем; я имею в виду, некоторые из нас, из Революционного Комитета. Например, господин Мальвин. И я тоже. Уедем не навсегда, но… Я думаю, это означает, что к вам должно вернуться командование Охраной Петерберга. Ну, с учётом определённых частностей, о которых предстоит ещё поговорить.

— Вот как, — папа огладил бакенбарды. В скопцовской комнатушке ему было тесно, и он то прятался во тьму, то выскакивал из неё обратно.

— Да. Ты не рад? Я думал…

— Нет, я рад, я рад! Рад, уж конечно. Уедете, значит. В Столицу?

— Почему ты так решил? — Скопцов опешил и прикрыл это крайне неловко, из чего папа, конечно, сразу установил верность своей догадки.

Рассуждать об этом генерал Скворцов, однако же, не стал, а продолжил вместо того кружить по комнате, самому себе кивая.

— Я думал написать всем четверым генералам официальные письма, уведомить… Но вот сказал тебе.

— А что, и напиши, — немедленно одобрил папа, подмигнул: — И мне не забудь! Каменнопольскому будет приятно, а Стошев до такого дела и вовсе охотник. Ты знаешь, что Стошев с Йорбом так и не передали свои части в официальное подчинение Временному Расстрельному? Да, да! Мы-то с Петрон-Всеволодьевичем поскромничали, да и справили ваши ребята документы, всё чин по чину… А только Твирину документ не требуется, он всё на словах, но в деле, выходит, приказы-то по Западной части Йорбом подписаны. То есть инструкцию он вашу заверил, а вот то, что потом было… А Стошев и вовсе упёрся: через меня, говорит, пойдёт бухгалтерия! И ведь удержал, а! То есть приказ-то даёт Гныщевич, а подпись, если оно про солдатню, не про гражданских, подпись стошевская. Эвон как. — Он морализаторски кивнул, после чего снова надулся: — Я б и сам так хотел, да твой Мальвин — мужик твёрдый, сразу эдак себя поставил…

— Ты на него не обижайся, — ласково попросил Скопцов, — он это не со зла. Просто любит порядок. И, видишь, у него по порядку: он готов без спору уйти, вернуть тебе твою часть, когда срок настал.

Папа пребывал в задумчивости. Весть о том, что Временный Расстрельный Комитет готов сдать свои позиции, явно была для него неожиданной; он, кажется, уже давно примирился с выскочками, и Скопцов не сомневался ничуть, что дело тут — в его скромной персоне. Это его больше тревожило, хотя отчасти и льстило тоже.

«Простите нас. Всё, что мы делали, творилось ради вас и вашей свободы от старого гнилого порядка, но в борьбе с ним мы и сами порой становились не лучше тех, кого стремились одолеть».

Ах, сколько всего нужно было сказать! О том, что помрачение развеялось, и потому гадкое теперь позади; о том, что Революционный комитет не соврал — жить стало лучше, а будет ещё лучше, лучше для всех; о том, что Скопцов избегал папы, поскольку одновременно стыдился и его положения, и собственного, ведь неловко и противно было бы командовать родным отцом; о том, в конце концов, как рад он теперь не молчать.

О том, что излишнему одеколону давно бы пора смениться на добрую и заботливую женщину, и о том, что в обновлённом мире ничто этому не воспрепятствует.

— Димка, скажи, — с хитрецой поинтересовался генерал, — а как там твоя избранница?

Сердце Скопцова немедленно съёжилось, но папа не заметил и продолжал:

— Слышал я, как ты обошёлся с Еглаюшкой. Не забыл племяшку! Думаешь, небось, я забыл? Не-е-ет, я тоже перед осадой кинулся проверять интернат, да ты меня опередил. И, говорят, не просто Еглаюшку вывел, а сразу — эк! Сразу к девице своей! — От подмигиваний у папы перекосило всё лицо.

— Говорят, значит, — еле слышно пробормотал Скопцов, воспламеняясь до кончиков ушей.

— Ты не думай, я за Ушайкиным тоже присмотрел — он нынче не в моей части, у Каменнопольского, но с этим слад лёгкий. Уж не оставил бы девочку без отца! Когда осада была, в городском патруле Ушайкин ходил, а теперь на выезде — к востоку от Петерберга беглецов из Резервной Армии ловит. Я сперва думал, — многоопытным тоном поведал папа, — его вернуть, поближе к Еглаюшке оставить, а как разобрался… Разобрался да и порешил — зачем ему сейчас в Петерберге быть? От любви к дочурке всё ж не помирает, а тебе третий человек лишний, а? То бишь четвёртый, если Еглаюшку учесть.

— Это, право, было чересчур… — совсем уж тихо пролепетал Скопцов. Папа же восторженно треснул тяжеленным кулаком по столешнице:

— Ловко ты, ловко! Я в твои годы только краснеть и умел, а ты — сразу козла за рога! Молодчина! Теперь уж вы, считай, породнились! — Он вперился в Скопцова сияющими глазами и наконец-то задал вопрос, к которому всё это время и клонил: — Ну что, скоро ль женитьба?

— Папа! — не стерпел Скопцов, отшатываясь и ощущая биение сердца где-то возле кадыка. — И вовсе ни к чему так спешить, мы уедем, а потом… И вообще, я, знаешь, я просто оставил Еглаю под присмотром добропорядочной… рачительной… это вовсе ничего не…

— Ну прости, прости, — генерал, смягчившись лицом, протянул ладонь будто потрепать Скопцова по голове, но передумал и лишь хлопнул по плечу.— Прости старику напор. Но и лукавить с отцом не надо: добропорядочная, рачительная — да и любимая. Уж я-то знаю.

— Откуда? — пролепетал Скопцов, но ответа ему не требовалось: он и сам знал. Пол-Людского знало.

Сегодня днём он ходил в скобяную лавку проведать Еглаю и убедиться в том, что попечительница её согласна и далее таковой оставаться, а также заверить, что отец девочки жив и здоров. И, быть может… быть может, ещё зачем-то ходил, да только любые его желания рассыпались, когда Скопцов увидел, какими взглядами провожали его нарумяненные и голосистые девки Людского.

Они знали. Все знали. Близ лавки его ловили любопытные глаза из-за занавесей, а в самой лавке с незлой девичьей кокетливостью заверяли, что хозяйка на минутку отошла, вот-вот вернётся. И хозяйка вернулась — якобы через чёрный ход, а на деле свежеукрашенная и приодетая, со стайкой подружек. И они тоже знали; не тыкали пальцами, но косились и как-то особенно улыбались, так что сразу становилось ясно: он — лишь тема для сплетен.

А может, не «лишь»; может, такова природа, да и нет ведь греха в чувстве, нет ведь причин его скрывать! Но всё ж имелось в этом нечто столь неверное, непристойное даже, будто Скопцов — зарисовка из девичьего альбома, а чувство его, сокровенное и страшное, — глазурный пряник на потеху. Ему было стыдно, мучительно стыдно, и он сумбурно распрощался, так и не сказав почти ничего.

— К вам гостья, — постучал в дверь солдат; задумчиво перевёл взгляд с одного Скворцова на второго и неучтиво ткнул пальцем в младшего: — К вам.

— Гость… гостья? Ко мне?

— К вам. Прикажете обождать?

— Нет, что вы, — засуетился Скопцов, — что вы, впустите.

Конечно, после мучительных воспоминаний он боялся увидеть в комнате владелицу скобяной лавки — с Еглаей, сплетнями, румянами и глазурными желаниями, однако страхам его не суждено было воплотиться: на пороге стояла всего лишь госпожа Элизабета Туралеева. Несмотря на полумрак, Скопцов с удивительной какой-то ясностью рассмотрел её всю, а рассмотрев, поразился.

— Сударыня! — лихо, как заводной подскочил папа и потянулся к ручке. Ручку он получил, а Скопцову досталась тёплая, почти заговорщическая улыбка.

В Элизабете Туралеевой было всё, чего не хватало владелице скобяной лавки — девушке простой, смелой, бойкой на язык и переполненной жизнью; девушке, чьё имя Скопцов давно уже выяснил, но отчего-то предпочитал не называть.

Среди аристократических дам имелась своя мода на причёски: не высокие, а как бы приподнятые, разбивающие волосы на два ручейка, прихотливо скрученных на затылке. И никто, разумеется, не пытался ставить им моду в указ; однако же Революционный Комитет бесконечно говорил о том, что сословия более неважны. И никто, разумеется, не велел госпоже Туралеевой уложить свои каштановые кудри иначе; однако же она предпочла заплести их в простую косу, а ту — подобрать неброской жемчужной сеткой. Этот незначительный жест говорил о переменах в Петерберге больше, чем любые речи, и в то же время — в то же время он говорил о чуткости самой госпожи Туралеевой. Она не сняла драгоценных серёг и тончайших мехов — это было бы нарочито, громко. Но Скопцов всё смотрел, смотрел на её косу, глупо молчал, смотрел и думал…

Он не знал, о чём думал. Изо всех сил не знал.

— Сударыня, небезопасно гулять по улицам в столь поздний час, — пожурил её генерал Скворцов с самым сальным выражением, на какое был способен. Скопцову немедленно захотелось провалиться сквозь стул — осознав это, он понял, что забыл даже в приветствии встать; теперь это было бы уже неловкостью.

— Тем более в моём положении! — в тон генералу улыбнулась госпожа Туралеева.

— Так точно! — щёлкнул каблуками генерал.

— Папа, выйди, пожалуйста, — с натугой выдавил Скопцов. — Спасибо, что заглянул, и мы непременно ещё поговорим. О делах Охраны Петерберга… и прочем. Пожалуйста, выйди.

— Да я ж… С позволения… Э! — махнув рукой, генерал Скворцов и правда покинул комнату, так что сын его сумел наконец-то выдохнуть. Извиняться ему вроде как было не за что, но очень хотелось. Чтобы сие неприятное чувство проглотить, Скопцов встрепенулся: растопил тесный камин, уложил госпоже Туралеевой на стул подушку. Она созерцала суету благосклонно и лукаво.

Когда папин одеколон чуть выветрился, Скопцов расслышал, что у неё были дорогие, умелые духи — из тех, что пахнут одним, а потом надолго оставляют за собой совсем иной след, а потом сменяют его и вовсе третьим. Из-под мехов духи чуялись едва-едва.

— Чем обязан? — пробормотал наконец Скопцов, обустроив гостью.

— Вы ведь хотели побеседовать, — невозмутимо отозвалась та.

— Я не… Ох, но я ведь не это имел в виду! То есть нет, я рад, рад, но… Право… И ночью!

— Не думаю, что нас кто-нибудь скомпрометирует, — усмехнулась госпожа Туралеева.

Скопцов действительно ей писал, называя и обратный адрес. И он в самом деле хотел с ней беседовать — хотя, быть может, лучше в переписке; да, в переписке, на бумаге слова даются куда проще. Уж точно — не ночью, не здесь! Разве место тут прекрасной светской даме, да ещё и вынужденной делать вид, что она в положении?

— Вы чрезвычайно беспечны, — заметила тем временем госпожа Туралеева. — Меня даже толком не досмотрели.

— Досматривать? Вас? Помилуйте, разве может кто-нибудь вас заподозрить…

— Слышали про дамские револьверы? Конечно, у них нет изобретателя, ведь идея достаточно очевидна, но особенно модны они были в Британии в середине прошлого века. Самая же популярная модель носила имя одного профессора — говорят, идею подсказала ему жена. Изменяла, хотела обезопасить себя от всяческих эксцессов. В итоге жену профессора в припадке ревности задушил любовник, а револьвер остался. — Она легко провела кончиками пальцев по муфте, свободно болтавшейся на её выпуклом животе. — Маленький, лёгкий, легко помещается в карман. А лучше — под оборку чулка со внутренней стороны бедра, где не станут досматривать даже внимательные солдаты. Стреляет слабо, но на близком расстоянии ничем не уступает обычному револьверу.

Скопцов действительно ей писал, потому что его мучило… Мучил вопрос.

Простила ли госпожа Туралеева Революционному Комитету жестокую гибель родных? Простила ли отца и племянника? Простила ли взрывы?

Пальцы в шёлковой перчатке скользнули в муфту.

— Вы чрезвычайно беспечны, — повторила госпожа Туралеева.

Из муфты показался кружевной платок, коим она позволила себе промокнуть лоб — после уличного мороза в комнате наверняка было парко.

Скопцов, без сомнения, выглядел сейчас полным дураком. Сердце его успело замереть, а перед глазами мелькнули тёмные круги. Он с трудом оторвал помертвевшую ладонь от спинки стула.

— П-простите, вы правы… простите, — Скопцов чересчур громко рассмеялся. — Мне на секунду показалось…

— Я знаю, что вам показалось, — невозмутимо кивнула госпожа Туралеева. — Вернее, надеюсь, что знаю. Это вы простите мне издёвку. — Она приняла мягкий, извиняющийся вид. — Мне бы не хотелось, чтобы вы когда-нибудь пали жертвой своей доверчивости, только и всего. Так зачем вы меня пригласили?

Скопцов замялся. Её, гм, урок был верен, но в то же время проведён явно удовольствия ради — на потеху… или нет? Или ей в самом деле не хотелось бы, чтобы он пал жертвой и так далее?

— Я… Знаете, я не думал, что вы придёте лично, тем более ночью.

— Это вы уже упомянули, — улыбка не покидала её губ. — Но в ваших формулировках мне почудилась неотложность, да и выйти из дома теперь удаётся не так часто. Я не могла упустить шанс.

— Неотложность… да. Вы правы. — Скопцов прочистил горло. — Госпожа Туралеева…

— Элизабета, — всё так же мягко поправила она.

— Элизабета, — покорно повторил Скопцов. — Скажите, вы… Я слышал, вы посещали, гм, особое собрание хэра Ройша. Из этого, видимо… по всей видимости… следует предположить, что вы… по-прежнему на стороне революции?

Госпожа Туралеева в самом деле удивилась.

— Разумеется.

— Несмотря даже на то, что стало с вашими родственниками?

— Ах вот вы о чём. — Она глубоко вздохнула, и подбородок её затвердел. — Я солгала бы, если б сказала, что не скорблю по ним.

Теперь судорожно вздохнул уже Скопцов, и в горло ему влился аромат духов — пряных, но прячущих под бархатом свежесть весенних трав. От духа этого кружилась голова и делалось дурно.

— Я скорблю. Гибель отца и Илюши — это трагедия. Наши отношения нельзя было назвать тёплыми, но это не отменяет любви. И я пыталась их спасти… — Госпожа Туралеева медленно крутила в пальцах свой кружевной платок, не сминая его, но бесконечно переворачивая. — Пыталась спасти, однако случилась трагедия. Наивно и нелепо было бы с моей стороны обвинять в ней кого-то.

— Вы говорите так, будто… будто… в них ударила молния! — Скопцов нервно вскочил, меряя комнатку шагами, как папа. — Но это ведь не так, мы их приговорили!

— Их приговорила революция, — в голосе госпожи Туралеевой мерещилась насмешливость. — Поверьте, я осознала её жестокость задолго до этой трагедии. — Она задумчиво подняла взгляд. — Когда происходят перемены… Впрочем, это касается не только перемен. Когда происходит любой значимый и всеобъемлющий процесс, каждый человек втайне надеется, что его — пусть бы и его одного! — обойдёт стороной. Каждый из нас легко находит аргументы в пользу такой надежды. Но ведь я был самым верным и преданным. Но ведь я умён. Но ведь я продумал всё заранее. — Она легко пожала плечами, всколыхнув на шубе снопы искр. — Так не бывает.

— Так не бывает… — раздавленно повторил Скопцов.

«Так больше не будет. Кровавое время подходит к концу — сейчас, сегодня».

— Выходит, вы… нас прощаете?

— Не более чем себя. Думаете, я не отыскала бы способа обезопасить отца с Илюшей, если бы в самом деле приложила усилия? Но я уже говорила вам: будущее интересует меня сильнее, чем прошлое. Анжей пришёл с хэром Ройшем к некоей договорённости, сейчас он не уедет из Петерберга. Он будет здесь, когда родится наш ребёнок. — Во взгляде госпожи Туралеевой проступила нежность. — Разве горечь утраты или затаённая на кого-то злоба — это то, чем я хотела бы встретить в этом мире своего сына?

Госпожа Туралеева — Элизабета — ещё из письма поняла, о чём хочет беседовать Скопцов. Её отточенные формулировки были продуманы заранее, но она потрудилась выговорить их лично, чтобы в эти светлые слова можно было поверить. Она потрудилась переплести волосы, а духи её взбудоражили бы и мертвеца. Она, без сомнений, была чрезвычайно умна, но не стремилась огранить свой ум и выставить его на обозрение, как медальон; не стремилась и прикрыть, умалить, как делают обычно благочинные жёны.

И Скопцов понял — как-то одномоментно и вдруг, — что он безнадёжно влюблён. Безнадёжно, ибо Элизабета была женой, причём женой любящей и любимой, и мысль об измене, о лжи, о попытке нарушить этот прекрасный союз повергала Скопцова в ужас. Но в то же время ему сделалось странно, удивительно легко и хорошо.

Он думал, что был влюблён во владелицу скобяной лавки, чьё имя ему неловко стало теперь и произносить; но ошибался. То была любовь с надеждой, и надежда в ней застилала любовь. Ибо к этой любви непременно прилагались… Даже не так: эта любовь начиналась как бы с конца — с мыслей о том, что будет, воплотись она. С надежды. На женитьбу, на деток, на спокойную и весёлую старость, на солдат, помогающих проследить за сохранностью лавки, на утренний чай с вареньем и коврижками.

Но за надеждами — а вернее, за планами любовь терялась. И лишь теперь, когда Элизабета переплела волосы, стало вдруг ясно: мечты дозволено выбирать и не по чину. В человеке можно увидеть человека, а не родословную, не семейное дело и не благопристойность такого союза.

Эта мысль должна была ранить, но оказывалась сама по себе столь приятна, что Скопцов вновь рассмеялся. Элизабета не удивилась, напротив; она была не только умна, но и проницательна, поэтому наверняка всё разгадала. Но Скопцову отчего-то не было стыдно.

Он был безнадёжно влюблён, и в этой безнадёжности таилось столько свободы, сколько не видел весь свободный Петерберг.

Скопцов не помнил, как они распрощались; помнил лишь, что тоже попросил называть себя по имени, а она туманно заметила, что так рискует запутаться между ним и сыном, и это было почти чересчур. Не помнил он и того, сколько потом вышагивал по комнатке, пытаясь прийти в себя и вернуться к своим открытиям, осознаниям — ах, к своему бесценному, главному делу!

Но когда Скопцов взглянул на исписанные листы, он увидел, что слова его звучат выспренне и фальшиво. «Мы молим», «ужасное», «не лучше тех, кого стремились одолеть»… Какая чушь! Письмо его ничем не отличалось от бесчисленных речей, окрутивших петербержцев, а должно было отличаться.

В этом городе так давно не слышали ни искренности, ни честности.

«Жители Свободного Петерберга, — написал Скопцов на чистой странице, — вы знаете, что Революция преуспела. Если бы вы видели это письмо на бумаге, то разглядели бы большую „Р“ в слове „Революция“. Революция — это чудо, это важнейшее событие в новой истории, и оно далось вам большой ценой.

Вам, но не нам, Революционному Комитету. Вы теряли ближних, вас лишали имущества, вы попадали под унизительные подозрения. Да, да! Я не хочу врать и переименовывать неприглядные наши деяния. Другие расскажут о том, зачем это было нужно; да вы и сами это знаете. Я не сомневаюсь в том, что вас не нужно учить благодарности.

Но мы, Революционный Комитет, и виноваты тоже. Не забывайте об этом.

Нередко нас называют героями и спасителями. Я не стану даже спорить с тем, что прозвания эти верны; я не хочу прятаться ни от вины, ни от благодарности. Мы берегли кровь там, где любой бы её пролил, но и проливали там, где можно было найти иные пути. Жители Свободного Петерберга! Мы боролись за вас и вашу свободу, а свобода означает в том числе и свободу от нас. Пришло время прекратить смуту и кровопролитие.

Пожалуйста, простите нас. Простите нам расстрелы, обман, страх и осаду. Простите нас за то, что мы, обещав вам свободу, так долго держали город закрытым. Простите нас за то, что в казармах Петерберга томятся пленные, которых кормят за счёт вашего труда.

Слов никогда не будет достаточно, и я не надеюсь смягчить вас этим посланием. Нет! Пусть вас смягчит иное — новая, светлая жизнь. Мы же, закончив дела, уйдём. Революция преуспела, а значит — она завершена. Революционному Комитету пришло время смениться новыми формами правления.

Я прошу вас лишь об одном: пусть ваша новая, светлая жизнь будет такой, чтобы в ней не случалось больше подобных жестоких революций.

Ибо революция — всегда мрак. И пусть тени без света не бывает; главное — отыскать в новой жизни такой свет, который не впустил бы в неё тень».

Глава 78. Та ещё картинка

Хикеракли проснулся оттого, что на него упала тень. Попытка сфокусировать мутные глаза постановила, что отбрасывал оную хэр Ройш — пришёл себе, значится, и торчит посреди комнаты в кофейном своём жилете, заложил руки за спину и ухмыляется. Под боком у Хикеракли, загнанно дыша, свился в комок Тимка, вцепившийся что есть силы пальцами во все полотняные изделия, какие только нашёл во сне. К изделиям относились простынь, покрывало, наволочка и рубаха самого Хикеракли.

Конечно, в самом деле всего этого быть не могло, и по такому поводу Хикеракли умиротворённо закрыл глаза обратно.

Потом он их снова открыл. Язвительность, сочащуюся из каждого жеста хэра Ройша, впору было собирать с полу тряпками.

— Вставай, — зловеще прошипел тот.

— Проваливай, — буркнул Хикеракли в ответ. Тут бы отвернуться спиной и захрапеть, да вдвоём на узенькой кушетке особо не повертишься.

Ну а что делать? Одна кровать в доме имеется, одной и обходимся.

— У тебя воняет, — сморщился хэр Ройш, самую малость повышая голос и тем явственно угрожая Тимку разбудить.

— Всё к твоему приходу. Катись, говорю.

— Ты прекрасно знаешь, — хэр Ройш скучающе вздохнул, — что, коль скоро пришёл, уходить я не собираюсь. — Он ещё раз окинул Хикеракли с Тимкой полным ядовитого удовольствия взором. — Впервые в жизни сожалею о том, что не питаю симпатий к фотографическим камерам.

— Катись хотя бы на кухню, — рыкнул Хикеракли. Тимка не шевельнулся. Или, ежели точнее говорить, не шевельнулся пуще прежнего: так-то спалось ему явно дурно, потряхивало его, и губами всё шевелил. Оно и естественно, всё ж первое в жизни похмелье.

Первое в жизни. Н-да-с. Оказия.

— На кухню?

— На кухню, аристократия, на кухню! Это у вас всё гостиные да уборные, а у нас, людей нормальных, разговоры на кухне разговаривают. Не съест там тебя челядь, ибо единственная челядь в этом доме — я сам.

— Не тяни, — шевельнул плечами хэр Ройш и удалился, только сперва самый чуток ещё в двери постоял, полюбовался. И без пальто ведь, без шляпы — небось аккуратненько в передней разоблачился, паскудник, пребывает как дома. Да и что б ему не быть как дома? Ведь попал же сюда как-то — чай распознал рантье высокого гостя, отворил дверки для хэра-то для Ройша самого. Небось и на сапожки поплевал да бархоточкой протёр, а то ну как неуважительно выйдет.

Так что спасибо тебе, хэр Ройш, что ты хоть в кресло не уселся, документики не разложил да песнь трудовую не затянул — а ведь мог бы, эвон как тебя приветили, будто сам ты комнаты и снимал.

Хикеракли осторожно попытался подняться, вытаскивая левую руку из мертвенной Тимкиной хватки, а правой приводя себя хоть в какой порядок. Тимка и правда был Тимкой: лицом он зарылся куда поглубже, так что бороды и не разглядишь, а оранжевые его волосы, оказывается, не так и сильно за это время отросли. Путаясь в волосах и пальцах, шёпотом бранясь, Хикеракли выбрался на волюшку, попутно не сбив со звоном бутылку. Тимка не проснулся.

Эх, Тимка-Тимка, та ещё картинка. Мы с тобой, Тимка, ему не скажем, но хэр Ройш, ежели по уму судить, в своей иронии прав.

Пока Хикеракли умывался, в голове его успело пронестись столько мыслей, что в конечном итоге он махнул на них рукой и решил считать, что не думает ни о чём.

На кухне же хэр Ройш, очевидно, обнаружил, что не умеет греть воду, по какому поводу полез в шкафчики искать вино. Нашёл только уксус и теперь созерцал его со смесью недоумения и интереса. Уксус хэру Ройшу шёл.

— Не дом, а пёс знает что, — проворчал Хикеракли, занимая руки чайником, — проходной двор. Всякий норовит заявиться — а ведь можно было и догадаться, что я вашего общества не ищу, коли прячусь себе в комнатах.

— Чем вы занимались? — проигнорировал его хэр Ройш, не пытаясь спрятать улыбочку гаденького своего любопытства.

Тут, конечно, много можно было бы сыскать ответов всяческих. Вот, положим, сперва на ум пришло: жили и радовались. Потом пришла сразу ещё куча.

У Тимки ведь это впервые — во многих смыслах, ежели не во всех. Впервые весело, впервые просто, впервые без хмари этой его заумной, под графа подделанной, да ещё и неуклюжей. И так ведь хотелось — вот как увидел в «Пёсьем дворе», так и захотелось, чтоб произошло у Тимки его впервые, потому как сама по себе жизнь ивинского дома в специальную колею была уложена, где всякая новь — такая, будто ты сорок раз её уже делал. Приевшаяся, повыцветшая.

И хотелось, уж конечно, чтобы это впервые не абы кто, а ты сам ему устроил, поскольку один только ты в этой жизни хоть что-то и смыслишь. И ведь устроилось же, ведь бутылка пустой стояла, ведь смеялись и тем наверняка обозлили соседей. А Тимка — неловко, неумело, очень робко, но с эдакой в то же время как бы уверенной надеждой учился смеяться, потому как без этого зачем вообще небо коптить? Так это было щемяще, правильно так, будто разом день рождения да каникулярный праздник за экзаменом, или какие ещё бывают в жизни схожие удовольствия.

Да только потом непременно приходит хэр Ройш, бросает поперёк твоей койки тень и давай себе шурудеть: чем занимались.

В общем, много чего мог бы Хикеракли сказать, а сказал одно:

— Не твоя печаль.

Хэр Ройш не обиделся, и это само по себе было делом обидным, поскольку выходило, что ему даже и интересно не было, а так просто.

— К твоему сведению, пол-Комитета в поисках Твирина на ушах стояло. Мальвин распереживался, утверждал, что нельзя больного человека без надзору на улицу выпускать. А он, насколько я могу судить, не так уж и болен.

— «Без надзору» — это ты верные слова выбираешь, — медленно ответил Хикеракли, — это по ним сразу ясно, что твою душу, так сказать, волнует.

— Ты, наверное, не до конца отдаёшь себе отчёт в том, что стало бы, к примеру, с солдатами, да и со всеми жителями Свободного Петерберга, обнаружь они вас с Твириным, и я имею в виду прежде всего Твирина, в таком, гм, безоружном…

— Костик, — Хикеракли, коего прежде плита занимала крепче всего, развернулся, — ты, верно, думаешь, что ты член Революционного Комитета, Петербергу главный правитель, аристократ и лицо неприкосновенное. И, верно, думаешь, что я по такому поводу с лестницы тебя спустить не могу. А я могу, уж поверь старому другу.

Хэр Ройш заткнулся.

— Жизнь моя — не твоего ума забота, — продолжил Хикеракли, — и ежели ты сюда явился, чтоб за чинностью моей проследить, то где ж ты все прошлые годы был? Комнатки эти — тайные, я листовок с адресом по городу не вывешивал, из радио не объявлял, а что каждый меня норовит выследить — то для вашей совести печаль, не для моей. Ясно тебе? Теперь говори, зачем явился, или проваливай.

— Я хочу передать тебе пленных солдат, — коротко сообщил хэр Ройш, от раздражения Хикеракли и особенно от «Костика» подобравшийся. Это звучало столь эксцентрически, что раздражение, собственно, сошло, уступив место недоумению.

— Чего-о?

— Пленные солдаты Резервной Армии, которыми под завязку набиты казармы, сейчас являются, в сущности, единственной серьёзной проблемой Петерберга, и проблема эта требует решения как можно скорее.

— Ну утопи их дружно в Межевке, — развёл руками Хикеракли, — или передуши, или напусти на них ядовитых жужелиц, или что вы там в подобных случаях делаете. Я-то тут при чём?

Хэр Ройш наконец-то снизошёл до того, чтобы опуститься на табурет, всего пару раз рукой его брезгливо обмахнув. Совершенно нет стыда у человека.

— Этот вариант не рассматривается, — отогнал он пальцами Хикеракли, как муху. — Мы обещали им сохранность.

— Графу Тепловодищеву вы тоже обещали.

— Во-первых, «мы», ты там тоже присутствовал. Во-вторых, и нарушил обещание не я, а твой Твирин.

— Теперь ты изображаешь честность? — Хикеракли закатил глаза.

— Изображаю? Напомни мне, пожалуйста, когда я врал?

Глаза Хикеракли выкатились обратно, поскольку он, подумавши, понял вдруг: а ведь никогда. Хэр Ройш темнил, увиливал, плёл интриги, отмалчивался и всячески подковёрничал, но не врал. Он ведь и в бордели ходил — или, вернее, они к нему ходили, но то частности; так вот бордели — они для того как раз завелись, чтоб девицам не врать, не давать ложных надежд. И когда хэра Ройша-старшего Золотце с Приблевым отравляли, тогда младший тоже ведь не соврал, разве только промолчал, а это всё ж иное. И не хэр Ройш ездил в Четвёртый Патриархат под видом поваров и наместников, не он безвинных людей предателями объявлял, не он с теми, кому через десять минут взорваться, пари заключал, будто правды не зная.

Тут, конечно, всякий заметит, что руки в перчатках чище не становятся, и ежели ты сам не делаешь, однако друга подталкиваешь, ты тоже вроде как виноват.

Однако правда ли это? Ведь, начистоту-то ежели, не слишком и требовалось ни Гныщевича, ни Твирина, ни того же, положим, графа подталкивать — сами они управлялись. И не хэр Ройш заварил эту кашу, а вычерпывал зато.

Может, потому он так Твирина и невзлюбил вдруг, что тот — Твирин, значит — обещание, данное хэром Ройшем, нарушил? Как бы замарал его, когда все уж бросили пятна на себе искать? Как бы, получается, хэр Ройш-то посреди этого гулял чистым, вот его досада и взяла?

Нет, паскудство это. Оттого, что хэр Ройш выходил и нравственно во всём этом чистеньким, Хикеракли только злоба сильнее разбирала. Как вот когда, значится, кто-нибудь напортачит, и уличить его нельзя, но нутром-то ты чуешь, что гнилой он, ну гнилой!

Да гнилой ли? Как-то успел Хикеракли сжиться с мыслью, что хэр Ройш циничен и бессердечен, однако, коли он в делах превыше всего держит честность, а чего не даст — не обещает, так из него, быть может, политик-то самый лучший и есть. Это просто обида в Хикеракли говорила, что хэр Ройш его не послушал, голод свой не умерил, а, как говорится, наоборот. Хикеракли когда-то хотел, чтоб каждый по-своему счастлив был, а голод — он счастья принести не может, он завсегда ненасытен. Потому и жаль раньше хэра Ройша было, а теперь перестало, и — да и пусть себе кушают-с.

В том ведь и дело, что не подавятся.

— Картошка вчерашняя, но зато съедобная, — известил Хикеракли, пристраивая на кухонном столе тарелки и чугунок, — самое то, когда холодненькая! Сейчас и чаю налью.

На картошку хэр Ройш уставился с подозрением.

— У меня к тебе вопрос имелся, который наперёд пленных солдат идёт. — Самому Хикеракли есть не хотелось вовсе, почему он вытащил из шкафчика чашку и принялся варить чай. — Вы что же, всерьёз помышляли Твирина убить? Сами, в спину?

Хэр Ройш своей репутации хитреца не посрамил, не закричал — мол, а ты откуда знаешь. Отложил только вилку, за которую всё ж таки успел прихватиться, да на физии у него такая нарисовалась неохота, что сразу стало ясно: всё-таки всерьёз.

— Почему ты так решил?

— Больно уж момент был хороший. Это мне никто не говорил, ежели волнуешься, это я сам придумал — заподозрил, выходит, а то и не заподозрил, просто примерещилось мне, что с тебя б сталось. А потом… Кто же это обронил, не упомню? Но в самом же деле подозрительно: отчего вы речи твиринские на ленту записали, когда лучше б ему самому выступать? А с другой стороны — ежели б Твирин помер, никакой бы лучше, так сказать, нашим солдатам не сыскалось мотивации, кроме как отомстить его. Верно говорю? Верно. — Хикеракли поставил себе чашку, придвинул табурет. — Что, угадал?

— Это была не моя идея, — всё с той же неохотой признался хэр Ройш, даже, поди ж ты, глаза отвёл, — и мы не рассматривали её всерьёз. Золотце опять увлёкся романными построениями, мы их обсудили в качестве шутки, но так ни к чему и не пришли. Остановились на том, чтобы не отбрасывать такую возможность.

— А ежели б… Если б я с ним солдат не отправил — вы ж тут же это разнюхали, не сомневаюсь, — а если б не разнюхали, если б ничто не мешало… Пальнул бы он?

— Да откуда мне знать, — хэр Ройш с раздражением откинулся. — Задним числом я полагаю, что затея эта в любом случае была опрометчивой — даже без охраны под боком слишком уж просто определить, с какой стороны был выстрел. И началась бы тогда междоусобная пальба вовсе не в Резервной Армии, а на нашей стороне. — Он вздохнул, сплёл свои длинные пальцы косичкой и исполнился некоторой храбрости. — Ты, очевидно, хочешь знать, готовы ли мы были Твириным пожертвовать.

— Нет, — печально покачал головой Хикеракли, — это я и так знаю. Давай лучше про пленников.

Эх, Тимка-Тимка, занесло ж тебя всем насолить! Зачем же ты такой неловкий и такой при этом ломкий, а, Тимка?

Что с тобой теперь делать?

— Ситуация с пленниками тебе известна, — ободрился хэр Ройш. — Напоминаю исходные данные: пленники располагаются в казармах; их там много, около тридцати сотен. Вопрос раненых и нездоровых сейчас исключаем. Мы не обещали им свободы, но обещали жизнь и безопасность, однако каждый час здесь ставит и первую, и вторую под угрозу. В Северной части уже разразилась какая-то дрянь лишайного типа, класть заразных в лазарет невозможно. У Петерберга пока что хватает провизии и прочих ресурсов, но логистика затруднена; если выражаться проще, еда есть, но её трудно в срок донести до голодных. И, думаю, тебе в любом случае ясно, что долго такое положение не продержится — наши солдаты фактически спят на улице, что заставляет их недовольствовать.

— Подлинные, подлинные страдания! — хмыкнул Хикеракли. — Но тут ты прав, это всё я и так знаю, по какому поводу повторю свой вопрос: при чём тут я?

— Пленников нужно вывезти из Петерберга. Ты у нас лучше всех знаешь Росскую Конфедерацию, да и свободнее всех тоже ты.

— Вывезти? Куда?

— Куда угодно. Куда тебе нравится. Но, разумеется, туда, где они будут неопасны. Если хочешь, можешь увезти их за Урал, в Вилонскую степь — по твоим рассказам у меня сложилось впечатление, что тебе она по душе, а нашим критериям далёкая и не слишком населённая Вилонь соответствует прекрасно.

— В Вилонь… — Хикеракли крякнул. — В Вилонь — оно, конечно, заманчиво и маняще, да только как я их повезу? Я-то и не временный, и не расстрельный… Как этот, который из европейской сказки, заиграю на дуде, а они вслед за мной до степи вереницей?

— Это не самый простой момент, — признал хэр Ройш, но признал бодро, без дурной неохоты. — Мы работаем над тем, чтобы выделить из них сперва наиболее лояльную группу. И, разумеется, тебя снабдят серьёзными силами Охраны Петерберга. А там, в Вилони, я предлагаю тебе найти хорошее место поглуше и построить тюрьму.

— Тюрьму? — опешил Хикеракли. — Это как это так, тюрьму? Да ещё леший знает где.

— Да, просто тюрьму. Собственно, строить я тебе её предлагаю как раз таки силами пленных. В конце концов, те из них, кто более лоялен, вполне достойны сменить заключение на принудительные работы. — Хэр Ройш тоненько улыбнулся. — Петербержцев когда-то к оным без всякой вины или политики приговаривали. Вы уедете — если хочешь, возьми с собой Драмина, — построите в степной глуши тюрьму, из которой ввиду удалённости затруднительно сбежать, а мы потом направим туда остальных солдат Резервной Армии.

— А те, кто строил? Это они как бы сами себе могилку копают?

— На твоё усмотрение. Ты можешь сделать их там, к примеру, охранниками.

— Чтоб они охраняли от побегов собственных боевых друзей? — Хикеракли громко фыркнул. — И не закрадывается в тебя сомнение по поводу блистательной сей задумки?

— Говорю же, на твоё усмотрение, — вновь отмахнулся хэр Ройш. — Если ты полагаешь, что лучше их всех посадить, строй с таким расчётом, а потом вероломно сажай. Если же станет ясно, что вы нашли общий язык, наоборот, произведи их всех в работники тюрьмы. Мальвин надеется, что подобное перевоспитание сделает из них верный… контингент. Иными словами, что впоследствии мы сможем с ними сотрудничать. Полагаю, со многими могли бы и сейчас, но обстановка под арестом слишком нервная — им нужен отдых от бурной городской жизни, покой и путешествие в дальние дали. — Он аптекарски отмерил паузу. — Да и тебе не помешает.

Хикеракли с чувством вскочил, только табурет и стукнул. Не было у Хикеракли никакой силы вести такие беседы спокойно.

— Могу, значится, всех их в охранники произвести, да? А кого охранять-то будем? Али наполнение для тюрем всегда сыщется?

Хэр Ройш ничего не ответил, но поджатые его губы определённо говорили да.

Была в его предложении правда, настоящая правда, вот как если б специально для Хикеракли он такое сочинил, а не сложилась просто ситуация. Хикеракли и сам ведь думал — а как тут не подумаешь? Всё детство из Петерберга сбежать пытался, вот и вчера поминал; и бежал-то не всерьёз, а больше из куражу, но в то же время — обидно ж было в одном только городе гнить, когда за его пределами целый мир. Потом пытаться перестал — сыскал себе другие, так сказать, горизонты, перешёл с экс-тен-сив-но-го хода мысли на ин-тен-сив-ный.

А давеча-то снова желание вернулось. Выжался этот город, всё в нём закончилось. Хикеракли, видно, некоторым тут подсобил, а кому-то, может, и помешал, да только всё одно: за-кон-чи-лось. Не поминай, добрый град Петерберг, лихом, а мы теперича в другие пенаты. Нету тут ничего больше — для Хикеракли нету, он уж всё испробовал.

Да только как же нету, когда лежало с утра, щенячьим комком в бок упрятавшись?

— Друг Ройш, но это же глупость. Или ты меня попросту сгубить захотел? Не доедем мы ни до какой Вилони, на полпути меня найдут с дырочкой вот прям тут, — Хикеракли ткнул себя в лоб, — а ежели не тут, то удушенным или ещё как. Ну что из меня за начальник, какая управа пусть даже на сотню солдат?

Хэр Ройш внимательно смотрел в сторону.

— Чтобы спасти тебя от неловкой ситуации, хочу предупредить, что твой Твирин просыпается.

— Ты это по чаинкам прочёл, что ли? — обалдел Хикеракли.

— У меня чрезмерно тонкий слух.

И такая Хикеракли тут тоска взяла, что хоть вой, да ведь выл уже, не помогает. Хэр же Ройш не с приказом к нему пришёл — с просьбой, не выслать хотел, а помощи. Ежели б хотел выслать, снарядил бы в такой путь Гныщевича или Твирина того же, уж отыщется, кого высылать. А тут не подлость, тут такая вот своеобразная забота, чтоб и вашим, и нашим, и пленников пристроить.

И чего у Хикеракли супротив этого имеется, Тимкины вцепившиеся пальцы? Ну ведь хохма же! Ведь не нужно особенно соображение напрягать, чтоб понять: бывает минута, когда и не такие люди друг к другу жмутся, чтобы только в одиночестве не шататься. Это ведь пустое всё — или, иначе, сиюминутное, а в каждодневную радость оно не перекуётся.

Да только сказал он вовсе не это.

— А отдай мне Твирина с собой! — вот что он сказал и сам возликовал. — Подумай, верное решение. Тебе он в Петерберге глаза мозолит, а в Вилони, значится, не будет. Мне — дополнительная на солдат управа, что нашенских, что ненашенских, всё-таки Временный Расстрельный. Всем нам, как ты сам говоришь, отдых. А? — И продолжил, глядя уже на Тимку, в глаза Тимке, выбравшемуся действительно из койки, завёрнутому в покрывало, маленькому, щенячьему: — Что, Временный Расстрельный, поедешь со мной в Вилонскую степь?

— Нет, — прошептал Тимка белыми губами.

— Почему? — смутился Хикеракли.

— Нет, — повторил Тимка.

Он был маленький, и щенячий, и бледный — так и тянуло, на него глядючи, перековку сиюминутного всё-таки обмозговать, приспособить её хоть как-нибудь ко дню завтрашнему. И смотрел Тимка с такой отчаянной злобой, с разочарованием, с надеждой, со всем сразу, что Хикеракли сразу смекнул: сейчас его вывернет.

Всё ж первое в жизни похмелье.

— Из передней направо, — указал ему Хикеракли.

Когда Тимка, пошатываясь, убрёл, хэр Ройш не стал корчить мину гаденького своего любопытства, заговорил голосом человечьим:

— Мне бы Твирина с тобой отпускать тоже не хотелось. Я вижу преимущества этого варианта, но предпочёл бы, чтобы Твирин остался пока в Петерберге. Чуть позже, может…

— Остался как тот, на кого можно списать всех собак? — сумрачно переспросил Хикеракли.

Ответа ему не требовалось. Хикеракли отвернулся к окну — а за окном всё те же опостылевшие петербержские домики, улочки всё те же кривые. В самом деле, Вилонь была бы краше.

Золотая она, Вилонская степь.

— Вот что. Говоришь, солдат Охраны петербержской со мной отправишь? Дай мне тогда — есть там такой Крапников, вот его дай и тех, о ком он скажет. Он парень сметливый, с соображением, верный подберёт контингент. Драмина тоже, без Драмина я тебе ничего построить не сумею. Сперва многих с собой не возьму, не уговаривай. Это будет, так сказать, разведка.

— Договорились, — торопливо согласился хэр Ройш и прибавил: — Я надеюсь, ты понимаешь, что дело это безотлагательное — я не утрировал, когда упоминал, что каждый час в казармах ухудшает положение пленников. Было бы замечательно, если бы ты сумел выехать завтра утром, а лучше даже сегодня…

— Ты меня не подпихивай, — оборвал его Хикеракли, — я и сам пойду. — За окно смотреть тоже вдруг сделалось невыносимо. — Знаешь, хэр Ройш, спасибо тебе сердечное. Без злобы, без паскудства в душе — спасибо. Опротивели мне все ваши рожи, видеть вас не могу — никого, ни хороших, ни плохих.

Хэр Ройш молчал. Видно, слушал с отвращением, как Тимку за тремя стенами выворачивает.

— Я ведь сперва думал, вы облик людской потеряли, волками заделались али грифонами, — не сумел Хикеракли себя остановить. — А оно ведь хуже. Ничего вы не потеряли, это просто люди такие и есть — мордатые. Не желаю вас видеть, не желаю! А в Вилонской степи людей нет, там и травы особые, дурманные, от них даже если кто приедет — он, как бы это… умиротворяется. Так что я сам, сам поеду. Сам.

И, конечно, Хикеракли знал, что Тимкино «нет» — оно не про Вилонь было, не про отъезд, не в ответ на вопрос. Это просто ему горько заделалось, что чужой человек к ним вошёл, что его, Тимку, в таком виде раздёрганном застали. И ещё выворачивает, да и прочие тоже последствия… Он же непривычный.

Это просто грустно ему, что у него, Тимки, ничего в жизни больше нет, а вот у Хикеракли вроде как ещё осталось.

Хикеракли за такую жадность не корил. Да только какая в том разница? Оставаться здесь, в Петерберге, снова за каждым ходить листом банным, налаживать да притирать? Или Тимке цепным псом заделаться, беды от него отваживать?

Да к паскудам лешиным. Хикеракли себя всегда почитал за человека умного и свободного, но тонкость тут в том, что важней быть свободным, чем умным. А это всё — в любой, так сказать, вариации — это не свобода, а, наоборот, спутывание. Только ежели он спутается, не останется в нём толку, а в жизни — радости.

А на кой шут гороховый нужен, ежели он и себе радость обеспечить не может?

— Я надеюсь, ты понимаешь, что возвращение в Петерберг тебе никоим образом не заказано, — хэр Ройш успел уже подняться и переминался теперь с непривычным беспокойством. — Как только ты сочтёшь, что хочешь вернуться, возвращайся. — Он натужно улыбнулся. — Я буду тебе рад.

Хикеракли кивнул и выпроводил его поскорее, в напутствие повелев всё и всех собирать — а он, Хикеракли, мол, сам подойдёт, когда будет ему срок. И нужно было теперь что-то порешить, объясниться как-то, и не с одним только Тимкой, а с Коленвалом, с Гныщевичем, с кабатчиком Федюнием, со всем Петербергом. Любимым, родным, опостылевшим, сковывающим всякое движение Петербергом; Петербергом, завязанным узлом казарм. Что-то в душе уверяло, что отъезд этот — не на месяц, не на год даже, а надолго, как бы в другой дом, и оплату свою за комнаты Хикеракли рантье подарит. Уверяло, и Хикеракли верил.

Да только когда Тимка, зелёный весь, а не только глазами, вывалился из уборной, не сыскалось для него у Хикеракли слов.

Прощания — они для тех, кому любо прощать, а значит — кто любит в душе пакость на брата своего затаить.

А Хикеракли — человек необидчивый.

КОНЕЦ ТРЕТЬЕГО ТОМА

Том IV

Глава 79. Как чахнет половина зимних деревьев

Человеческий век короток, но не в этом даже беда. Она в другом: трудно посчитать, как прожить его лучше, эффективнее. Чем больше у тебя дней, тем больше ты свершишь, однако же поступки тоже друг другу неравны. Что если человек умер в юности, но успел перед тем отыскать лекарство, способное спасти тысячи чужих жизней, или собственноручно убил тирана? Или наоборот: дотянул до годов преклонных, оставил десяток детей и внуков, своим трудом обеспечил им безбедную будущность. Как одно с другим сравнить, взвесить?

От подобных мыслей у Коленвала начинали ныть зубы, и это раздражало.

Веня прожил жизнь поразительно пустую и бессмысленную. Оскопист из салона, чей предел — чужие утехи да забавы. Неспособный зачать ребёнка. Неспособный даже нормально питаться. Ничего, кроме щебетания и досуга, не умеющий и ничему не желающий учиться.

Один только осмысленный поступок в жизни совершил да с тем и умер. И как его теперь оценить? Как к нему относиться?

И почему организацию похорон взвалил на себя Коленвал?

Людей пришло немало, для столь долгого пути за гробом — так и вовсе аншлаг. Революционный Комитет был в полном составе, за исключением Хикеракли и Драмина, отбывших накануне с непонятной поспешностью. Все четыре генерала — при парадной форме, как и солдаты, несколько неловко несшие караул. Господин Пржеславский стоял в окружении других лиц из Академии; над ними возвышался цилиндр мистера Фрайда. Нескольких преподавателей из родной Корабелки Коленвал обошёл по дуге — как назло, явились самые бестолковые, вечно не согласные с тем, что вверенные им студенты способны к самостоятельности мысли, и вечно же не готовые принимать отчётные проекты досрочно, будто не сделать вовсе для студента лучше, чем сделать быстро. Зато он был рад повстречать кое-кого из Союза Промышленников: угроза осады за несколько дней научила членов Союза тому, в чём бессильны были увещевания, — держаться друг за друга и оказывать всамделишную поддержку, совместно болеть за улучшение всей ситуации. Немногочисленных аристократов Коленвал по имени не знал — за исключением четы Туралеевых, конечно. И купеческие семьи он не знал, но по разговорам понял, что здесь как минимум Мальвины и Ивины; ещё пришли родители Приблева и не пришёл его брат.

Пришёл отец, но Коленвал так и не перекинулся с ним ни единым словом. Отец уже давно отремонтировал разгромленную некогда мастерскую, но возвращать её к былому облику не пытался, а меблировал и сменил стёкла-витрины на обычные. Вход туда по-прежнему имелся отдельный, и так Коленвал обзавёлся вроде бы собственным жильём. Снимать комнаты ему казалось нерационально и мелочно.

Когда человек вырастает, жизнь против воли отрывает его от родителей, и приходится искать для разговора с ними новый язык. Если ты перенимаешь дело отца, то из сына становишься подмастерьем. Если же находишь дело собственное…

К сожалению, Коленвал не сумел стать Врату Валову другом, а подмастерьем ему был Драмин — даже в последние безумные месяцы он нередко отрывался от насущных проблем, заходил в старый дом. Изображать же из себя по-прежнему ребёнка было стыдно.

Так зачем Врат Валов, человек вовсе не светский и в деле революции никакого интереса не имеющий, явился на похороны?

Пока процессия ещё шла, Коленвал заметил двух пугливых юношей в шикарных мехах. Теперь его наконец-то осенило: бывшие оскописты! Относительно бывшие, разумеется — но раз уж хозяина их расстреляли, вряд ли салон продолжает работу. Кто бы мог подумать, что у оскопистов тоже имеется цеховая солидарность.

— Вы ужасно мрачный, — прошептала Анна, обдав щёку Коленвала тёплым паром.

Сюзанна и Марианна остались в городе. Как именно три секретаря разобрались, которой сегодня полагается сопровождать начальника, Коленвал знать не желал, но конечное их решение его устраивало.

— Повод располагает.

— Разве похороны нужны не для того, чтобы отпускать?

Коленвал не стал улыбаться, но посмотрел на неё с умилением. Анна не была глупа — напротив, она отличалась весьма даже живым умом и именно поэтому так любила порой щебетать дурости.

— Похороны, милая Аннушка, нужны для того, чтобы объявить об открытии Петерберга.

— Как вы можете такое говорить! — взмахнула она подкрученными ресницами. — Подобный цинизм…

— Является неотъемлемой частью любого ритуала. Отпускают или не отпускают человека в душе, а церемонии отведены для нужд живых. Поверьте, так было ещё во времена патриархов и столиц.

— Вы слишком кичитесь историческим образованием. — Анна закусила прелестную губку, сосредоточенно всмотрелась в гроб. — Так господина… Соболева поэтому не стали хоронить в Шолоховской роще? Чтобы объявить об открытии города за его пределами?

— Не только. Во-первых, вам же самой прекрасно известно, что в последние годы в ней почти не хоронили, разве что специально потребовавших того аристократов — это хоронище для богатых и знатных, было бы неверно размещать в такой компании членов Революционного Комитета. Излишне напыщенно. Или потому-то вы и предположили Шолоховскую рощу? Зря — это бы противоречило декларациям. А во-вторых, там в любом случае хоронят только после кремации. По санитарным причинам. Не стоит телам лежать в черте города.

Коленвал предполагал, но не был уверен, что на гробе настоял граф. В этом имелся свой резон: пуля ударила Веню в глаз, и потому его удалось загримировать так, что прикрытая чёлкой рана не портила портрета. И нельзя было сказать, что лежал он как живой; лежал он так, будто живым никогда не был, а был лишь муляжом, восковым манекеном, и неведомо откуда добытые в таком количестве белые орхидеи, усыпавшие его ложе, казались уместной бутафорией.

Справедливости ради, орхидеи ей наверняка и были — в отличие от тела. Мало кто из собравшихся угадал бы, сколько с ним приключилось мороки, но Коленвал-то сдуру ввязался в приготовления! И потому знал наверняка, что голова Вени, так живописно разметавшая волосы по атласным подушкам, почти полностью выдолблена изнутри. Выстрел раздробил ему затылок, а потом, пока тело носили до штейгелевского лазарета, Венин мозг частично растерялся и, несмотря на холодильную комнату, всё равно занялся гнилью. Прозекторы, в лёгкую замазавшие трупные пятна, содержимое головы спасти не сумели, набили череп тряпьём.

Думать об этом без содрогания было невозможно, и Коленвалу становилось как-то неуютно оттого, что рядом нет Хикеракли. Тот бы непременно заявил вслух, что такая судьба символична и единственно верна.

— Знаешь, Коля, а ведь я совсем его не жалею, — прошептала Анна почему-то на «ты» и голосом Скопцова; Коленвал вздрогнул. — Говорят ведь, что после смерти о человеке думается хорошее, да?.. Ах, если б этот закон был подобен закону природы и действовал сам, как притяжение к земле или ветер…

— До чего ж ты тихо подкрался!

Скопцов бледно улыбнулся. Он стоял подле Коленвала там, где минуту назад была Анна, и ёжился под коричневым весенним плащом с пелериной на британский манер.

А ведь в этом и дело, повторно осенило Коленвала. В одежде. Сам он, только начав работать на метелинском заводе, полностью обновил себе гардероб — почему-то это показалось важным. Но Скопцов всю жизнь обшивался у недешёвого портного: чрезвычайно субтильное телосложение попросту не позволяло ему покупать готовую одежду с мануфактуры. Когда город перешёл на самообеспечение, богато обшиваться стало вроде как неуместно, однако мануфактуры платье для скопцовых выпускать так и не начали, и тому приходилось носить вещи двухлетней давности, те, в которых он помнился робким младшекурсником. Отсюда и происходило странное чувство, вот уж несколько дней терзавшее Коленвала. Чувство, будто революция, как Веня, никогда и не была живой.

Нет, новая жизнь началась, но будто бы сама по себе, будто не было этих лихорадочных и странных месяцев. Скопцов же предъявил давеча Коленвалу ворох планов и идей. Как бы ни сложились отношения с Европами, Росскую Конфедерацию ожидает кризис, ведь из-за закрывшегося на длительный срок Петерберга торговое сообщение нарушилось. Кризис неизбежен. Но можно — нужно! — сделать так, чтобы он оказался ценой, выплаченной за достойную цель.

Росская Конфедерация должна стать высокотехнологической, высоконаучной страной. Это не так сложно, как кажется. Если студенты могут превратить захудалый заводик в процветающее предприятие, а подпольные аптекари в трущобах — отыскать лекарство от проклятых европейских пилюль, то на что способно всё население страны?

«Да ни на что, — ответил тогда Коленвал. — Люди ленивы, и к труду их обычно приходится принуждать. Студенты, подпольщики — это всё те, кому не лень, потому что запрещают».

«Ты зря столь скептически смотришь на человечество, — улыбнулся Скопцов. — Может, отчасти ты прав… В том, что не стоит просто отдавать людям инициативу и надеяться на лучшее. Наверное, не стоит. Но что если предложить им… Предложить им план действий?»

«И кто же его предложит?»

«Ты».

«Я?!»

«А что? — встревожился Скопцов. — Ты ведь обычно лучше всех знаешь… Нет-нет, я не хочу сказать, что ты ведёшь себя так, будто лучше всех знаешь, ты в самом деле! Ведь метелинский завод…»

Коленвал тогда схватился за голову и выставил Скопцова за дверь. Это было вчера. Но сегодня утром он обнаружил на бирже, куда завернул перед похоронами, скромную папочку, подписанную бисерным почерком хэра Ройша, и даже успел пробежать глазами её содержимое.

От содержимого тянуло схватиться за голову куда сильнее, чем от фантазий Скопцова.

То была краткая архивная сводка промышленных и научных начинаний, потерпевших в Росской Конфедерации неудачу за последние четыре года. Просто даты, места и сухое изложение причин. «Не отыскалось финансирования», «изобретатель умер», «реализация не утверждена местным Городским советом», «реализация не утверждена местным Городским советом», «реализация не утверждена местным Городским советом по настоянию наместнического корпуса»…

Многие из начинаний действительно были бредовыми, но за другие разбирала злость. В Старожлебинске владельцы соответствующего патента три — три! — раза умоляли власть о расширении производства авто (неудивительно, что они с такой охотой продали свои наработки Метелину). В Кирзани вывели некий сплав, который позволил бы проводить электричество дешевле и проще, однако дальше дома изобретателя это дело не пошло. Совсем рядом с Петербергом, в Тьвери, люди засеивали поля по какой-то особой методе; Городской совет благодарил их за хороший урожай, но отказывался выделить хотя бы фотографические камеры, чтобы зафиксировать процесс, поскольку само наличие технологии игнорировали, из года в год называя успех случайным. Задумки металлурга из Кирзани ох как пригодились бы давеча Петербергу, а тьверские урожаи наверняка не стали бы лишними под той самой не слишком плодородной Кирзанью. Но потенциал чах и гнил, как кирзанский овёс, как Венина пустая голова, и это было выше Коленваловых сил.

— Я, к слову, переосмыслил твоё предложение, — поведал он Скопцову; тот проморгался от неожиданности, и Коленвал вспомнил, что прежде речь шла о Вене. — Ах да, ты говорил… что тебе его не жаль?

— Это неважно, — залепетал он, — правда, совсем…

— Но почему? Посмотри хотя бы на графа…

— Именно поэтому! — воскликнул Скопцов; скулы его вспыхнули. — Подумай, какая это… жестокость — оставлять в живых. Это ведь был эгоистический поступок, как листовки, как всё, что Веня делал. Он ведь всё, всё и всегда делал для забавы, для…

— Он вообще-то графу жизнь спас, — нахмурился Коленвал. Скопцов закусил губу, но куда менее нежно, чем Анна. Понятливая Анна, истаявшая в толпе, как только у начальника появился важный собеседник. Надо будет непременно не отпускать её по возвращении в город, но освободить, положим, от завтрашних обязанностей.

— Я знаю. И хотел бы видеть в этом добродетель, а вижу только очередную жестокость, — потряс головой Скопцов. — Неважно, в самом же деле, и не стоило мне об этом… А ты, значит, переосмыслил?

Коленвал поправил галстук. Церемонию вёл не кто иной, как генерал Ригорий Скворцов; вот уж от кого не ожидаешь отправления культа. Можно было бы обратиться к шолоховскому леснику, однако погребению члена Революционного Комитета приличествовала фигура посолиднее, а Скворцов вдруг вызвался сам.

Выходило у него не без странности. Хоронили в Росской Конфедерации по-всякому: аристократы и богачи предпочитали петь на европейский лад молитвы, к востоку от города раскинулось обширное европейское хоронище с памятниками; люди попроще и действовали попроще, по-росски. Но заговоры, конечно, читали только самые тёмные.

Генералу Скворцову, кажется, заговоров как раз очень хотелось, поэтому на протяжении всей церемонии он метался от просвещённого патетизма к древнеросским ужимкам. Всё осложнялось тем, что по-росски полагалось коротко пересказать биографию покойного от начала до конца, чтобы более к ней не возвращаться, припомнить главные достоинства и недостатки человека. Но Вениной биографии никто не знал, а говорить о нём было нечего. Граф вежливо предупредил, что выступать не станет, Золотце только манжетой взмахнул, За’Бэй не был росом. Когда Революционный Комитет обсуждал, что же с этим делать, выяснилось, что достойно проводить покойника смог бы Плеть, но публичная эпитафия от тавра была бы чересчур даже для оскописта. Гныщевич явно чувствовал себя на похоронах не в своей тарелке — уж конечно, на людях, будь то приветствие или расстрел, он умел только улыбки рассыпать, и там, где это было лишним, почти терялся. Твирин и вовсе не соизволил присутствовать.

Эта дыра зияла. Сквозь неё генерал Скворцов читал длинную речь о шельмах, к которым уходит душа умершего, и вдохновении, которое к людям от них же приходит, и о том, что Веня — да что там! весь Революционный Комитет! — стал для города и страны именно таковым.

— Всё не как у людей, — проворчал Коленвал. — Он же так нас всех хоронит.

— Папа любит росские обычаи, но… теоретически. — Скопцов поглядывал на происходящее весьма снисходительно. — В молодости, ещё до Охраны, он даже пробовал побыть лесником, но заскучал. Ты не переживай, он знает, что делать. Просто… увлекается.

— Ну хоть с погодой повезло, — Коленвал втянул ледяной воздух. — А то ведь, знаешь, пока несли сюда тело…

— Давай не будем об этом.

Пока несли сюда тело, оно могло бы завоняться, когда б не мороз. В городе снег успевал уже за день превратиться в коричневатую водицу, но по ночам и за пределами казарм зима ещё жила, и здесь, близ Межевки, по-прежнему было бело.

Если избираешь символом своей революции белую орхидею, не удивляйся, что по весне она увянет.

— И да, я переосмыслил твоё предложение. Не возьмусь преподносить людям никаких планов, как ты выражаешься, но я уловил мысль, которую ты попытался мне внушить. Или это был хэр Ройш?

— Бюро Патентов, — пробормотал Скопцов себе под нос.

— Так вот я ничего не знаю о планах, но готов подумать над тем, как следовало бы исправить глупости и системные ошибки. Наладить коммуникацию между городами, чтобы достижения одних работали в других. Чтобы прогресс шёл… Ты ведь это мне предлагаешь?

— Не только. Представь себе… Просто как фантазию — представь, что у тебя есть возможность самому указать нашей науке и особенно промышленности направление развития. Особенно в кризис — как бы ты от него защищался?

— Фантазии — это фантазии, — отрезал Коленвал. — Я либо занимаюсь делом, либо фантазирую.

— Ах, но зачем проводить такую строгую границу?..

— Что-то я тебя не пойму, — Коленвал сердито обернулся к Скопцову, но тут же напомнил себе, где они находятся, и только выдохнул. — Говори, пожалуйста, по существу.

Скопцов неопределённо отвёл глаза.

— Революция свершилась. Разве нет? А это значит — разве не значит это, что пришло время… следующего шага?

— Следующего шага?

— Да. Преодоления политического и экономического кризиса. А главное… — Скопцов вдруг решительно вскинул подбородок. — Коля, но ты ведь понимаешь, что Европы долгие годы насильственно давили в Росской Конфедерации любое развитие. Ведь понимаешь? Разве тебя это не возмущает? Или ты не веришь, что у нашего отечества есть потенциал для рывка? Вообрази, что тебе нужно построить промышленность этой страны с нуля. Я видел… Ну, мы полистали некоторые бумаги по метелинскому заводу — ты ведь совершил там подлинное чудо! Так не долг ли твой…

— Так почему ты не обратишься с этим к Гныщевичу? Он же у нас главный промышленник, — хмыкнул Коленвал.

— Но он же ничего не соображает в сути вопроса! — всплеснул руками Скопцов. — И потом…

Что потом, узнать Коленвалу так и не удалось: тирада генерала Скворцова наконец-то подошла к концу. Настало время прощания. Гроб бережно опустили в яму (за вчерашний день Коленвал сполна изведал все сложности организации зимних могил), солдаты дали торжественный залп. Тот заменил музыку — оркестр играть отказался, сославшись на мороз.

До чего же все эти символы бессмысленны. Почему мы можем спокойно поженить людей или прочитать речь, а перед лицом смерти непременно поминаем шельм и прочие древние предрассудки? Потому что нам страшно?

Коленвалу, выяснявшему у прозектора подробности долбления Вениной головы, страшно не было.

Тем не менее он, как и все, бросил в яму горсть земли. Занятно: вроде бы в последнюю встречу подобает внимательней всмотреться в человека, ведь для этого ж его убирают дорогими цветами и атласными подушками. Но Веня был последним, что Коленвал замечал на похоронах Вени. Он замечал, что граф почти равнодушно кидает свою горсть, но теребит на запястье неприметную верёвочку. Замечал, что с Гныщевичем пришли несколько неизвестных тавров. Замечал, что Плеть опускает в могилу не только землю, но и какую-то разрисованную деревянную дощечку, а Золотце — Венину студенческую бляшку. Замечал, как мистер Фрайд достаёт переплетённый в кожу блокнот и бесстыже делает пометки. Замечал искренние слёзы в глазах пугливых оскопистов.

Всё что угодно он замечал, кроме Вени, и теперь, когда его горсть упала на заколоченную крышку гроба, не сумел бы сказать, во что тот был наряжен.

Может, оно и с революцией так?

Когда все желающие приложили руку к заполнению могилы, четверо с лопатами завершили это дело. Генерал Скворцов бережно разместил в ногах саженец осины (удобренная и утепленная яма под него отняла вчера вдвое больше времени, чем сама могила) и произнёс нужные слова про лешего.

Хоронища, где лежат в гробах, легко отличить от тех, куда опускают урны с прахом. На вторых деревья растут куда теснее. Лесок возле Межевки, где и останется теперь Веня, был совсем прозрачным.

Жидким, как перспектива усилием мысли сотворить в Росской Конфедерации рабочую промышленность.

Но всё же он рос.

Место генерала Скворцова занял его сын, выступавший сегодня от лица Революционного Комитета, хотя выступать следовало бы графу, или Твирину, или Гныщевичу. Скопцов зачитал по бумажке проникновенное послание, где извинялся перед людьми за революционные прегрешения и обещал ту самую новую жизнь. Обращение это было записано на ленту и запущено параллельно по петербержскому радио, чтобы те, кто остался в городе, не упустили ценные вести, благо приёмники всем вернули, а на людных улицах установили динамики.

Потом Скопцов смял свой листок и объявил, что Петерберг отныне открыт. Революционный Комитет не прекращает своего существования, но снимает с себя властные полномочия. Отныне Свободным Петербергом (он специально оговорился, что оба эти слова было бы верно писать с больших букв) будет руководить градоуправец, на роль которого Революционный Комитет выставляет графа Даниила Спартаковича Набедренных, и есть ли противники у такого решения?

Конечно, их не было, ведь графа все знали и многие ценили. Тот одной фразой поблагодарил собравшихся и вернулся к верёвочке на запястье.

В помощники ему определили господ Туралеева и Приблева, а также «иных лиц, в число которых могут попробоваться все желающие».

Прочим же жителям Петерберга предоставляется свобода дискуссии и право влиять на градоуправца её посредством.

Несмотря на то, что похороны были публичным и официальным мероприятием, по-настоящему случайных людей здесь найти бы не удалось: будто предчувствуя важные объявления, с процессией на Межевку отправились те, кому было особенно необходимо получить их из первых рук. В чём-то это походило на светский приём: все поглядывали друг на друга, заводили негромкие беседы и прикидывали, с кем бы потолковать на обратном пути — в свете открывшихся обстоятельств. И привычные к таким играм аристократы, и прицепившие к лацканам бумажные орхидеи студенты с одинаковой сосредоточенностью перешёптывались, внимая Скопцову.

Трибун на хоронище, разумеется, не имелось; когда Скопцов отшагнул от саженца (ох сколько ещё в ближайшие дни предстоит возиться с ним назначенному сюда леснику!), люди стали расходиться. Солдаты заранее пригнали телеги и авто, чтобы облегчить возвращение такой толпе. Коленвал много о том волновался, но час назад, ещё раз пересчитав вместе с Анной телеги, похвалил себя за верную прикидку. Единственное замешательство приключилось возле могилы, где кто-то всё же столкнулся с кем-то лбом. Вообще-то традиция дозволяла забрать с собой любую мелочь с хоронища — вовсе не обязательно было выискивать нечто поближе от покойного, однако же бытовая логика требовала именно этого. В конце концов, странно закапывать одного, а веточку или камушек поднимать с могилы другого.

Глупейшая традиция, подумал Коленвал, ссыпая щепоть земли в карман пальто. Сперва кидаешь песок в могилу, потом вычерпываешь.

Они ведь объявили об открытии города, похоронили одного из зачинателей революции. Страннейшее положение, подумал Коленвал: до чего же всё это происходит интимно, приглушённо, почти уютно, возле крошечной осинки и без громких слов. Роскошный гроб с белыми цветами должен бы внушать трепет, но в рощице возле реки трепет бывает только в листьях, а нынче нет и тех. Не было ни радости нового этапа, ни тоски по умершей революции, один только граф не мог оторвать глаз от саженца, когда другие уже повернулись спиной.

Но даже граф лишь сказал спасибо за свою новую должность и вступил в неё без помпы. Новая жизнь начинается, как новая рабочая неделя. День календаря просто сменяется, и на смену листовкам и пылу приходят будни.

И это хорошо, подумал Коленвал. Что бы о нём ни говорили, он никогда не стучал кулаком по столу для того лишь, чтобы постучать. Он добивался как раз наставшего теперь: работы. Работы, ради которой себя не жаль.

Обновлённое отечество просто возникло над могилой революции, как крошечная осинка, и Коленвалу вовсе не хотелось думать о том, что высаженное в конце февраля деревце зачахнет на морозе, как чахнет добрая половина зимних деревьев на любом росском хоронище, сколь бы внимателен ни был лесник.

В конце концов, промышленность нельзя поднять без помощи наук и технологий, а те сумеют однажды справиться и с этой бедой.

Глава 80. Перед отъездом в неизвестность

«Справиться возможно с чем угодно, — твердил всякий фонарь, всякий поворот, всякое по-вечернему тёплое окошко. — После того, что уже свершилось, глупо сомневаться в своих силах».

Эта вездесущая приветливость мира была Мальвину в новинку. Прежде он полагал себя неспособным к беспочвенному оптимизму, но то было прежде, а сейчас в голове определённо хозяйничал ветер. Приступ оптимизма в день похорон — после похорон, похоронами инспирированный — наверняка странен, но изнутри-то он ощущался самым закономерным следствием.

Вот ведь курьёз: никогда Мальвин не относился серьёзно к болтовне графа о росском характере, которому вредит-де европейское влияние, однако сегодня вдруг подловил себя на глубинном каком-то согласии с тем, на что обыкновенно смотрел скептически.

Нет, и раньше было ясно, что политическая независимость от Европ — это верно, правильно, достойно, а обязательная для неё экономическая самостоятельность принесёт несомненную пользу, но, позвольте, при чём здесь кровь или культура? Кровью морочат себе головы люди одновременно впечатлительные и неотёсанные; сложись их жизнь иначе, они бы с не меньшим восторгом рассуждали о судьбоносности положения звёзд на небе в момент рождения. Что же касается культуры — разве она не цветная обёртка процессов глубоко практических и прозаических? Разве мыслимо, чтобы обёртка играла хоть сколько-нибудь значимую роль? А уж «менталитет» и «национальный характер» представлялись Мальвину форменными миражами, в коих нуждаются одни лишь малые народы — вроде тех же тавров, — чтобы не терять в отсутствие собственной государственности стимул к существованию.

Мальвин этими своими взглядами дорожил и видел их чрезвычайно прогрессивными, быть может, несколько опережающими время. Но уж что пора господства подобных взглядов настанет, он знал наверняка.

А сегодня утром прогрессивные взгляды умудрились заплутать в реденьком леске подле Межевки.

Неприязнь к похоронам поселилась в Мальвине ещё с детства, с дедовой смерти. Глухие чёрные одежды в липкую жару, слёзы и завывания, многословные, растянутые молитвы (почему о конце света, в детстве понять решительно не получалось), массивные памятники со ссадинами букв, оградки, за которые нельзя заступать, слова о том, что душа деда будет теперь жить вечно у европейского бога. Это была плохая новость — неужели поучения так и не прекратятся, а тетрадки с арифметикой придётся носить аж до Гостиниц, в единственный на весь город храм этого самого европейского бога? К тому же зачем потеть в глухом чёрном (говорят, долго — несколько месяцев!), если дед всё равно живой? Ну и сумятица.

Дополнительную сумятицу внёс Гарий — пользуясь авторитетом старшего брата, он с бессовестно компетентным видом поведал, что вечно живой душа бывает тогда лишь, когда она продана лешему, а это большая беда как для умершего, так и для живых. Логический переход к гипотезе, будто у европейского бога заключена весьма подозрительная сделка с нашим лешим, услышала бабка, и им с Гарием крепко досталось.

Когда годы спустя господин Пржеславский читал лекцию о первых попытках насадить европейскую религию росам, Мальвин про себя посмеивался: естественный ход мысли при столкновении с противоречиями этих двух систем был ему знаком в самом непосредственном опыте.

У купечества европейские похороны были в невероятном почёте, как и у всех, кто мечтал стоять поближе к европейским капиталам. Но Мальвин запомнил, точно на фотокарточке: вот отворачивается священник, и у него за спиной даже вызубрившая молитвы бабка подбирает с тропинки камушек. В чём смысл камушка, разобраться тогда не удалось — бабка шикнула, компетентный Гарий говорил путано, сам себе переча.

Сегодня у Мальвина в кармане пальто лежал не камушек, а крохотный скол старой коры, но ничего путаного в его смысле Мальвин не находил — и для детского ума тоже. Гарий, вероятно, попросту не знал и сочинял объяснение на ходу.

Древние росы небезосновательно считали, что жизнь есть единство души и тела, а одно без другого ни к чему хорошему не ведёт. Страшились тел, лишённых душ, и душ, лишённых тел, приписывали этим выдумкам злонамеренность. Верили, что не отягощённая общением с шельмами душа тлеет так же, как тлеет тело — нескоро, но всё же растворяется. Тому, что растворится, не нужен массивный памятник со ссадинами букв, зато подойдёт дерево, питающееся соками из земли и светом с неба.

Но скорби живых по мёртвым древние росы не отрицали, просто выражали её отличным от европейского способом. Европейцам полагается напоминать себе об утрате — например, неведомо сколько не снимать траурные одежды, беглого взгляда на которые довольно, чтобы ощутить близость смерти. Росский траур куда скромнее: забрать с хоронища какую-нибудь ветошь, вертеть её в пальцах первые дни, привыкая, остывая и забывая, а потом и не заметить, как ветошь сама рассыплется да по крошке растеряется. Разумеется, каждому роду ветоши когда-то соответствовали определённые отношения с умершим, но такие тонкости давно не в моде. Из всего ритуального многообразия сохранилась только сама привычка к ветоши, дерево над могилой и ещё верёвки — чаще на запястье, но встречаются и более вычурные решения. Верёвки повязывают те, кому без умершего совсем худо, — чтобы их собственная душа по такому случаю не отвязалась от тела.

Утром необходимость посетить Венины похороны казалась Мальвину обременительной: нужно, конечно, нужно, но детская неприязнь к процедуре капризно елозила в памяти. И все взрослые знания ничуть не помогли догадаться, что обременительны Мальвину не похороны вообще, а похороны по европейским канонам.

Вот и не принимай после такого всерьёз «менталитет» и «национальный характер»!

Мальвин сам над собой теперь потешался: это ж надо, от наивных росских обычаев духом воспрянуть. Но ведь правда — усталость, тревоги, беспрестанные попытки просчитать ближнее и далёкое будущее остались в реденьком леске подле Межевки, а Мальвин уехал оттуда на «Метели» пустым и обновлённым.

Всё складывается не так уж плохо.

Осада завершилась, не начавшись, Четвёртый Патриархат лишился всех своих армий, Петерберг наконец-то не слишком боязно открывать — мы выиграли.

В одном раунде, да, но если только тем и заниматься, что думать наперёд, можно ложиться рядышком с Веней хоть сейчас. Иногда следует принудительно увольнять рассудок и ненадолго прислушиваться к вездесущей приветливости мира, что твердит всяким фонарём, всяким поворотом, всяким по-вечернему тёплым окошком: справиться возможно с чем угодно.

Перед отъездом в неизвестность эти заверения удивительно уместны.

— Да чего ж ты не пошла, дурёха! — донеслось с другого конца переулка. — Когда ещё полюбуешься на… вот на эдакое!

— Нешто так красиво?

— Ай, ну тебя к лешему. Красиво-то оно красиво — в цветах весь гроб, белый-белый, этого не отнять. Да и покойник тоже. Ну, как был хорошенький, так и остался. Но не в том дело! Сама рассуди: уж не каждый день закапывают человека, за которого верфями плачено… А он вот как, получается, отплатил. Я прям на обратной-то дороге в телеге и разревелась!

— А сам, сам-то чего говорил?

— А ничего.

— Как так?

— Ну а как? Стоял себе тихий, глянешь — сердце рвётся, это ж такое…

— Раскудахтались мне! — вывернул из-под арки седоголовый сторож. — А ну кончай ихним сиятельствам кости намывать. Распоследнюю совесть потеряли!

— Ваныч, ты чегой-то?

— А потому что уважение иметь положено. Это вам не перетолки про соседей лестничных, тут другое…

— Ну уж и другое! По-твоему выходит, коли сиятельство и над городом теперича поставлен, так будто не человек?

— Побольше вашего человек! У него такая беда, а он вон и за город взяться согласный, с завтречка уже слушать людские надобности будет, мне в лавке у Саврасы говорили…

Мальвин против воли хмыкнул и поднял воротник. Признают ещё под фонарём.

Невесёлая, конечно, история — но на улицах всё в точности так, как Золотце накануне похорон и пророчил. Скопцов вчера выразил сомнение в своевременности назначения первого лица Петерберга, но мрачный Золотце, враз переменившийся к Вене, вздыхал и настаивал: более чем своевременно это назначение, своевременней нарочно не придумаешь.

Сквозь отвращение к себе растолковывал: люд попроще ведь падок на мелодрамы. Если ко всем достоинствам графа приплюсовать и мелодраму тоже, в Столицу можно выезжать со спокойной душой — какой-никакой пиетет к новой форме управления, воплощённой в графе, обеспечен. Проглотят и не прочуют, что проглотили.

Мальвину было жаль графа. Золотцу было жаль графа сверх всякой меры. Скопцову было жаль графа как-то сложносочинённо, по-своему. Хэр Ройш выдавил из себя, что и ему жаль, но давайте, господа, не увлекаться этой темой.

Жаль или не жаль, а оценивать положение подобает с совершенно иных позиций.

Петербергу пришла пора обзавестись властью, которая знаменовала бы собой новую эпоху — не переходную, не революционную. Однако же воплощению мечтаний о бессословной альтернативе Городскому совету, о подлинно демократическом парламенте пора не пришла.

Хэр Ройш уже давал понять, что в его представлении такая пора не придёт никогда, но это частности, а частности обсудить можно и позже, если все сошлись в одном: сейчас — никакой передачи полномочий в неведомо чьи множественные руки. Отношения с Европами не установлены, Четвёртый Патриархат, очень постаравшись, ещё способен вытащить кое-какую фигу из кармана, да и другие проблемы присутствуют. Неведомо чьи множественные руки только поломают всё построенное.

А значит, невыгодные в сложившемся положении мечтания нужно попридержать, но не навлекая на себя гнев петербержцев. Сразу после скоротечной осады хэр Ройш познакомил Мальвина, Золотце и Скопцова с результатом своего кропотливого труда — должностной инструкцией петербержского градоуправца. Мальвин с двух абзацев определил, что писалась она персонально под графа, и хотел было попрекнуть хэра Ройша недальновидностью и неуниверсальностью, но тот, наоборот, довольно заулыбался: о дальнейшем и универсальном будем рассуждать потом, пока же Петербергу хватит и уникального. Убеждал: пользоваться надо имеющимся, не растрачивая потенциал момента на поиски идеала.

В общем, хэр Ройш, а с ним и Мальвин, и Золотце, и Скопцов возлагали на графа большие надежды.

И на следующий же день за тем спором граф Метелин стреляет в графа Набедренных!

Мальвин — едва разобравшийся тогда с бунтом пленных в лазарете Восточной части и судьбой генерала Каменнопольского, а закусивший тяжёлым разговором с Твириным — физически ощутил, что и у крепости его нервов есть предел.

Сжимая сегодня в пальцах скол старой коры с хоронища, он изумлялся: вот же неподвластное пониманию явление этот Веня. Был бездельником, нрав имел самый скверный, но без первой его листовки ничего бы и не началось, а без нежданной его жертвы — не продолжилось бы в том виде, который признали оптимальным. Росский национальный характер зовёт такое шельмовством. Рассудок предлагать своё название не спешил.

Вчера, перед похоронами, опять схлестнулись вчетвером — примет или не примет Петерберг единоличного градоуправца, не подведёт ли распроклятая неуниверсальность инструкции (второго Вени на второй выстрел не наблюдается), так выезжать или не выезжать в Столицу, в конце концов.

Золотце решающим аргументом предъявлял помянутый уже мелодраматизм: главное опасение в том ведь заключалось, что город подмене возмутится — один человек вместо бессословного парламента. А если подмену озвучить как раз на похоронах, романные, мол, сюжеты внимание отвлекут. Не собрать будет в первые дни толпу недовольных, недовольных свои же соседи пристыдят, а после первых дней уж войдёт как-нибудь в колею. Только бы, мол, поначалу не воспротивились.

Хэр Ройш, признавший после выстрела, что не следовало уповать на одного конкретного человека, всё же хотел рискнуть. Уверял: всё, что можно было сделать для укрепления Петерберга изнутри, сделано и так, незачем топтаться на месте, когда забрезжил шанс совершить рывок.

Скопцов, чьими колебаниями и завязался вчерашний диспут, был молчалив и мечтателен, но под занавес с непохожей на себя смелостью махнул рукой: да будь что будет.

И Мальвин, конечно, возражал им, что это всё привычка к дерзости, хмель череды удач, что план дыряв, как решето, — но сам слышал, как вместо него говорит усталость.

Росские похороны оказались от усталости недурственным лекарством.

Час был вечерний, но не поздний — если поторопиться, последний большой петербержский вопрос удастся разрешить, не дожидаясь утра. Так утро освободится для вопросов помельче, а там и выезжать можно. Беспочвенный оптимизм вёл Мальвина по незнакомой части Людского вернее карты: в нужном переулке отчего-то не горели ещё фонари, но табличку с номером дома он разглядел и без того. На дверной колокольчик никто не отозвался, зато хозяину, сдающему комнаты, очередной посетитель из Революционного Комитета явственно польстил, и Мальвин без малейших затруднений последовал примеру хэра Ройша — вошёл с хозяйскими ключами.

И — вновь по примеру хэра Ройша — увидел то, чего никак не предполагал.

Мертвецки пьяного Твирина.

— Вечер добрый, — прокашлялся Мальвин, с неудовольствием уличая себя в неловкости.

Твирин и не шевельнулся.

Он сидел в разломанном кресле, смотрел перед собой и легонько покачивал стаканом в руке, тряпочно повисшей через единственный сохранный подлокотник. Стакан хотелось немедля отобрать, как хочется поправить попавшуюся на глаза кривую кромку скатерти или отодвинуть от края бьющийся предмет. Бьющийся предмет стакан грозился выскользнуть в любую секунду.

— Прошу извинить меня за вторжение, — предпринял новую попытку Мальвин, — вы не открывали, и потому я решил, что вас нет. Но у меня к вам неотложное дело, так что я уж было вознамерился нести здесь караул.

Водочный перегар пополам с табаком вместо воздуха красноречиво свидетельствовал о безрадостности перспектив неотложного дела. Мальвин нахмурился часам: ну ведь успели, успели бы возвратиться в казармы! А после таких-то возлияний и на утро рассчитывать особенно не стоит — спасибо лешему, если утром Твирин сдюжит по стеночке до уборной доползти.

— Вы самый неудобный человек из всех, что мне известны, — без толку бросил Мальвин, распахивая пошире окно.

Кухня расщедрилась лишь на две щепотки чая, пришлось спускаться к хозяину. Тот счастлив был снова услужить, но в чём состоит его подлинное счастье, сомнений быть не могло: конечно, прихвастнуть завтра сплетней. Впрочем, так Твирину и надо.

Хозяин, суматошно разыскивая нашатырь, повинился, что водку с папиросами он и подносил — как же, мол, такому человеку откажешь.

Такому человеку! Самому неудобному, неудобней и сочинить не получится. Расстреляет ко всеобщему ликованию Городской совет — и тотчас наобещает генералам изловить листовочников. Получит неограниченную власть над солдатами — и употребит её на убийство члена Четвёртого Патриархата. Задумаешь пожертвовать им ради победы над Резервной Армией — вдруг возьмёт на переговоры охрану, чего отродясь за ним не водилось. А потом, точно насмехаясь над несостоявшимися жертвователями, в один залп снимет осаду. Дашь ему в руки письма графа Метелина — сожжёт, дашь самого графа Метелина — промажет со смехотворной дистанции, всех своих преданных солдат изрядно озадачив. Сбежит так, что испугаешься, как бы сам не застрелился, — обнаружится в койке Хикеракли.

Придумаешь, какая от него может быть польза с теперешней неоднозначной репутацией в казармах, — а он пьяный в дым, хотя всю жизнь от бутылки шарахался.

Мальвин столько защищал Твирина ото всех, кто имел к нему претензии, что претензии собственные теперь будто прорвали плотину. Это неумно и вредит делу, но как уймёшься-то.

Твирин, будь он неладен, в отсутствие Мальвина ожил — для того, конечно, чтобы влить в себя ещё водки.

— Будьте так любезны, оторвитесь от стакана. Я уже говорил: у меня к вам неотложное дело.

Твирин поднял мутные-премутные глаза, осоловело моргнул и в один глоток приговорил то, что плескалось на дне.

Мальвин в сердцах сплюнул, сходил за самой объёмной посудиной, без спросу и расшаркиваний надавил левой рукой Твирину на затылок, а правой наклонил посудину — ледяной водице вернее всего стекать с затылка по хребту. Так учил господин Солосье, не тронь леший его душу.

Твирин допился до того, что и задрожал с опозданием. Желание хрястнуть его в висок чугунной посудиной было велико, но неотложное дело, увы, требовало участия живого и способного связать хоть два слова Твирина. За неимением лучшего Мальвин хрястнул по столу.

Сунув для полноты эффекта хозяйский нашатырь, он отошёл к двери и закурил.

— На столе холодный кофе. Пол-литра. Пейте всё, так и так себя не бережёте.

Кофе Твирин презрел, потянулся за папиросами. В кармане они, конечно, вымокли, но Мальвин являть милосердие не собирался. Приметил с усмешкой, что папиросы не солдатские, а вовсе даже индокитайская «Жуань», какую курит Золотце. Сразу ясно, что хозяин лизоблюдствовал.

От твиринских папирос вспомнилось дурное: пленный капитан Гарий Мальвин, приведённый в кабинет к брату, первым делом попросил табаку, а получив, ехидно покачал головой.

«Если сам шиковать не стесняешься, что ж Тима такую мерзость смолит, а?»

Мальвин с неожиданности обмер — привык, что никто в Твирине Тиму не узнаёт. Да и откуда бы Гарию, он Тиму последний раз видел — сколько? — года четыре уже назад, совсем ребёнком.

На том судьба его и решилась. Золотце деликатно спрашивал, не одолжит ли многоуважаемый Временный Расстрельный Комитет парочку пленных мистеру Уилбери под очередные блистательные затеи, и Мальвин сгоряча постановил, что нечего Гарию о кумире Охраны Петерберга слухи распускать.

Кто ж знал, что кумир этот наутро по графу Метелину промахнётся.

А ведь бабка, отец и дядя на Венины похороны для того явились, чтобы про пленного капитана Гария Мальвина узнать. И можно, наверняка можно было ещё у мистера Уилбери его обратно отозвать, но Мальвин и не попытался. После господина Солосье, хэра Ройша-старшего и вот теперь графа Метелина и Вени это попросту нечестно.

— Господин Твирин, что же вас нынче в казармах не видно? — злее, чем хотел, осведомился Мальвин. — Неужто так устыдились конфуза с расстрелом?

Твирин, мокрый и ёжащийся, опять ухватился за стакан.

— Говорят, эпоха прошла… — выдал он глупый, неуместный, жалко хмельной смешок. — Популярных решений.

— Вас так задели тогдашние мои слова? Поразительно. Поразительно, что время от времени вы, оказывается, берёте на себя труд услышать хоть какие-то слова.

Многострадальный стакан всё же выскользнул, но не разбился, а с мерным урчанием рёбер о половицы закатился под койку.

— Господин Мальвин… какого лешего вы здесь?

Мальвин не без облегчения вздохнул.

— Имею к вам неотложное дело. И говорю о том в третий уж раз.

— Чтоб вас леший драл с вашими делами. До восьмого пота, — Твирин забился было поглубже в кресло, но наконец сообразил, что оно немногим суше его одежды, и сполз на пол.

— Не ругайтесь. Поскольку ругаться вы не умеете, это производит слишком сильное впечатление — но не такое, как вам бы понравилось. По этой же причине лучше не пейте.

— И не стреляйте?

— Рад, что вам ясен ход моей мысли.

Твирин запрокинул голову к единственному сохранному подлокотнику и так застыл. На заляпанной его рубахе не хватало пуговиц, да и шея выглядела далеко не самым благопристойным образом — Мальвин с тоской задумался, удастся ли послать хозяина за рубахой (пусть не армейской, но белой) и любым шарфом.

Шейным платком покойного Тимы, что был передан скорбящим воспитателям, тьфу.

— Вздумали в этих комнатах и поселиться? — пнул Мальвин сапогом пустую бутылку. Бутылка поразмыслила и тоже покатилась к койке; наверное, у пола уклон такой.

До ответа Твирин не снизошёл. Ну что ж, не хочет поддерживать видимость дружелюбия — прекрасно, не надо. Какое к лешему дружелюбие, действительно.

— Вам кажется, что вы имеете право взять и исчезнуть? Оставить и сами казармы, и необходимость с ними объясняться на кого-нибудь другого? У вас одно самолюбие в наличии, а с самоуважением не повезло? Восхищение вы принимать готовы, а после позора с расстрелом к солдатам выходить уже и не хочется — приятней запереться в чужом жилище и утопить всё в стакане? — Мальвин скривился, перевёл дух и продолжил против ожиданий искренне: — Знаете, я с превеликим удовольствием сейчас бы вас избил. Оттого, вероятно, что чувствую себя обманутым. Я-то поверил, будто вам страх неизвестен в принципе, а вас пугает столь тривиальная вещь — посмотреть в глаза тем, кого вы разочаровали. Как мелко. Мелко и просто. Да вы же ничтожество, господин Твирин. И трусливо пропили свои шансы! Вернись вы в казармы сразу… — хлопнул он досадливо по дверному косяку. — А чем дольше вы здесь сидите, тем крепче солдаты запомнят — нет, не выстрел этот несчастный, велика беда. Ваш побег они запомнят.

В передней загрохотали и завыли напольные часы, отмеряя растраченное время. У Мальвина зазвенело в голове. Что-то в этом звоне отчётливо походило на корабельные гудки, которых так давно не слышал Петерберг.

Завтра или послезавтра петербержский градоуправец повелит возобновить судоходство. Грузовое, конечно, первым делом, но и в том уже найдётся сенсация, хотя обставить её граф обещался предельно скромно. Петерберг решено было открывать как ни в чём не бывало. Без громких манифестов, без сильных жестов и без попыток мгновенно наладить дипломатию. Кто рискнёт приплыть или приехать, тому будут рады, но зазывать нарочно пока не следует. Манифесты вредны, поскольку к чему-то да обязывают, для нынешнего Петерберга лучший манифест — обыденная жизнь, наладившаяся после свержения власти, казней и прочих ужасов. Пусть внешний мир сам на неё посмотрит, сам разнесёт о ней весть, а там можно будет и к официальной дипломатии переходить. Потому граф резонно предложил выпускать сначала тех, кто причастен к контрабанде, и им подобный сброд. Сброд, тем паче портовый, казнями не испугаешь, он не станет просить убежища на соблюдающих неагрессию берегах и расскажет этим берегам то, что пойдёт городу скорее на пользу, нежели во вред.

Но открытому как ни в чём не бывало Петербергу до обыденной жизни, наладившейся после свержения власти, казней и прочих ужасов, остался ещё шаг. Шаг, без которого не прозвучит ни один корабельный гудок.

— Господин Твирин, холодный кофе по-прежнему на столе. Вы нужны мне вменяемым, а потом можете прятаться от разочарованных глаз хоть до скончания века.

— Ни лешего вы не поняли о том, почему я здесь, — тихо откликнулся Твирин.

Попробовал подняться, но не то поскользнулся, не то сам не удержался и приложился спиной о стол. Лежал теперь навзничь, трясся — очевидно, таки не от холода.

— Добейте меня признанием, что вы всё бросили, чтобы в уединении оплакивать отбытие Хикеракли, — хмыкнул Мальвин. Это была глупая шутка хэра Ройша, которого почему-то подсмотренная сцена забавляла сильнее, чем можно было от него ожидать.

— В некотором роде, — Твирин обернулся, и в лице его сквозь маску пьяного ничтожества вдруг проступила жёсткость. — Да только вы опять не поймёте, это не те материи, что имели бы для вас смысл.

Мальвин устало потёр лоб, вернул в вертикальное положение какой-то опрокинутый табурет, опустился на него и всё же швырнул в сторону Твирина собственные папиросы.

Шутка по-прежнему глупая, но парадоксально успокаивающая: Твирин-ничтожество Мальвину омерзителен, и всё, что он мог о том сказать, он сказал вслух. Если Твирин сбежал от насмешек не чаявших в нём души солдат, значит, никакого Твирина и не было. А если это всего лишь Тима Ивин бурно переживает знакомство с некоторыми аспектами человеческой жизни, то и леший бы с ним. Даже посочувствовать можно было бы дураку — не задерживай его переживания отъезд в Столицу и корабли в Порту.

— У меня и в мыслях не было обсуждать ваши личные дела. Но смею вам напомнить, что помимо личных есть и общественные. Я шёл к вам с предельно конкретной просьбой: сегодня Петерберг принародно отказался от тех форм управления и тех институций, что учреждались ради преодоления переходного периода. С сегодняшнего дня считается, что он таки преодолён. Остался последний орган, коему места в Петерберге больше нет, но без вашего участия мы не властны им распоряжаться. Я хотел бы, чтобы вы добрались со мной до казарм и объявили о роспуске Временного Расстрельного Комитета.

Кораблям лучше выходить из Порта с вестью о том, что комитета по расстрелам в Петерберге теперь не существует. А Мальвину, хэру Ройшу, Золотцу и Скопцову лучше выезжать в Столицу с уверенностью, что Гныщевич теперь не имеет касательства к Охране Петерберга. Есть у него Союз Промышленников? Вот пусть им и занимается, на этом поприще Гныщевич Петербергу пригодится. Есть у него разрешение на таврскую дружину? Пришлось дать, а вот солдат пора отнять.

Твирин вряд ли сумеет восстановить свою репутацию, но уж на что лохмотьев его репутации хватит, так это на роспуск Временного Расстрельного Комитета. И оспорить это решение, если оно будет исходить от Твирина, не удастся никому.

Мальвин улыбнулся своим размышлениям и не сдержался, посочувствовал-таки Тиме Ивину — вечно младшему, привычно набивающему шишки позже самого Мальвина. Какие-то совсем другие шишки и каким-то совсем другим способом, но всегда так, что ясно — болезнь роста, пройдёт.

— Как только вы распустите Временный Расстрельный Комитет, вы будете свободны. Это единственное, что нам от вас требуется. Дальше — хоть допивайтесь до зелёных шельм, хоть вешайтесь. Но я бы не советовал. Когда-нибудь вы поймёте, что нет никакой трагедии в том, что кому-то общественные дела важнее личных. — Мальвин сам глотнул заготовленного на отрезвление холодного кофе. — Тима, ну ведь нелепо так убиваться из-за…

Он недоговорил — Тима прервал его хохотом. Шквальным, истеричным, алкогольным по происхождению, но Мальвин всё равно опешил: хохочущим, как и пьяным, Тиму он видел впервые.

— Сколько вы меня так не звали? — через хохот выговорил тот, утёр выступившие слёзы и наконец смог прикурить папиросу. — Вот и впредь не зовите! Я не Тима, о нет… Не Тимка. Знаете, я как раз давеча с некоторым удивлением обнаружил, что я всё ж таки Твирин. Однозначно и безнадёжно Твирин, — он жадно затянулся. — Тимка бы сбежал — благо было куда. Сбежал, укрылся за чужой спиной и делал бы вид, что не было никакого Твирина, помыкавшего Охраной Петерберга и притом не умевшего стрелять. Приснился! Целой армии, да… А я, господин Мальвин, никуда не побежал, что бы вы на сей счёт ни вообразили. Я без всяких ваших просьб пришёл бы в казармы и сложил с себя полномочия — с себя, Временный Расстрельный Комитет я трогать не собирался, он в моих ошибках не виноват. Разумеется, я должен взглянуть в эти самые разочарованные глаза — как же иначе? Собрать все плевки, которые заслужил. И пожить в городе, выросшем теперь вместо другого города… Того, который я разрушил.

Эти горячечные, захлёбывающиеся собой, выспренние слова происходили всё оттуда же, откуда хохот. Из бутылки, вестимо.

Но Мальвин — поперёк мнения хэра Ройша, Золотца и Скопцова — сознался себе, что феномен Твирина до сих пор видится ему невероятной удачей Петерберга, прошла или не прошла эпоха популярных решений.

— А что касается Хикеракли и того, что вы не поймёте… — Твирин недобро усмехнулся. — Да, его отбытие меня буквально раздавило, уничтожило даже. Потому что… Он ведь… Ай, да что вам объяснять! Кому, как могло взбрести в голову… В каком надо быть помрачении, чтобы послать самого из нас свободного человека строить тюрьму? — Папироса с шипением потухла. — Если это и есть итог всех побед и революций, я предпочёл бы, чтобы революция проиграла.

Глава 81. Сорок тысяч девятьсот девяносто две

— О, поверьте, если бы революция проиграла, — граф Набедренных поднёс огонёк к папиросе, — вам бы понравилось здесь гораздо меньше.

Запахивая пальто, мистер Флокхарт с подчёркнутой вежливостью улыбнулся — столь умело и выверенно, что усомниться в отсутствии у него благого расположения не сумел бы даже вконец утерявший связь с реальностью душевнобольной. Воистину заоблачны высоты дипломатического лицедейства.

— Вспомните Тумрань, — так же легко и лицедейски кивнул незаменимый господин Туралеев.

О, разумеется, немедля повисла та пошлейшая напряжённая тишина, которую тянет пощупать руками — или что там принято делать с осязаемыми материями.

Да, граф Набедренных был не в духе.

— Бросьте, — хорошенько взвесив порцию вальяжности, преодолел тишину мистер Флокхарт. — Неужели вы верите, будто сейчас, сегодня возможна Тумрань? Это была роковая ошибка Союзного правительства, признанная и пошагово разобранная, побудившая к пересмотру ряда положений…

— Нет, — не дал ему закончить господин Туралеев. — Это был крупный росский город, близнец Кирзани. Не представляю, как можно ошибиться на целый город.

— Разве? — мистер Флокхарт обвёл насмешливым взглядом площадь, на которую они как раз сошли со ступеней в сопровождении четвёрки солдат при парадной форме.

За минувшую неделю четвёрка солдат при парадной форме весьма утомила графа Набедренных, но увещевания господина Туралеева в случае отказа утомили бы его куда сильнее. Нельзя не признать талантов господина Туралеева в ряде вопросов — например, в обращении с иностранными гостями, — но в ряде вопросов иных его категоричность казалась буквально-таки ниспосланным европейским богом испытанием. Не далее как этим утром он настоял перенести слушания по землепользованию в Конторском районе, апеллируя к отъезду заинтересованного лица, барона Репчинцева. Граф Набедренных был всецело благодарен оному за проявленную в переломный момент мудрость и поддержку дела революции, но это не повод пренебрегать чаяниями полусотни прочих заинтересованных лиц! К тому же в том можно усмотреть плачевное расхождение практики с риторикой: так значит, барон Репчинцев всё же превосходит весом толпу простых жителей Конторского района?

Господин Туралеев отвечал на это: разумеется. И поскольку Петерберг не желает терять капиталы барона Репчинцева, придётся если не удовлетворить его притязания на освободившуюся при помощи снарядов Резервной Армии землю, то хотя бы столкнуть нос к носу с той самой толпой простых жителей — чтобы он самолично убедился в их существовании.

«Даниил Спартакович, вы же здравомыслящий человек, — хмурился господин Туралеев. — Вы не можете себе врать, что богатые и бедные в одночасье возьмутся за руки и выстроят тут какой-то новый мир! Вам нужен новый мир? Вот и лепите его из того, что у нас в наличии. А в наличии у нас, если говорить о разрушенных зданиях в Конторском, три противоречащие друг другу позиции — и это не считая пресловутого барона Репчинцева. Вы в состоянии примирить их за раз, сыскать продуктивный компромисс без подготовки? Напоминаю, у вас сегодня ещё монетный двор, санитария Порта, просители дотаций из Гостиниц, повторные слушания по судебной реформе и эти студенты с их безумным прожектом просветительских миссий в других городах. Вам мало?»

«Но, право, неловко вот так отказывать людям во внимании…»

«Неловко — это когда соседский ребёнок на вас похож, а тому, кто управляет целым городом, слово „неловкость“ следует забыть навеки».

Граф Набедренных не нашёлся тогда с возражениями, но оттого лишь, что задумался, до чего же выйдет неловко, если покидающий совсем скоро печную утробу ребёнок на господина Туралеева похож будет недостаточно. Господин Туралеев замешательство это воспринял по-своему и слушания по Конторскому району на сегодня отменил.

А потом на стол лёг ежеутренний отчёт пассажирского контроля, где обнаружилось имя мистера Флокхарта. Господин Туралеев начертал напротив него устрашающую карандашную пометку, но граф Набедренных без всяких пометок догадался бы, чего ожидать. Отправляясь непонятно куда непонятно зачем в недурственной компании, хэр Ройш, строгий, как гувернёр, заставил его вызубрить список наиболее вероятных гостей, чьё появление обещает как-нибудь да отразиться на отношениях с Европами.

Гувернёр хэр Ройш оказался гувернёрски прав: пока что никаких официальных представителей не засылало ни Европейское Союзное правительство, ни конкретные страны, зато частные лица из списка слетались, как чайки на сор. Всё больше отставные: наместники, дипломаты, спикеры, парламентарии и секретари комитетов — люди, будто бы не обладающие ныне полномочиями, но несомненно обладающие опытом, знаниями и намётанным глазом. Или же чьи-нибудь дальние родственники, доверенные помощники — впрочем, знакомство с покойным господином Гийомом Солосье позволяло предположить, что подлинно эффективные шпионы могут рядиться в одёжки попроще, но о таких хэр Ройш наказал не беспокоиться ввиду никчёмности беспокойства.

Мистер Флокхарт, двенадцать лет назад со скандалом лишившийся наместнического кресла в Кирзани и промышлявший с тех пор драматургией, отбросил кокетство и с визитом медлить не стал. Уже под вечер он возник на пороге кабинета графа Набедренных, не преминув пройтись по тому спорному факту, что штат градоуправца Свободного Петерберга облюбовал вместилище свергнутого Городского совета.

Мистер Флокхарт графу Набедренных опротивел с первого взгляда, но гувернёрский голос в голове наущал: мистер Флокхарт благодаря скандалу двенадцатилетней давности расплевался с Европейским Союзным правительством, он служит непосредственно британской короне, нам в высшей степени выгодны такие гости.

Граф Набедренных даже не стал уточнять у хэра Ройша, выгодно ли нам стравливать все эти короны и парламенты, подрывать гегемонию Европейского Союзного правительства, поскольку, во-первых, ответ был более чем предсказуем, а во-вторых, за ним могло последовать, чего доброго, и признание в вожделении спровоцировать всеевропейскую войну. Не зря всё-таки этикет предписывает изо всех сил ничего не подозревать о вожделениях ближнего своего — безмятежней будешь спать.

— …вы на удивление безмятежно смотрите в будущее. А ведь Союзное правительство выставит вам счёт за понесённые финансовые потери.

— Безмятежность — неотъемлемая наша национальная черта, — откликнулся господин Туралеев, погрузив мистера Флокхарта в невесёлые размышления.

Слышать о национальных чертах от уроженца Польши-Италии графу Набедренных было лестно до чрезвычайности, хоть он и сознавал лицедейскую природу этих слов. В конце концов, одарённый лицедей искренен в том смысле, что чутко улавливает, на какой стороне нынче сила.

Заметив, что господин Туралеев уверенно сворачивает с площади, граф Набедренных наконец заподозрил, что мистер Флокхарт избрал для дружеской, как он выразился, беседы с новой городской властью отнюдь не «Петербержскую ресторацию». Сам момент приглашения прошёл совершенно мимо рассудка — граф Набедренных с досадой наблюдал в себе непростительные изменения вроде день ото дня нарастающего равнодушия к посетителям и просителям, особенно высокопоставленным. Так однажды он не разберёт объявления войны и не узнает притащившегося за дотациями лешего — но с лешим наверняка можно положиться на господина Туралеева.

И почему нельзя было сразу поставить градоуправцем его?

Увы, известно, почему: главнейшая бюрократическая процедура теперешнего режима — общественные слушания, а удовлетворить являющуюся туда разнородную публику сумеет не каждый. За минувшую неделю граф Набедренных уже не раз задавался вопросом, как это удаётся ему самому, но тайна так и оставалась тайной.

«Фокус в том, — утверждал За’Бэй, любезно согласившийся на слушаниях ассистировать, — что власть подразумевает силу. Ну, волю, экспансию, идущее из глубин желание поработить — совсем не обязательно рациональное, это, если хотите, биология. А у вас, граф, другая биология. Из вас не лезут чудища — и стоит вблизи взглянуть, оно становится яснее ясного. Это умиротворяет, но и ошарашивает — с тем, что вы таки власть, попробуй поспорь. Вас же весь Петерберг и до революции знал благодаря монополии! Вот и получается парадокс: когда недовольные собираются на своё слушание, они настраиваются бороться, но разве с вами поборешься? Нет, самых упорных так не проведёшь, конечно, но всё равно терапия. Спуск пара».

Граф Набедренных не находил счастья в том, что инструмент народного волеизъявления в его собственном аппарате градоуправца воспринимают как спуск пара и некий фокус, но и спорить здесь без толку. Толк имелся в другом: всё же относиться самому к общественным слушаниям бережно, судить здраво и народному волеизъявлению подчиняться, где только возможно — раз уж хэр Ройш так не жалует парламентаризм, видя его великой ложью нашего времени.

— …впрочем, в наше время от революции можно было ожидать и более радикальных жестов, — резюмировал какой-то очередной свой многомудрый анализ мистер Флокхарт. Граф Набедренных порадовался, что даже не пытался вникать.

Вечер милосерден, поскольку прячет мир в темноте и огнях, дозволяя не вникать и в него.

А может, дело вовсе не в антипатии к мистеру Флокхарту. И не в обременительности должности градоуправца Свободного Петерберга. Не в усталости, не в расхождениях взглядов на парламентаризм.

Может, так теперь будет всегда.

— Даниил Спартакович, ваше сиятельство? — позвал господин Туралеев, к чьим достоинствам определённо относилось умение принудить вникать. — Вы забылись, мы ведь уже пришли.

Ну конечно. «Нежная арфа», самая интимная ресторация Старшего района, как раз за Филармонией.

Отличный выбор, мистер Флокхарт. Что же вы делаете.

Четвёрка солдат сопровождения едва не осталась снаружи, но граф Набедренных подсказал господину Туралееву, что место им тут найдётся. Официант, подскочивший забрать пальто, был из знакомых — как же его зовут? — в любом случае он гобой, это важнее. Когда на дворе стоял ещё прозрачный сентябрь, он помог пробраться на репетицию засекреченной премьеры — одолжив свою официантскую форму, поскольку у него единственного форма пришлась впору…

Память — изрядная неудача рода человеческого. Стоит поинтересоваться, как мистер Уилбери и его коллеги смотрят на некоторые, скажем, смелые усовершенствования модели.

— Ваше сиятельство, вас так давно не видно, — со стеснением, но по-прежнему допуская приятельские нотки, шепнул официант-гобой. — У вас теперь ни минуты отдыха, да?

Граф Набедренных выдохнул и наощупь отыскал для него улыбку.

— Ничего не могу обещать, однако приложу все усилия к тому, чтобы появляться у вас чаще. А теперь, будьте добры, подскажите, куда успели подеваться мои спутники?

Официант-гобой просиял и затараторил о даме, которая, видимо, и дожидалась мистера Флокхарта за лучшим столом в синем зале. Его дама в списке хэра Ройша отсутствовала, и выслушать впечатления о ней было бы полезно, но граф Набедренных ничего не мог поделать с тем, что слова сносило, как дым от сквозняка, а память на правах неудачи бесстыдно предлагала глазам кошмарное развлечение — ведь и впрямь же форма этого официанта пришлась когда-то впору…

Какая фантастическая мерзость.

— …Как, вы лишаете нас удовольствия повидаться с вашей очаровательной супругой? — прощебетала дама мистера Флокхарта, когда граф Набедренных приблизился к столу.

— Мы со дня на день ожидаем рождения наследника. Надеюсь, это извиняет нас, — господин Туралеев с величайшей учтивостью склонил голову. — А вот и граф! Луиза Петроновна, рад представить вам первого градоуправца Свободного Петерберга, Даниила Спартаковича Набедренных. Даниил Спартакович, баронесса Чавыльева. Прибыла вместе с мистером Флокхартом с британского острова, где проживала в последние годы.

Граф Набедренных дежурно приложился к ручке дамы, попутно вспоминая, что Чавыльевы — это кто-то из второстепенных членов кирзанского Городского совета. А то и ныне не существующего тумранского, всё-таки города-близнецы. Были.

— Наслышана о вас. Ваше сиятельство, неужели вы тоже без сопровождения? Успели возглавить город, но не успели жениться? О, это так ново для меня — ведь европейский этикет предполагает…

— Знали бы вы, что предполагает, к примеру, индокитайский этикет, — занял место за столом граф Набедренных. — Если мы поставим себе целью соблюдение чужих обычаев, сил и времени не останется более ни на что.

— А вы резки, ваше сиятельство. Я уверена, женитьба смягчила бы вас.

— Будто бы через слово поминать женитьбу — нисколько не резкость, — лукаво обернулся господин Туралеев. — Мы ведь не справляемся о самочувствии супруги мистера Флокхарта, — добавил он медовым голосом.

Мистер Флокхарт скривился, зато баронесса Чавыльева звонко рассмеялась:

— Ах, мы подумали, что нравы в Росской Конфедерации всегда были свободней, а раз уж теперь Петерберг сам назвался Свободным, никого здесь не возмутит наша маленькая шалость.

— И ничуть не ошиблись, — господин Туралеев сделал глоток вина. — Луиза Петроновна, вам известно, с чего начались волнения? Прошу учесть, не в одном лишь Петерберге. Четвёртый Патриархат навязал нам налог на бездетность, а это ведь самое бесцеремонное вмешательство в частную жизнь. Соединить общим поводом защиту кошелька и частной жизни было воистину роковым решением. И то и другое способно вызвать из глубин спящий народный гнев, но вместе… Так вот, мы ещё не можем гарантировать гражданам Свободного Петерберга благополучие кошелька — тут всё же вопрос динамический, на него влияет множество обстоятельств, которые власть обязана преодолевать, но это, увы, не всегда удаётся в полной мере. Однако оставить в покое частную жизнь мы можем и должны. Что означает и несколько иное отношение к европейскому этикету.

— Оставить в покое частную жизнь… Если бы я не знала, Анжей Войцехович, что вы давно в политике, я сказала бы, что вы рассуждаете, как идеалист, пока далёкий от действительных государственных нужд. Не сомневаюсь, что у Четвёртого Патриархата имелись основания вводить такой налог. Вероятно, они обеспокоены приростом населения, — в унисон взмахнула веером и ресницами баронесса Чавыльева.

Она была раза в два младше мистера Флокхарта, не побоялась путешествовать в едва перешагнувший революцию Петерберг, открыто курила папиросы и говорить могла не только о женитьбе, но и о государственных нуждах — и всё равно вызывала у графа Набедренных саднящее, неоправданное раздражение.

Прежде раздражение было редким гостем.

Верёвка на запястье за неделю растрепалась и перепачкалась, а вместе с ней растрепался и перепачкался весь мир. Прежде он не был назойливым и скучным — а может, был. Может, это отнюдь не раздражение, а всего-навсего прозрение. В таком случае блаженны слепые.

— Государственная нужда в приросте населения, — хмыкнул господин Туралеев, — коварна и обманчива. Чаще всего это нужда в рабочей силе. Но сохранится ли она к достижению совершеннолетия теми людьми, которые без государственного принуждения не родились бы вовсе? Разве нынешние законодатели примут на себя ответственность за чью-то неустроенность через много лет?

— Так вы дойдёте до тезиса «государству нужны дети, пусть само и производит их на свет», — баронесса Чавыльева прищурилась, — но ведь это невозможно.

Господин Туралеев взглянул на неё внимательно, будто вдруг заметил, что она не отбрасывает тени.

— Увы, — ответил он торопливо.

— Будь это возможно, не пришлось через слово поминать женитьбы, — предсказуемо съязвила баронесса Чавыльева. — С точки зрения женщины, невероятно устрашающая картина будущего!

Почему же с точки зрения женщины? Графа Ипчикова наверняка тоже ужаснула бы такая перспектива. Вот что надо было ему втолковывать, когда он совсем уж удушил предложением руки своей Вишеньки, а не сознаваться леший знает в чём.

— Выходит, — вступил в беседу граф Набедренных, ощутив неуютным собственное молчание, — свобода росских нравов, которую вы хвалили, интересует вас лишь до определённого предела? Отмени Свободный Петерберг браки, он бы уже не казался вам привлекательным?

— А вы готовы и на столь радикальные преобразования? Боюсь, тогда ваша революция потеряет поддержку женщин — упразднение брака ведь обернётся принуждением к самостоятельному обеспечению.

— Более всего меня удивляет, когда о женщинах так дурно отзываются женщины же, — пробормотал граф Набедренных. — Вы ведь родом из Средней Полосы? Между прочим, исконный уклад тех мест как раз снимал с женщин повинность воспитания детей и, соответственно, создавал наиблагоприятнейшие условия для самостоятельности. Мы в Петерберге уважительно относимся к мудрости древних.

— Вы в Петерберге тяготеете к экспериментам, — возразил мистер Флокхарт. — Я благодарен Богу за то, что я не петербержец, но, должен признаться, наблюдать за вами со стороны в высшей степени занимательно. Быть может, однажды я использую эти впечатления в какой-нибудь пьесе.

— О, дорогой, тебя уже опередили! Помнишь роман, что я уговорила тебя купить утром? Отдыхая после корабля, я прочла четверть — и знаете, господа…

— Знаем, — граф Набедренных сразу догадался, о чём речь.

— Значит, вас всё же задевает сатира?

— Нас — если вы имеете в виду ныне расформированный Революционный Комитет — задевают разве что постоянные подозрения в сатире. Прошу прощения, баронесса, но вы, к несчастью, не первая, кто видит в этой вполне остроумной, пусть и не без недостатков, книге некое высказывание о конкретных событиях. Но спешу вас разочаровать: «Кровь, любовь и революция» впервые повстречалась с издателем два года тому назад — правда, тогда её название звучало ещё пошлее, поскольку пошлым быть не пыталось. Поверьте, мне совершенно точно известно, что написана она была задолго до того, как Петерберг ухнул в пучину политических переворотов.

Граф Набедренных предпочёл умолчать, что известно это именно потому, что из-за напечатанного с месяц назад романа хэр Ройш устроил истерику и расследование. Как же — свержение власти в выдуманном городе, светлые идеалы и тёмные дела, кровавый террор по недомыслию, обрушившаяся экономика по неопытности и все прочие беды по недосмотру. Герои, опять же, в большинстве своём юны — экая крамола!

Хэру Ройшу надо чаще отвлекаться от политики на культуру. Право, это оздоравливает.

— Разумеется, два года назад ни один издатель не рискнул бы печатать подобный роман, — подхватил господин Туралеев, над романом, по собственному признанию, от души посмеявшийся. — Он ведь крайне безжалостно обходится с рядом животрепещущих и болезненных тем. И при том не претендует на какую бы то ни было серьёзность, что оскорбительно вдвойне. А уж как там достаётся свергаемой власти…

— Революционерам достаётся не меньше, — баронесса Чавыльева заправила папиросу в мундштук.

— Во-первых, всё ж таки меньше, несравнимо меньше, — вздохнул граф Набедренных. — Во-вторых, что вас заботит? Я, если уж начистоту, искренне горжусь тем, что сегодня в Петерберге печатают подобные романы. Запрещать слова — последнее прибежище труса. И труса недальновидного: слово запретное и потому редкое возрастает в цене, даже если начальная его цена ничтожна. Да, искушение править чужими мыслями настигает всякого, кто прикоснулся к власти. Но нельзя же писать законы для мыслей так же, как мы пишем законы для деяний! Это абсурд. Человека следует переубеждать, но не ограждать. За ограждениями заводятся опасные звери, чья первоочерёдная опасность в том и состоит, что всей своей жизнью они хорошо научены таиться.

— А всё же, ваше сиятельство, я не была бы так уверена, что это не сатира… Если за два года у книги поменялось название, почему не могло поменяться что-нибудь ещё?

Граф вздохнул на тон тяжелее. Как же так выходит, что образованные, казалось бы, дамы и господа настолько не в ладах с восприятием искусства?

— Это и есть сатира, несомненно. Сатира не на революцию в Петерберге, а на любую попытку сделать жизнь лучше политическими методами. Если вы усматриваете некоторое совпадение реалий, то причина его в том, что мы с автором современники, а в сугубую фантазию он ударяться не стал, хоть и поместил действие в выдуманный мир. Мир мог бы отличаться от нашего сильнее, но он и так отличается — вчитайтесь. Что же касается тех самых животрепещущих тем, на которые ссылался господин Туралеев, то тут я твёрд во мнении, что политика — столь же вечный сюжет, как кровь и любовь. В этом смысле название романа выигрывает у содержания. Вы же не станете спорить с тем, что человеку органически необходимо искусство о смерти и любви? Вот и искусство о власти необходимо не менее.

Баронесса Чавыльева унялась, лишь когда мистер Флокхарт, потрясая своими драматургическими заслугами, встал на защиту политики в качестве вечного сюжета. Он пустился в многословные примеры из британской литературы, увязая в частностях и нюансах — вероятно, вполне любопытных, но граф Набедренных опять не справлялся с кознями памяти.

…Пресловутую «Кровь, любовь и революцию» они вдвоём обсуждали как раз в «Нежной арфе», со смехом сознавшись друг другу, что оба открывали её исключительно перед сном — чтобы никто ненароком не застал с глумливым развлекательным чтивом в руках. До чего же нелепое опасение! Будто в глумливом развлекательном чтиве имеется нечто предосудительное.

И особенно это опасение нелепо, если держать в уме, что в данных обстоятельствах «чтобы никто ненароком не застал» означало «не застали лично вы»…

То ли британская литература по природе своей душна, то ли мистер Флокхарт не блистательный рассказчик, но сосредоточиться на беседе у графа Набедренных не выходило. Господин Туралеев держал удар безукоризненно, рассыпал улыбки, но ещё дважды ввернул Тумрань — по всей видимости, ему ведомы нюансы причастности мистера Флокхарта к тем печальным событиям. По всей видимости, нужно будет справиться у него об этом.

По всей видимости, граф Набедренных такой же посредственный дипломат, как мистер Флокхарт — рассказчик. На уровне теоретическом ему было очевидно, что всякая реплика за этим якобы дружеским ужином может скрывать второе дно, может вести к каким-то последствиям и прояснять перспективы отношений как минимум с британской короной — но на уровне практическом графу Набедренных было плевать.

С галёрки в зале Филармонии.

Гувернёр хэр Ройш остался бы им очень, очень недоволен.

Когда граф Набедренных, оправдываясь завтрашними делами, распрощался с мистером Флокхартом и баронессой Чавыльевой, когда он вышел в сырой фонарный вечер с неизбежной четвёркой солдат при парадной форме, когда отказался садиться в подогнанную к ресторации «Метель», когда зацепил в Конторском районе краем уха диспут дворника с зеленщиком о том, восстановится ли петербержская торговля с Европами и в каком объёме — о, тогда на него наконец снизошло раскаяние.

Не тем ли был плох Городской совет, что члены его радели о себе сильнее, нежели о Петерберге? Всё больше о своих финансах и положении, но и повод графа Набедренных под суровым взором политической совести тоже оправдание хлипкое.

Нет и не должно быть таких поводов, которые дозволяли бы правящим многими судьбами обрастать постыдным равнодушием, покрываться пылью безразличия. Господин Туралеев настаивал, что забыть навеки полагается слово «неловкость», но граф Набедренных чувствовал: главнейшее слово для забвения — «плевать».

Или не плюй, или складывай с себя полномочия.

Половину Конторского он прошёл в страшнейших муках политической совести и думал сложить-таки полномочия, поскольку явил уже свою порочную суть, но в Усадьбах взглянул на особняк Славецких, который на днях был выделен под школу, и охолонул. Пережившие революцию петербержские аристократы все как один воспротивились подобному соседству, но граф Набедренных сумел доказать им, что предрассудки их излишни и вредны. В самом деле доказать — не запугать, не заставить, не вынудить покориться и не обмануть. Невелико, конечно, свершение, но из таких повседневных пустяков и складывается подлинное достоинство властей предержащих.

Пришлось повиниться перед собой теперь в обратном: дурно и малодушно отрицать, что сейчас Петерберг нуждается в графе Набедренных. Как выяснилось, к разрешению противоречий интересов он имеет некоторую предрасположенность, а капитал репутации пока слишком важен, чтобы разбрасываться им в угоду поднявшей голову политической совести. К тому же если она поднимает голову, значит, она наличествует, а это уже немало. Быть может, позже и удастся покинуть пост градоуправца без вреда, но между днём сегодняшним и этим «позже» простирается бескрайнее росское поле самого кропотливого труда.

Ещё до того, как граф Набедренных вошёл в собственный сад, он дал себе торжественную клятву ни на мгновение не забывать о совести и с завтрашнего же утра через силу, но возлюбить все те обязанности, кои он исполнял эту неделю спустя рукава. Расспросить господина Туралеева о предварительных его прогнозах насчёт мистера Флокхарта; вероятно, пригласить последнего на новый ужин; послать баронессе Чавыльевой в подарок сборник рассказов автора так взволновавшего её романа. Назначить встречу голландскому банкиру, который писал вчера в заносчивых выражениях о трудности перезаключения неких контрактов — наверняка он из грабителей, наживающихся на непростой дипломатической обстановке, но если так, он и подавно заслуживает внимания. Не взваливать больше на господина Приблева, и без того чрезвычайно загруженного, делегацию чванных купцов из Супкова, прибывших прояснить меру своей будущей выгоды от открытия петербержского Порта. Выразить соболезнования родне Метелиных, что позавчера возвратилась из затянувшегося против воли европейского вояжа и на днях отбывает к себе в Столицу. Настрочить ворох писем знати других городов, иначе в машинописном виде от них за версту несёт штатом секретарей.

Несмотря на поздний час, граф Набедренных был бодр и даже возбуждён — благополучно покаявшаяся душа обновляется и воспаряет. Он спешно распорядился подать ему в кабинет особый сбор индокитайского чая, чтобы сонливость не мешала обновлению как можно дольше, и устремился навстречу письмам.

И едва не споткнулся на лестнице, сообразив, что об особом сборе минуту назад говорил старому Клисту — лакею, которого он с тяжёлым сердцем уволил, потому что…

А впрочем, старый Клист пристроен к хэру Ройшу, хэр Ройш в отъезде, старый Клист всегда был упрям и своенравен, он запросто мог решить, что отъезд теперешнего хозяина даёт ему право возвратиться — хоть бы и временно — к графу Набедренных, тем паче резона тут не показываться более не имеется.

Милый старый Клист, он всяко не замыслил ничего дурного, но графу Набедренных стало вдруг не по себе, будто в затылок ему дохнул леший.

Дверь кабинета закрыта была неплотно, что тоже не прибавило умиротворения. В самом кабинете беспорядка не обнаружилось, только орхидеи увяли. Граф Набедренных смахнул их с чайного столика прямо на паркет и тут же пожалел об этом. Что за тонконервие, право слово. А у старого Клиста поясничные боли, ему и к чайному столику наклоняться нелегко, не то что к полу.

Чай, однако, принесла Гната, молодая и здоровая. С разлетевшейся крошкой орхидейных лепестков управилась ловко, слова не сказала. Старый Клист бы сказал. Графу Набедренных нестерпимо захотелось, чтобы сказал — как когда-то нестерпимо захотелось изложить графу Ипчикову главнейшую причину отказа от брака с Вишенькой. Глупое желание, неуместное, бессмысленное, даже вредное. Непристойное, как непристойна всякая искренность, предъявленная постороннему.

Но когда — раз в тысячу лет — её предъявляешь, нечто разжимается в груди.

— Будь добра, позови Клиста.

Гната обернулась на пороге вопросительно. Не расслышала — да и как ей расслышать сквозь квартет для фортепиано со струнными, магнитной лентой доносящийся из спальни.

— Позови Клиста, — как можно чётче выговорил граф Набедренных.

Гната всё равно наморщила лоб, но потом поняла, прочитала, наверное, по губам и с опозданием кивнула. Что-то у неё, бедняжки, случилось — в чае плавал орхидейный лепесток, почему-то похожий на переливающуюся чешуйку. А ведь Гната на диво аккуратная обыкновенно, покойный граф Тепловодищев бы не сыскал, к чему придраться.

Граф Набедренных взялся за перо и разом выплеснул полстраницы соболезнований его родителям, хотя хэр Ройш просил столичных адресатов пока исключить. Но есть же в том изрядное скотство, что расстреливать и отрезать голову человеку мы горазды, а про родителей его и не вспомнили? Думы о хэре Ройше вечно отдавали кислинкой, их лучше запивать, а потому граф Набедренных отвлёкся на чай.

Чаем этим индокитайские отшельники поддерживали себя в течение ритуального бдения — не надеясь исключительно на химические его свойства, но и соблюдая строгую процедуру заваривания, требующую пересчёта всплывших со дна чаинок при добавлении в ёмкость каждой следующей порции воды. Графа Набедренных несвоевременно озарило, что заваривать следовало своими руками, а так половина его бодрости досталась кому-то из слуг, за него считавшему чаинки. В том таилась несвежая, но правдивая метафора о социальном неравенстве и его недостатках конкретно для аристократов, по какому поводу граф Набедренных ощутил необходимость как можно скорее вынести на обсуждение вопрос аннуляции титулов.

Когда же он обратил взгляд к письму, по затылку вновь скользнуло лешиное дыхание: строчки располагались вверх ногами. И можно было бы объяснить сию нелепицу тем, что лист как-то ненароком перевернулся, но вот строчка с обращением выглядела совершенно заурядно — не считая того, что вывели её чересчур бегло.

И не считая того, что родители покойного графа Тепловодищева на многие годы покойней его самого.

Граф Набедренных в смятении встал из-за стола и вышел в лес. С лесом тоже что-то было не так, но подозревать и его в перевёрнутости неучтиво уже сверх всякой меры. По снегу рассыпались непересчитанные чаинки, которые поначалу хотелось принять за хвою. Сорок тысяч девятьсот девяносто две, но граф Набедренных колебался в десятках, поскольку под конец позволил себе украдкой покоситься на небо. Звёзд на небе присутствовало одна тысяча шестьсот пятьдесят четыре, что, конечно, не идёт ни в какое сравнение. С другой стороны, даже в театральный бинокль видно больше, следовательно, звёзды — менее объективная реальность, чем чаинки. К тому же, они сами смотрят вниз в театральные и морские бинокли, а некоторые дослужились до телескопов.

Не надо, пожалуйста, смотреть такой гурьбой. Когда смотрят все сразу, какой-нибудь оптический прибор обязательно превратится в дуло револьвера.

И мы достаточно гадали на голубях по мистеру Фрайду, чтобы держать в уме издёвку символической амбивалентности револьверного дула, да только это не сон, сколько ни мечтай проснуться. Это не был сон тогда, это не сон и теперь — чай индокитайских монахов не дал бы сомкнуть глаз.

Поэтому граф Набедренных совершил над собой усилие, и лес исчез.

Вернее, скромно отодвинулся в дальний угол, где по-прежнему свисал до паркета прадедов ещё гобелен. С европейским религиозным сюжетом — и это в собственном кабинете градоуправца Свободного Петерберга! Надо же так сфальшивить в быту.

Если возмущаться гобеленом, можно не замечать лес подле него. Невниманием лес окончательно не прогонишь, но к завтрашнему дню должны быть написаны письма, составлены списки поручений, прочитаны наконец документы от господина Приблева по Союзу Промышленников — и нельзя же работать, думая о лесе!

Духоподъёмная литература и публицистика в восторге от историй о смертельно больных, положим, учёных, что до последнего вздоха продолжали труд, игнорируя свой недуг, превозмогая самые отчаянные боли. Быть может, тут удастся так же? Лес — это, по крайней мере, не больно. Мало ли, лес.

Письмо к покойным родителям покойного графа Тепловодищева граф Набедренных смял и поджёг не глядя, чтобы не проверять, перевёрнуты ли строчки. Едва ли не с удовольствием постановил, что магнитная лента квартета для фортепиано со струнными не может доноситься из спальни, раз в спальню он пока не заходил. К тому же звучащая соната графу Набедренных была вовсе не знакома — и если соединить сей факт с признанием, что слышит её он один, дозволительно сделать вывод, что в некотором смысле он её и сочинил. Пусть не совсем так, как сочиняют настоящие композиторы, а всё равно лестно.

В конце концов, имеет же он право насладиться хоть чем-то в этом чудовищном положении.

— Я столько раз просил вас сыграть мне, а вы отнекивались.

Граф Набедренных не обернулся и не ответил. Сколь бы чудовищным ни было некое положение, жизнь упрямо демонстрирует, что всегда есть как его ухудшить. Ответить, к примеру, голосу, который — тоже — слышит он один, и тем расписаться в необратимости леса, сонаты и леший знает чего ещё.

— Укрыть рояль драпировкой не значит спрятать его, граф. Учитывая вашу любовь к музыке, странно было бы не предположить, что вы играете. Знаю, знаю — музицировать пристало только мастерам, ваши навыки не кажутся вам достойными обнародования… Но неужели вы не понимали, что я просил вас не ради навыков и мастерства?

Перо обрыдалось чернилами, испортив отчёт с северных лесопилок, но граф Набедренных так и не оборачивался.

— В ночь после капитуляции Резервной Армии вы пообещали, что сядете за рояль позже… Позже, когда мы будем праздновать победу революции, не забыли ещё? И всё остальное — тоже позже. Вы опять обескуражили меня, граф, я опять не смог вас себе объяснить! Я ведь был уверен, будто вижу, чего вы страждете, а вы остановили меня, вы сумели остановиться сами — зачем? Для того лишь, чтобы в очередной раз явить своё благородство? И что такое «победа революции», на празднование которой вы сослались? Разве революция не победила? И что, кто-нибудь её праздновал?

Чтобы ни в коем случае не оборачиваться и не отвечать, граф Набедренных уцепился за траурную верёвку, но та оказалась вдруг длинной-предлинной, петлёй окрутила запястье и убежала дальше по паркету. Нетрудно догадаться куда.

— Это поводок, граф. К моему ошейнику. Да, я снял его в последний день — в долг. Чтобы снять его на самом деле, мне надлежит дождаться выполнения ваших обещаний.

Когда граф Набедренных обернулся, он не без изумления отметил, что лес в углу с гобеленом действительно опрокинут — словно ветви вкопали в землю, а корни обратили к небу.

— Душа моя, в какую бы скорбь это меня ни ввергало, я помню, что вы мертвы. Таким образом, обещания никогда уже не будут выполнены. Это горько, но это так.

Веня, вольготно расположившийся в ветвях-корнях, усмехнулся и выпустил струю дыма без папиросы.

— Граф, признайтесь — вам же не нравится об этом помнить.

— Нет, не нравится.

— Это горько, это будто бы ваша вина, это терзает, это отравляет всё вокруг.

— Да, отравляет.

— Ну и зачем это терпеть? Вновь смотр благородства и добродетелей? Вашему отшельническому терпению непременно нужно превозмочь новое искушение? Бросьте. Вам даётся такой шанс забыть, как жестока реальная жизнь, а вы ему противитесь.

— Выходит, душа моя, вы сожалеете о… содеянном?

— Как я могу сожалеть или не сожалеть, если я мёртв? Если вы помните, что я мёртв. Забудьте — тогда отвечу, — и Веня, улыбнувшись живой половиной лица, затерялся в корнях-ветвях.

Верёвка натянулась, дёрнула за запястье в сторону леса — невесомо, но граф Набедренных понимал, что это только начало. В конце же придётся решить, повиноваться ей или всё-таки разорвать.

Или не придётся. Если ждать слишком долго, на сознательный выбор надежды уже не будет.

Глава 82. Естественная очерёдность

Надежды, что граф передумает, За’Бэй уже не питал, а потому квартиры смотрел со всей серьёзностью, а не как велел ему господин Туралеев. Совался в каждый угол, интересовался, с какой станции подаётся электричество, пробовал водопровод, пребывая в уверенности: недорого стоят все разговоры о предпочтительном аскетизме от человека, выросшего в роскошном особняке. Про аскетизм он в книжках начитался, но в книжках не пишут, сколько мороки с одной несчастной забившейся трубой. Нет, без слуг графа никто оставлять не собирается, но и тех лучше бы оберечь от совсем уж хлипких удобств.

— …А окна у нас на площадь почти все, тут по утрам солнечно — вот шторы и такие тяжёлые. Ой, что же это я их не перетряхнула! — всплеснула руками молоденькая хозяйка. Сероглазая, птицешеяя, очертаниями будто ажурная, как дорогая костяная безделушка. Прелестная — хоть плачь.

Её отец, капитан пассажирского судна «Алёша Зауральская», был расстрелян по обвинению в заговоре против Охраны Петерберга прямиком на этой самой площади. А окна у них на площадь почти все. Благо шторы тяжёлые.

— Не перетряхнули — и ладно, — поспешно остановил молоденькую хозяйку За’Бэй. — А то вы не знаете, какой пылищи переездом-то нанесут. Так и так всю чистоту заново наводить придётся.

— Всё равно не дело, что я замарашкой выхожу, — пригорюнилась она. — Посмóтрите на мои шторы и решите, что у меня тут ещё что-нибудь в беспорядке. Но это ведь неправда, честное слово! Просто со шторами… Сама не понимаю, как это я так сглупила.

Всё она понимала, но и За’Бэю объяснения не требовались. День сегодня был пасмурный, клонился уже к вечеру, с утра солнцем тоже не баловал, а шторы — наглухо.

— Милая хозяюшка, не согреете мне чайку? Что-то я забегался по квартирам, а мне ж обратно на службу — там не до чая обыкновенно.

Молоденькая хозяйка — сероглазая, птицешеяя и ажурная дочь заговорщика — с облегчением сбежала.

За’Бэй заглянул за штору — удостовериться, что рамы не сгнили. Дом с окнами на площадь перед зданием Городского совета был не из новых, так что лучше сразу состояние себе уяснить.

А вид-то как нарочно: Городской совет и «Петербержская ресторация», из которой приговорённых вдоль живого шинельного заграждения выводили. Сейчас на месте того заграждения перголы собирают — чтобы был, значит, к лету прогулочный коридор с зелёным навесом. Насмехаются, что ли?

Мимо резных деревянных арочек, сваленных пока набок, вышагивали чинные господа. Ну то есть это За’Бэй сначала подумал, что чинные — пока не рассмотрел мелькавшую впереди шляпу Гныщевича. Тот повадился нынче своих промышленников по двое — по трое в «Петербержскую ресторацию» заманивать. Через день появлялся, как на службе. Наверное, служба и есть — это ж Гныщевич, не гурманствует же он там! Решает кулуарно какие-нибудь вопросы, которые для общего обсуждения не подходят. У Союза большое выступление перед градоуправцем через неделю, с конкретными предложениями по развитию — вот, видать, Гныщевич и приводит полусотню человек порционно к единому мнению, вооружившись «Петербержской ресторацией».

Как в декабре вооружился ружьём и публично перестрелял мнимых заговорщиков, подаренных графом для откупа Твирину. В том числе и капитана «Алёши Зауральской». И всё это было кому-то нужно и отчего-то важно — ведь именно так Временный Расстрельный Комитет смог перехватить власть у генералов… Однако же на дворе март, Временный Расстрельный Комитет распущен единоличным решением Твирина, генералы вроде как получили свою власть назад (потрёпанную, совсем другую), всем нужно и важно теперь что-то новое, вот только молоденькая хозяйка этой квартиры до того не хочет смотреть в окна, что лишний раз не перетряхивает шторы.

А коли и рамы не сгнили, сдавать ей квартиру графу, заговорщиков на голубом глазу сочинившему. Ну пусть хоть платит ей побольше, с него не убудет. Что ещё-то сделаешь.

За чаем За’Бэй пропал с концами. Прежде он графову затею съехать из особняка не поддерживал — как, к примеру, ему охрану к обычной квартире приставлять? — но молоденькая хозяйка была уж слишком хороша, чтобы взвешивать да размышлять тут тысячу лет. Может, и правда смена декораций на пользу пойдёт.

— …так наместники прямо в наместническом корпусе и селились. Там жилая половина была, куда просителей не пускали, — болтал За’Бэй. — С одной стороны — удобно, ничего не скажешь, по времени вот тоже экономия. А с другой — это ж рехнуться можно, если на работе жить! Света белого не видеть. Как вам, кстати, тамошняя ночлежка?

— Ночлежка?

— А вы не слышали? Все эти здания наместнического корпуса в ночлежку превратили — с лечебницей благотворительной, с новым приютом. Иностранные наши гости могут в Петерберге вовсе не ориентироваться, но уж дорогу-то до наместнического корпуса всем прямо к выездным документам прикладывают. А он теперь ночлежка. Такое вот политическое высказывание. В лоб.

— Вы простите, я и не знала… — молоденькая хозяйка смешалась. — Со мной, должно быть, ужасно скучно разговаривать, я последние новости всё больше пропускаю, как-то оно так выходит…

— Что вы! Зато с вами этими новостями, которые всем уже в зубах навязли, можно поделиться. Словно вы приехали вчера. Но если бы вы действительно вчера приехали, мне пришлось бы перед каждым словом думать, что да как вам говорить, пришлось бы учитывать, откуда вы, что вы потом, домой вернувшись, о Петерберге расскажете. Бр-р-р! А так я волен вам все-все карты на стол выложить, — подмигнул ей За’Бэй. — Вот, допустим, первый градоуправец Свободного Петерберга, жилец ваш будущий, прежний судостроительный монополист и вообще их сиятельство — он же мой старый друг. В Академии познакомились, с младшего курса по кабакам шатались, чего только не было. Знаю, то бишь, как облупленного. И потому каюсь чистосердечно: жилец из него отвратительный, вы зря соглашаетесь. Во-первых, он вам тут весь паркет пеплом с папирос засыплет и шампанским вином сверху зальёт, чтоб приклеился покрепче. Во-вторых, соседи его возненавидят — он, понимаете ли, большой поклонник Петербержского филармонического оркестра. Слушает даже дома — то на магнитной ленте, а то и зазовёт кого из музыкантов. Ну а в-третьих…

— Что?

— В-третьих, у него сомнамбулизм. Прямо во сне читает книжки и ищет, с кем бы обсудить прочитанное. Придёт к вам или к соседям среди ночи — и давай завывать страшным голосом про актуальность для тяжёлой промышленности наследия европейской алхимии сквозь призму земледельческих заговоров зауральских деревень!

Молоденькая хозяйка, сперва недоумённо хлопнув ресницами, всё ж таки прыснула.

— Думаю, зауральскую алхимию я как-нибудь потерплю… Ой, простите, пожалуйста, я предупредить забыла, нам чуточку помешают — уже начало седьмого, ко мне ученика должны привести, но я его отдельно посажу, пусть как раз…

— Начало седьмого? — встрепенулся За’Бэй. — Это вы простите, сейчас же слушания по Конторскому! Эк я с вами счёт времени потерял. Спасибо за приём и… Знаете, а давайте мы лучше все условия спокойно обсудим завтра. Или сегодня — но сегодня, наверное, поздновато будет, с Конторским и за три часа не разберутся… Идёт?

— Условия? То есть… то есть вам приглянулась квартира? А как же их сиятельство, разве не нужно…

За’Бэй наскоро уверил молоденькую хозяйку, что ничего их сиятельству не нужно, решительно ничего, и помчался на слушания. Почему-то не ответив «мне приглянулись вы», как стоило бы. Как давно привык отвечать хорошеньким девицам.

Ещё на лестнице он сунул руку в карман — выкинуть все остальные адреса, — и его ощутимо кольнуло под ногтем. За’Бэй выбранился на сор, а следом сообразил: не сор это, а росские, леший их, обычаи. Мелочёвка с похорон. Он забрал оттуда крохотную веточку чего-то хвойного, прошло две недели, веточка осыпалась даже раньше — и За’Бэй с лёгким сердцем от неё избавился, но пара иголок, оказывается, по-прежнему таились в складках. Чтобы дождаться верного момента и уколоть, напоминая о себе.

Росские, леший их, обычаи. Исправно работают. Доходчиво.

Покуда За’Бэй летел через площадь до здания Городского совета и поскальзывался на мешанине, которую безумные росы считали признаком наступившей весны, в голове его сцепились наконец пазами нехитрые вообще-то шестерёнки. Нехитрые, но раньше он отмахивался от понимания, хмурился и, бывало, негодовал.

Вот на кой он ухватился за эту именно квартиру? А он ухватился — ежели теперь граф вздумает привередничать или господин Туралеев воспротивится, За’Бэй ведь костьми ляжет, чтобы их убедить. Неужто так ему нужен формальный повод к хозяйке заглядывать? Никогда не был нужен, а тут вдруг понадобилось огород городить?

Понадобилось. Не будь расстрела отца, не будь хозяйка такой потерянной и грустной, не будь у За’Бэя чувства, что он к тому причастен, он бы постучался завтра безо всякого повода, что-нибудь принёс, куда-нибудь позвал — велика наука! Но как только эта обыденная наука перестаёт быть уместной, как только видишь ей препятствие — уважение ли к чужому горю или ещё что, — так тотчас прямая дорожка скручивается лабиринтом. И петлять по нему не перепетлять: отказаться — невмоготу, добиться — будто бы дурно. Вот такая хмарь и туман.

Захотелось немедля повиниться перед графом за давние резкие слова, да графу оно не нужно. Он нынче такой, словно перчатки свои по аристократическому этикету вообще не снимает. То есть перчатки-то он не снимает взаправду, но можно взаправду, а можно всем существом не снимать.

За’Бэй поёжился и счастливо потянул на себя тяжёлую дверь — даже слушания по Конторскому лучше так называемой росской весны.

— Сколько уже заседают? — остановил он на лестнице пузатого секретаря, из бывших наместнических.

— Господин За’Бэй? Это вы удачно подоспели, — покачал блестящим шариком головы секретарь. — Анжей Войцехович же сегодня при супруге, она должна разрешиться от бремени, а ситуация требует вмешательства… Господин градоуправец всё обещает выйти к просителям — и всё не выходит. Занят, вероятно, но эти просители вторую неделю ждут слушания… Как бы они там друг другу глотки-то не перегрызли. Такой вопрос непростой, ох.

— Ох, — эхом отозвался За’Бэй. — Благодарю вас, эм-м, любезный! Вы далеко не уходите, будьте при зале… В каком, кстати, собрались? Третьем белом?

— Леший с вами, господин За’Бэй, в Первом общественном! Их почти двести человек.

За’Бэй присвистнул.

— Так. Тем более идите туда. Напитки им, что ли, организуйте. С закусками! И не фантазируйте особенно, главное — как можно быстрее. Пусть пожуют, добрее будут.

До графова кабинета За’Бэй бежал бегом — хорошо хоть порядки у них в Управлении были здравые, внешнее благообразие тут никому не сдалось. Иначе бы и революция никому не сдалась.

— Ну граф, ну как можно! — с порога возопил он. И умолк.

Граф стоял и смотрел в окно — в вечной позе каждого всамделишного аристократа, левая рука за безукоризненно прямой спиной. Из-под манжеты выскальзывала траурная верёвочка, к которой все давно пригляделись, а на самой манжете… За’Бэй аж проморгался: запонка у графа тоже была верёвочная. И волосы вместо шёлковой ленты перехватывала верёвка.

За’Бэй мигом подскочил и без церемоний развернул графа к себе. Рассмеялся от того, сколь абсурдно оправдались ожидания: все пуговицы превосходного его сюртука сменились грубыми верёвочными петлями. Неудобная конструкция, но кропотливость исполнения вызывала оторопь. Какого слугу заставишь тратить время на подобную чушь?

— Экстравагантно, нда, — вздохнул За’Бэй. — Но более чем в вашем духе. Граф, вы не прохлаждайтесь, вы отправляйтесь удовлетворять народные чаянья.

Нет, За’Бэй, конечно, читал перед экзаменом у лектора Гербамотова, что древние росы в трауре верёвкой на запястье не ограничивались, душу к телу привязывали иногда страсть как основательно, мудрили с петлями да обвязками, однако на дорогущем сюртуке чарующего жемчужного оттенка петли эти смотрелись… положим, беспрецедентно.

И ладно бы сразу на похороны так вырядился, но теперь-то чего? Ритуальный срок какой-нибудь, о котором никто, кроме графа, не читал даже перед экзаменом? Душа покойного растворилась на такую-то часть?

— Да-да, народные чаянья… — пробормотал граф так, что стало ясно: сам себя не слышит и размышляет отнюдь не о чаяньях.

— Граф, проснитесь. У нас этажом ниже две сотни человек, болеющих за судьбу Конторского района. Если по часам, вы их уже на сорок минут задержали. Долгое ожидание продуктивной дискуссии не способствует, а вам после будет к тому же совестно. Будет-будет, точно говорю. Пойдёмте, граф?

И граф пошёл — к противоположной стене кабинета. Медленным, будто бы вдумчивым шагом — будто бы над шагом следовало думать. За’Бэй не смог бы словами объяснить, что именно в этом зрелище было не так, но восстание мурашек на загривке приключилось независимо от наличия или отсутствия слов.

— Граф? Граф, леший вашего батюшку, какого лешего вы до сих пор не на слушаниях?!

— Не кричите, пожалуйста, господин За’Бэй. Не сердитесь, — тихо попросил граф, продолжая вдумчиво шагать.

Он был заводной игрушкой, нарядной фигуркой, исполняющей свой бедный движениями танец по приказу часового механизма. Как раскланивающиеся балерины и прочая чепуха, что завораживает в детстве и отвращает потом — манерностью мертвечины.

— Если вы не пойдёте со мной или не расскажете внятно, почему идти не нужно, я вас ударю, граф.

— Идти не нужно, — кивнул он, не оборачиваясь.

— Да почему, леший? Распоряжение господина Туралеева? Опять барон Репчинцев не снизошёл? Или наоборот — хэр Ройш снизошёл с высших сфер политики до городского строительства, прислал из Столицы телеграмму, что без него слушания по Конторскому невозможны? Что, леший вас, стряслось?

— Зачем вы столько раз позвали лешего?

— Граф, вы как никогда близки к перелому носа.

За’Бэй злился. Не злиться означало бы остаться один на один с чем-то смутным, тревожным и совершенно невразумительным — с чем-то, что происходило прямо у него перед глазами, да только глаза ни лешего не видели! Ещё немного леших.

Леший, леший, леший. Хорошее росское слово, метко целящееся в росскую действительность.

Отрезвляющую оплеуху он графу всё-таки залепил, но от переломов воздержался.

— Хорошо. Вы молчите, но я сам догадался, что вести слушания вы не в состоянии. Вы в состоянии выйти к ним, поулыбаться, поизвиняться и озвучить какую-нибудь отговорку?

— Не надо, нет, не стоит… Мне бы очень не хотелось… — граф спрятал лицо за ладонями, и это было куда понятней, чем предыдущее его оцепенение. Куда человечней и обыденней.

— Сидите в кабинете и попробуйте мне высунуться! — огрызнулся За’Бэй. — Вы больны. У вас приступ… Чего у вас может быть приступ?.. — на словах «больны» и «приступ» звонко щёлкнули совпавшие пазы очередных шестерёнок, и За’Бэй сбился.

— Не думаю, что стоит говорить правду, — наконец-то вполне своим голосом откликнулся граф. — В глазах общественности безумие не слишком сочетается с руководящей должностью.

Вторая оплеуха вышла на порядок крепче.

— «Безумие», сочините тоже! Тьфу. Вечно вы глупости с умным видом говорите. Это нервное, конечно, нервное, но чтобы безумие? Не смейте мне отвечать, вот просто не смейте! Ваши обыкновенные шуточки сейчас для меня островаты, возможно несварение. Кстати, несварение у вас и есть. Желудочные колики. Отравились вы для общественности, понятно?

За’Бэй сделал несколько глубоких вздохов, стараясь выбросить из головы всё, что в ближайшие полчаса только помешает, и развернулся к двери. В конце концов, если решать проблемы в естественной очерёдности, жизнь имеет все шансы столь же естественно наладиться.

— Господин За’Бэй… Мне бы очень не хотелось выходить к большому скоплению людей, потому что, стоя перед внимающей толпой, я слышу выстрел.

— Но выходили же вы эти две недели!

— Выходил. А сегодня никак не могу себя пересилить. И, боюсь, дальше будет только ху…

— Прекратите, — громыхнул За’Бэй дверью так, что на мгновенье оглох сам.

Как родному обрадовался солдату из караула, распорядился к графу не пускать никого. Вообще никого — даже господина Туралеева, если он вдруг перестанет симулировать роды супруги и ни с того ни с сего явится в Управление. Думал завернуть в кабинет Приблева, но пожалел времени и собственных нервов. Естественная очерёдность проблем, естественная очерёдность! Сначала отменить слушания, а там, может, и успокоиться удастся — не рыдать же у Приблева на плече, суть дела излагая.

А Приблев-то наверняка сам симулирует роды супруги господина Туралеева, он к тому имеет касательство.

Стоило За’Бэю спуститься на этаж, как до него донёсся не самый обнадёживающий шум.

— Двое таки подрались, — ответил на незаданный вопрос пузатый секретарь с головой-шариком. — Из простого народа, не из главных, конечно, фигурантов.

— И на том спасибо. Господина градоуправца уже проклинают?

— Вполруки, друг друга им проклинать пока что интересней. Но если сегодня вопрос не уладить, с них станется драку прямо у нас устроить. И уж простите, господин За’Бэй, но отмена неагрессии не означает ведь, что драки приемлемы!

— А я думал, в Конторском приличные люди живут, — без души усмехнулся За’Бэй.

Усмехаться тут нечему: благими намерениями господина Туралеева слушание это всё переносилось и переносилось, так что и пустяк бы раздулся в катастрофу. А тут совсем не пустяк, а землепользование. Когда расстрелы, аресты и нехватка ресурсов отодвигаются в тень, наступает время землепользования и прочей прозы, которая отнюдь не так пресна, как издалека чудится — вон, дерутся даже.

И За’Бэй вовсе не был уверен, что сможет сейчас утихомирить почти двести человек, упросить их ещё обождать. Простыми поклонами не отделаешься, им бы слово дать. Или лучше самому сказать, они-то от споров друг с другом охрипли без того, но какой толк говорить, когда вердикт всё равно градоуправец выносит?

Ох, симуляция родов супруги господина Туралеева! Тот бы нашёл способ извернуться, ему не впервой. Вывел бы им каких-нибудь экспертов с независимым суждением, чтобы — если уж вердикт откладывается — хоть по содержанию разговор был. Вроде как настоящее слушание, но предварительного характера. Могло бы и сойти за выход из положения.

Мимо прошмыгнул с пустыми подносами официант «Петербержской ресторации» — Управлению, как и Городскому совету прежде, своя кухня без надобности, когда такое заведение под боком.

За’Бэя озарило: Гныщевич!

Что «Гныщевич», он додумывал на лету. Короткий путь перегородили работы по установке тех самых пергол, зато небольшой крюк позволил прямо с улицы разглядеть, что Гныщевич всё ещё в «Петербержской ресторации». От вышколенных официантов За’Бэй отмахнулся, прошёл так, чтобы попасть Гныщевичу в поле зрения и показал старый их условный знак. Переводился он наподобие морского «полундра!» — точнее никто из них бы не объяснил. Зародился, конечно, из-за редких, но неприятных проверок общежития: у Гныщевича вот нож был, неагрессией запрещённый, сам За’Бэй тоже кое-что незаконное иногда держал в комнате. Да и вообще — мало ли у студентов ситуаций, когда лучше жестом подозвать, чем вслух.

Гныщевич условному знаку эпохи Академии удивился, но утвердительно прикрыл глаза, побарабанил пальцами по скатерти и с чем-то по-хозяйски обратился к своим промышленникам. Тогда За’Бэй выдохнул, отдался в руки вышколенному официанту, смирно расположился за столом и заказал бокал вина и газовую воду.

— Qu'est-ce qu'il y a? — Гныщевич подсел к нему уже через минуту.

— Спасай отечество, сосед.

— Всегда рад, но срочное ли дело? Мои тугодумы только-только уразумели belles perspectives одного прожекта…

— Срочное! Такое срочное, что уж неделю как просрочено.

— Излагай, — напружинился Гныщевич.

— Ты про главный спор Конторского района слышал? О доме, который снарядом разворотило?

— В общих чертах. Отстраивать или не отстраивать, на чьи средства, в каком виде. Всё как везде, где снаряды падали.

— Не как везде, «везде» столько скандалистов нет. Они же конторские — сознательные и неравнодушные, крючкотворствовать натасканы. И у барона Репчинцева там интерес.

— Этот Репчинцев мне уже в печёнках сидит — он в Союз отказался вступать, а своих управляющих на коротком поводке держит, с ним без графа пойди договорись! Maudite engeance.

— Без графа, да… — влил в себя всё поданное вино За’Бэй. — Сосед, у графа… нервы ни к лешему. Совсем. А час назад должно было слушание по Конторскому начаться, там едва ли не две сотни человек. Двоих уже за драку вышвырнули. Но не может, вот просто никак не может граф их сегодня рассудить!

— Мои соболезнования двум сотням человек, — покосился Гныщевич на покинутый им стол. — Пусть возвращаются завтра. Или через неделю. Через неделю граф в чувства придёт? И что с ним стряслось-то?

Проще всего поделиться волнениями о графе было бы как раз с Гныщевичем, но в зале «Петербержской ресторации» над безупречной белизной скатертей, салфеток и официантских полотенец высились старинные часы, немо укоряющие Петербержское Управление в медлительности.

— Беда в том, что они уже возвращались. Они на слушания записались в первых рядах! А барон Репчинцев в первых рядах выехал из города, стоило казармам открыться. Ну и решили, что слушание до него дотянем. Притязания его можно было просто завернуть, но это чревато размолвкой — возьмёт и вывезет капиталы из Петерберга, кому это надо? А теперь день назначили, всех собрали, а граф… — За’Бэй пожалел, что заказал всего один бокал. — Не в себе граф. Я только что от него, ему такому нельзя на публику. Нельзя, понимаешь?

— Ainsi donc, у вас срывается значимое слушание, которому лучше бы не срываться. Я тут с какого боку?

— Смотри. Нельзя их час томить и отправить по домам, ни единой кости не кинув. Да, в отсутствие градоуправца официального постановления они не получат, но как-нибудь ублажить надо. Я бы тебя в роли эксперта на них выпустил. Их спор между собой тянется со снятия осады, тут их уже ничем не поразишь, зато про план барона Репчинцева они всего два дня как узнали. Он желает выкупить эту землю и кое-что вокруг, чтобы выстроить электрическую станцию. Центральную, которая обслуживала бы и Конторский, и Усадьбы, и Старший, и Белый, и — может быть — сколько-то Людского. У него готов контракт на паровые турбины достаточной, как он утверждает, мощности.

— Так он к голландцам, le bâton merdeux, прокатился?

— Турбины голландские, да, — За’Бэй улыбнулся. — Во-от, я знал, что тебе по плечу эта задачка! Поговори с ними об электрической станции, позаливай хоть про голландские турбины, хоть про что… Повзвешивай «за» и «против» — им эта идея пока в новинку, можно будет зубы заговорить, новую пищу для ума дать. Барон Репчинцев собрался маленькие станции тоже выкупить и позакрывать, чтобы половине города самому электричество поставлять.

— Ты меня переоцениваешь. На станциях обеспечения промышленных предприятий я уже собаку съел, это правда. Но для города… Тут же другое. Мы обсуждали как-то с мальчиком Приблевым схожую мысль, о централизации. Но мальчик Приблев тогда замахал на меня руками: беспредметный, мол, разговор без анализа тарифов. Где я тебе возьму анализ тарифов?

— А Приблев делал его к сегодняшнему дню! Лежит в папке подле места градоуправца, ежели они ещё не растерзали всё в гневе.

— И много я там разберу с одного взгляда? Вам же надо сию секунду публику задобрить, à l'impromptu, так? А для экспромта я всё же слабоват в этой теме.

— Гныщевич, — навис над столом За’Бэй, — по-твоему, прибегал бы я к тебе в мыле, отрывал бы от званых ужинов, имейся у меня тут богатый выбор кандидатур для заговаривания зубов? У господина Туралеева и вовсе… супруга рожает. Так бы он, может, придумал нечто поубедительней, но его в Управлении нет.

Гныщевич нахмурился, покусал в сомнениях ноготь большого пальца. Посреди первосортного, тщательно взлелеянного изящества «Петербержской ресторации» смотрелось это возмутительно, но он таких вещей не стеснялся.

— А в чём коллизия без учёта электрической станции?

— Люблю я тебя, сосед! В общем, дом разрушенный — Льницкая, 7 — сдавался под конторы. У них там в Конторском сплошь конторы, но это настоящее гнездо, двадцать лет сдавался. Во владении он у госпожи Бригиной, генеральской вдовы. Старуха хваткая, но старуха, шевелиться не хочет. Встала в очередь на восстановление за городской счёт, предложила кое-какие изменения в плане. Мелкие арендаторы в основном за неё, им выгодно перекантоваться пока хоть бы и в квартирах, а потом вернуться к прежней ренте. Но первый этаж снимали «Виммер и сыновья», нотариусы — все двадцать лет. Они себя давно хозяевами считают: флигель без спросу выстроили, сами водопровод сменили, соседним домам причинив неудобства. И арендные договоры двадцать лет у них же и заверялись.

— Вытесняют старуху?

— Готовы полностью оплатить восстановление, если станут собственниками и смогут протащить свои чертежи. Чертежи их окрестным жителям не по нраву, потому что лишний флигель и так улицу перегораживал, в подобие Людского превращал, а новый вариант ещё наглее. Но два самых крупных после «Виммера и сыновей» арендатора за них: восстановление без очереди быстрее, а повышение ренты крупным-то не очень по карману бьёт. В частности, издательству, которое этот роман про кровавую революцию напечатало. У издательства вес и репутация, кого-то они на свою сторону перетянули. Но выскочила ещё третья фракция — не собственники и не арендаторы, а простые жители Конторского, грезящие, леший их, парком. Там же с востока скверик крошечный, и они предлагают его продлить территорией разрушенного дома. Мол, город всё равно расширяется за казармы, пусть конторы переезжают, а у нас будет парк, раз место теперь экономить не нужно.

— Quelle absurdité! У них Усадьбы рядом, вот им парк — просторней некуда. Парковых со слушания гнать метлой, это несерьёзный разговор.

— Да нет, уже серьёзный, — хмыкнул За’Бэй. — И крайне показательный. Устрой мы слушание по Конторскому в срок, без барона Репчинцева, парковых бы не было. Вернее, были бы, но жалкая горстка. Перенесём ещё на неделю — мало ли какие ещё группы по интересам себя успеют осознать! И получим узел, который точно без скандалов не развяжешь.

— А граф как думает развязывать?

— Ты что, он же за честные слушания! Всё читает предварительно, наводит справки, но решает — строго по результатам диспута. Могу только предположить, что у барона Репчинцева шансов мало.

— А я б как раз ему отдавал территорию, — Гныщевич с самым лирическим выражением уставился в потолок. — Будь я градоуправцем, конечно, а не главой Союза Промышленников. Как глава Союза Промышленников я негодую, что он такую концессию себе одному выторговывает! Центральная электрическая станция — и вдруг не у меня.

За’Бэй вообразил, что прямо сейчас может твориться в Первом общественном зале, и едва не заскулил.

— Сосед, пойдём, а? Изложишь барону Репчинцеву свои претензии в лицо, жители Конторского района развлекутся. Слухи об электрической станции их изрядно из колеи выбили, позицию по вопросу они за два дня не выработали. Вот и поможешь им её нащупать. Задашь барону вопросы: откуда он топливо намерен подвозить, можно ли будет с его мощностями в округе вообще дышать… Уж главу-то Союза Промышленников примут как эксперта! Это даже и не отговорка, а вполне разумное дополнение процесса. Фиктивным наместником ты был — поработаешь в некотором роде фиктивным градоуправцем, отвлечёшь на себя внимание, пока граф… В общем, графу мы с тобой после нанесём визит.

— Да, нельзя подводить графа, — легко и уверенно выпорхнул из-за стола Гныщевич, полетел опылять на прощанье своих промышленников, уложившись в минуту.

По дороге За’Бэй наспех разъяснил ему остальные нюансы конторской коллизии, получилось скомкано, но в таких условиях не до скрупулёзности.

Шпоры Гныщевича позвякивали ободряюще и оптимистично, так что За’Бэй с каждым шагом всё крепче уверялся в грядущем успехе своей затеи. Гныщевич не граф, не градоуправец Свободного Петерберга, у него нет права подписывать просителям бумаги, но он их не разочарует. Он хорошо управляет вниманием толпы — совершенно иначе, чем граф, но по-своему результативно. А конторской коллизии ведь в самом деле не хватает предварительного обсуждения электрической станции — эта новость ушла в народ совсем недавно, народу не помешает ознакомиться с её деталями, многим из которых не нашлось бы времени на настоящих, общих слушаниях. Вреда не будет, а на пользу надежда есть.

В двери За’Бэй собирался войти раньше Гныщевича — принести извинения от лица графа, объявить о перемене статуса мероприятия, представить эксперта… Собирался, однако на миг зазевался, задумавшись о том, как же там в своём кабинете, собственно, граф.

Но рассыпающий из-под шпор бодрость Гныщевич не нуждался в поклонах и представлениях.

— Messieurs-mesdames! — просиял он на пороге Первого общественного зала. — Я вижу, вы стосковались в ожидании господина градоуправца. Увы, должен вас опечалить: господину градоуправцу чрезвычайно нездоровится, он так и не смог преодолеть недуг, чтобы встретиться с вами. Но он уполномочил меня говорить от его имени. И вот что я хочу вам сказать, дамы и господа, — Гныщевич мельком оглядел почти две сотни человек в зале и зацвёл пуще прежнего, — не стоит цепляться за привычные и понятные пути. Недоверие к новому, к тому, что появилось позже, естественно, но это недоверие слепит. Можно ненароком лишиться невероятных возможностей, если кидаться прочь от нежданных поворотов. Возьмём, к примеру, проект центральной электрической станции…

Глава 83. «Что?»

Неожиданным поворотам судьбы Приблев всегда был рад, если они преподносили что-нибудь хорошее. Впрочем, хорошее, к которому ты долго шёл, не менее приятно. В некотором смысле даже приятнее. Но и в сюрпризах имеется своё очарование. И поди тут разбери, что лучше!

К примеру: чадо господ Туралеевых выпеклось… то есть вылупилось… В общем, было извлечено из печи живым и целым. В отличие от счастливых родителей, Приблеву Юр дозволил пронаблюдать процесс собственными глазами — и зрелище, конечно, запало в душу. Это ведь на словах алхимическая печь называлась печью, а в действительности напоминала она, пожалуй, фотографическую камеру: коробку из металлических, керамических и резиновых сочленений, выпучившую в мир небольшое окошко. Только из камеры вылетает птичка, а из печи — младенец.

Впрочем, сперва из неё спустили густую тёплую жидкость, потом бережно отперли створку. Пуповина крепилась к розовой массе, напоминавшей нечто вроде культуры бактерий и исполнявшей, судя по всему, роль плаценты. Мистер Уилбери, Юр, сам Приблев и ещё несколько помощников-британцев склонились над младенцем. Он был крошечный — Приблеву показалось, что куда меньше нормального; а впрочем, Приблев никогда прежде не видел младенцев, — да, крошечный и весь синюшный. Лежал на боку, скукожив всего себя к пупку.

Мистер Уилбери вдруг жизнерадостно заметил, что пуповина, в сущности, рудиментарна, так что в дальнейшем можно задуматься о способах подачи питательных веществ через некие естественные отверстия зародыша, и Приблеву подурнело. Ну не был он врачом, не был!

Но рождение Туралеева-младшего всё же оказалось тем самым хорошим, к которому долго шли и которое не подвело. Когда Приблев вернулся в чувство, Туралеев-младший уже орал как человек, которому только что перерезали пуповину, а счастливые родители ворковали над ним, чуть не сталкиваясь лбами. Забыв обо всём на свете, они восторженно искали у отпрыска «твои глаза» и «нет-нет, твои брови».

Приблев искренне был за них рад, однако в то же время и несколько обескуражен. Во-первых, что они вообще сумели разглядеть на багровом, сморщенном и в то же время как бы вздутом лице? Во-вторых, ни один из счастливых родителей не имел к отпрыску генетического отношения. Положим, они не знали, что семя подменили — и положим, кстати, что такой вариант их устраивает, ибо сохраняет мужское достоинство Анжея Войцеховича. Но ведь госпожа-то Элизабета в любом случае не имеет к чаду никакого отношения! Как же можно находить у оного «её глаза»?

Даже в серьёзных, кожей переплетённых врачебных трудах Приблеву доводилось читать, что после родов матери стремительно глупеют. В том нет их вины, поясняли труды, это естественное следствие усталости организма и в то же время эдакий специальный природный механизм, дабы роженица не отвлекалась от беззащитного своего потомка на внешний мир. Но, кажется, глупеют не одни лишь матери. И не из-за усталости или механизмов.

Просто вот так действует на людей осознание хрупкости того, за что им придётся ещё не меньше десятка лет быть в ответе.

Глядя на младенца, улыбались все — даже обычно строгий Юр взлохматил волосы и расцвёл. Получилось. Если гомункул из печи чем-то отличался от человека — а он отличался как минимум сроком созревания, сократившимся до полугода; но если было и что-то ещё, сейчас об этом никто не думал.

Когда перерезали пуповину, один из клапанов печи отстегнулся, и часть тёплой воды разлилась по полу. По полу дощатому, невыметенному — а ведь смешно они смотрелись в Порту, но в торжественной, как на выход одежде.

«Я хотела назвать его Димой, а Анжей говорит, что это, конечно, по-росски, но всё же недостаточно, — госпожа Туралеева и не силилась оторвать от чада глаз. — Что ж, будет Петюний».

«Сударыня, а ведь я просил вас зайти ко мне дня два назад, — в голосе мистера Уилбери перекатывались лёгкий акцент и куда менее лёгкий укор. — Мы ведь с вами говорили о лактации…»

Госпожа Туралеева заметно поёжилась.

«Вы не должны… Вы зря боитесь, — увещевал мистер Уилбери. — Just a little pinprick, no? Пара укольчиков…»

«Аристократической даме подобает иметь кормилицу, — прикрыл супругу плечом Анжей Войцехович. — Ваши процедуры по добыванию молока…»

«Неужто вы мне не доверяете? Неужто я и мои люди не доказали свою компетенцию?»

«Ну, вообще говоря, компетенция в одном вопросе не подразумевает компетенции в других, — поспешил вклиниться Приблев. — Простите, мистер Уилбери, я не пытаюсь вас обвинить или уличить, просто…»

«О, но разве я не доказал свою компетенцию в биологической химии? — Мистер Уилбери лукаво усмехнулся. — Припоминаю, что господин Золотце заказывал у меня препарат, связанный со зрением…»

«Stop it, — буркнул Юр, — we have more than enough experimental specimen».

Мистер Уилбери пожал плечами. Он тоже был зачарован своим достижением. Достижение пищало и повизгивало резким голосом, но в Порту, где возобновился вой корабельных сирен, это звучало уместно.

«Позвольте мне вас проводить, — расшаркался Приблев, — „Метель“ ждёт совсем рядом. Правда, я не решился брать водителя — попробую уж как-нибудь сам…»

«Не переживайте, — впервые подняла глаза госпожа Туралеева, — я вожу. Только, умоляю, не уроните Петюнчика».

И ведь в самом деле у них родился сын, даже здесь судьба не подвела. А в складских подвалах гудел электромоторами ещё пяток печей с зародышами на разной стадии готовности — зародышами экспериментальными, не заказными. Какие-то параметры там проверялись. Пожалуй, от этой мысли должно было становиться не по себе, но Петюнчик не обнаружил ни рогов, ни третьего глаза, он казался совершенно тривиальным младенцем; осмотрели его бегло, как обычного, хоть Юр и напомнил родителям, что через неделю потребуется более внимательное освидетельствование.

…Приблев вздохнул и с тоской поелозил пером в чернильнице. В веренице печей имелось нечто жуткое, но та реальность была куда интересней раскинувшегося сейчас пред ним стола с бумагами. Та реальность принадлежала Анжею Войцеховичу, и странно было бы гнать его, влюблённого в сына и заново влюбившегося в жену, сюда. Граф… Графа тоже не было.

Так и вышло, что Приблев остался в Управлении за главного.

К счастью, за те три дня, что прошли с кошмарных слушаний по Конторскому, секретарям удалось наладить некое подобие рабочего процесса. Просителям предлагалось обратиться к Приблеву письменно; прошения разбирались, сортировались, и во второй половине дня часть из них удовлетворялась. Ирония заключалась в том, что в отсутствие графа и Анжея Войцеховича подпись Приблева имела некий юридический вес, пусть и ограниченный.

Управление, однако же, негласно и единодушно постановило, что просителям этого лучше не знать.

Приблев и так справлялся из рук вон плохо. Ну не понимал он, не понимал, как можно выносить какие бы то ни было решения, пусть и рекомендательные, не разобрав вопрос подробно! А это означало разговор, а разговор затягивался. В итоге недовольные всё равно оставались. Конечно, стоило бы открыть приёмные часы и в первой половине дня, но Приблев вообще в Управлении не за тем сидел!

Он залез пальцами под очки и отчаянно потёр глаза. Какие тут просители, когда кругом перипетии.

Ушлая Финляндия-Голландия первая и пока что единственная решилась торговать с Петербергом. Именно на это напирали купцы из Супкова, осаждавшие Приблева едва ли не две недели, а он гнал их, пока Анжей Войцехович не пояснил политические нюансы ситуации.

Дело в том, что Финляндия-Голландия открыла морскую торговлю не с Росской Конфедерацией, а именно со Свободным Петербергом — как с отдельной сущностью. Вернее, даже не со Свободным Петербергом, а с частными из него лицами. Например, перекупщиками от тех самых супковских просителей или бароном Репчинцевым. Но, рассуждала Финляндия-Голландия, Свободный Петерберг себя частью Росской Конфедерации не считает. А значит, росские налоги на эти сделки не распространяются. Конечно, вовсе без налогов торговля проходить не может, это было бы попросту анархией, а молодому самостоятельному городу нужны ресурсы… Ах, как жаль, что он не установил жёсткие таможенные пошлины! Что ж, тогда Финляндия-Голландия сама, опираясь на свою долгую и славную историю, определит, какими должны быть отчисления в казну.

Грабительскими, разумеется.

«Это всё надо отменить, это незаконно!» — возопил Приблев, когда занялся подсчётами, но Анжей Войцехович покачал рыжей головой:

«Сандрий Ларьевич, посмотрите глубже. Открывая торговлю со Свободным Петербергом, Финляндия-Голландия — а вернее, Голландия, у них там тоже внутренние пертурбации — фактически признаёт наш суверенитет. Экономически это грабёж, но политически удачно чрезвычайно. Это сейчас дороже любых денег».

«Но так выходит анархия! — жалобно воспротивился Приблев. — Что ж мы, будем покупать независимость и свободу деньгами?»

Анжей Войцехович рассмеялся.

«А чем, думаете, их покупают? Конечно, пускать на свою шею за просто так нельзя, но и с пошлинами не стоит спешить. Нужно объявить временный переходный период и открыть с голландскими властями переговоры. С голландскими, заметьте, не с Европейским Союзным правительством. Финляндия-Голландия ведь к нам и по морю, и по суше ближе всего, им выгодны эксклюзивные договорённости — тем более теперь, когда финансовое благополучие Европ под угрозой. А мы заручимся союзником. Но для переговоров нужен Даниил Спартакович…»

А Даниила Спартаковича нет.

Иногда неожиданные повороты преподносят что-нибудь хорошее, а иногда — нет. Три дня назад внезапно выяснилось, что граф не в состоянии провести слушания по Конторскому району, и положение спас только удачно подвернувшийся Гныщевич. А впрочем, «спас» — сильное слово. Приблев успел посмотреть на слушания в исполнении графа и потому знал наверняка: тот никогда не приходил с заранее выдуманным мнением, а обретал его в процессе. Гныщевич же слишком очевидно был на стороне барона Репчинцева.

Родившегося в Конторском Приблева мысль о крупной электрической станции в трёх улицах от отчего дома ужасала. Дело ведь даже не в шуме и дыме — просто так район, предназначенный для жилья и учреждений, становился промышленным. Конечно, времена меняются, а прогресс идёт вперёд, но зачем непременно менять хорошую петербержскую традицию и смешивать в одном районе постройки с разными функциями? Это ведь никому не пойдёт на пользу.

В общем, по этому вопросу Приблев ощущал себя консерватором. Так что когда ему принесли резолюцию, в коей значилось, что Гныщевич умудрился каким-то образом перетянуть собрание на свою сторону, он отложил её до выздоровления графа.

Если таковое случится.

Обжегшись на чрезмерном интересе к душевному миру графа Метелина, Приблев изо всех сил старался не делать поспешных выводов о душевном мире графа Набедренных. Но и не думать не получалось: если бы речь шла о кратком помрачении и нервной усталости, графу помогли бы сон и отдых, однако этого не происходило. Хуже того: За’Бэй горестно донёс, что вчера с ним случился совсем уж вопиющий приступ. Проснувшись с утра, не надев домашних туфель и не сменив сорочки, граф вдруг вознамерился отправиться на прогулку. Слуги пытались остановить его, увещевали, но граф их будто не слышал; пришлось удерживать силой, но и на силу он реагировал ненормально, будто не на руки людей натыкался, а на прозрачную стену. Бормотал нечто бессвязное — и так почти два часа, пока не подоспел За’Бэй и не сумел его успокоить; но и тогда граф лишь перестал рваться наружу, а в себя не пришёл — отвернулся в угол и только печально улыбался в ответ на попытки с ним поговорить.

Судя по пересказам, графа посещали навязчивые мысли паранойяльного толка. Насколько Приблеву было известно, медицина пока что не умела определять источник подобных расстройств; впрочем, отыскать катализатор было нетрудно.

За’Бэй отчаянно хотел верить, что катализатор катализатором не являлся, а являлся единственной и исчерпывающей причиной, но нежданное вдохновение привело Приблева прямиком к лакею Клисту, давнему слуге рода Набедренных. И интуитивные подозрения оправдались: прадед графа страдал подобными расстройствами с юных лет. Сам Клист тех юных лет, конечно, не застал, да и поздние видел совсем ещё ребёнком, но в доме все знали, что хозяин время от времени слышит голоса и впадает в мании. Занятно, что порой из этого выходил толк: впервые прадед графа отправился в Индокитай именно под влиянием навязчивой идеи. И, надо заметить, в могилу он сошёл, во-первых, глубоким стариком, а во-вторых, недостижимым морским монополистом.

Услышав объяснения новомодного словечка «шизофрения», За’Бэй замахал рукавами. Приблев, как сумел, растолковал ему, что с этой болезнью можно жить, что в Британии её активно изучают — в общем, что есть множество гипотетических хороших исходов.

«Хватит нести чушь, — с непривычной злобой отрезал За’Бэй. — Просто у графа нервический срыв, утомление… Он не пережил горе как надо, только и всего. Ему бы встряхнуться, от всех напоминаний отгородиться, отправиться в вояж… Хотя какой сейчас вояж, леший! Ну ничего — вот придёт в себя немного, и мы его для начала переселим из особняка в славную квартирку… Временно, конечно. А там и оклемается, даже такая скромная перемена декораций любую дурь из головы выбивает… — Он насупился и прибавил совсем жалостливо: — Ну ведь не может же такого быть, чтобы граф, наш граф, был болен с самого детства, с рождения? Это же… это же так несправедливо!»

Приблев не стал его переубеждать и всячески заверил, что сам-то он врач плохой, нечего к нему прислушиваться. И это было чистейшей правдой. Но в то же время он прекрасно помнил, как выглядел нервический срыв хэра Ройша, и общего с графом у того имелось мало.

Мистер Уилбери уже согласился заняться бедами графа поплотнее, и согласился с энтузиазмом, радуясь перспективе расширить свои горизонты. Палкой мистер Уилбери был о двух концах: интересы он имел явно экспериментальные, а не гуманистические, но зато и молчать умел — а цену молчанию Приблев прилежно пытался изучить. И уж сам-то он знал, как часто врачи нарушают клятву держать недуги своих клиентов в тайне, болтая о них родным и друзьям. Отец любил подшутить над мамой, затеяв повесть о какой-нибудь совсем уж неаппетитной хвори за ужином. Такое уж у него чувство юмора.

Была ли в положении графа несправедливость? Можно ли счесть врождённое свойство человека несправедливым? В некотором смысле, наверное, да: если свойство однозначно делает его хуже других, то есть лишает чего-то и не дарит взамен преимуществ, то выходит будто бы нечестно, как если бы его в забеге ни за что поставили сотней метров дальше. Но, с другой стороны, природа не знает честности и нечестности. Юр заставил Приблева проштудировать всего Шарля Дарвена, да и любой первокурсник из Штейгеля скажет вам: странно обвинять в несправедливости то, у чего нет разума и цели. Несправедливость могут учинить люди, но это люди и исправить умеют. Графу, без сомнения, повезло родиться именно в наш просвещённый век, а не, скажем, лет сто назад, когда его просто сочли бы шельмоватым и обложили пиявками. Всё тот же прадед графа пиявок и разглашения избежал, но, по всей видимости, это заслуга невероятной его удачливости в сочетании с тяжёлым нравом.

А теперь есть даже алхимические печи — быть может, способные избавить людей от неравного старта.

Но сложилось всё-таки несчастливо. У Анжея Войцеховича Петюнчик, у графа бред, а у Приблева — просители, план переговоров с Финляндией-Голландией, банковская реформа, отложенная в долгий ящик центральная электрическая станция, по-прежнему запертые в казармах солдаты Резервной Армии, компенсации пострадавшим от осады, гипотетическая школа — видимо, пока не смешанная, а всё-таки только для девочек — и леший знает что ещё. И что со всем этим делать? Нельзя ведь надеяться, будто на каждую беду удачно подвернётся свой гныщевич.

— Господин Приблев, к вам посетитель, — без стука просунулся в кабинет секретарь. Приблев подскочил и воровато подтянул к себе перо с бумагами, посадив на последних жирную кляксу. Он тут работает, а не облака считает, нет-нет.

— Посмотрите на время, двух часов ещё нет, — сердито буркнул употевший от работы и поневоле единоличный начальник Управления.

— Нет-нет, вы не… Это господин глава Союза Промышленников.

— А, Гныщевич? Что ж вы сразу не сказали — впустите!

Эх, и откуда берётся эта начальственная бестолковость, мысленно посетовал Приблев. То ему не пускай людей, то «что ж вы сразу не сказали». Уж куда быстрей-то.

— Bonjour, mon garçon!

Гныщевич вошёл вальяжно, будто въехал на «Метели» в задрипанный переулок. Пристально оглядел довольно-таки помпезное убранство кабинета, хмыкнул. Придвинул себе стул — до обеда Приблев посетительское кресло не выставлял, дабы не вводить во искушение случайно завернувших.

— Ох, Гныщевич, как я тебе рад! Я же так и не поблагодарил… — Приблев поднялся протянуть руку. — А впрочем, я сейчас кому угодно рад, кто спас бы меня от бумажного кошмара.

— Много дел в Управлении? — сочувственно выпятил губы Гныщевич.

— Шутишь? Нас ведь должно быть как минимум трое — ну, тех, кто имеет право… Ай, — отмахнулся Приблев от самого себя. — Нам нужен граф. Град не может без градоуправца, тем более сейчас.

— А что, ему совсем дурно?

Приблев хотел отделаться формальным «он болен», но сам не заметил, как выложил все свои соображения, да ещё и приправил ссылками на литературу. Пожалуй, означало это, что соображения его изнутри пекли, поскольку чуял он, что не ошибается. Гныщевич слушал сосредоточенно, но в то же время на лице его играло какое-то странное выражение, разгадать которое Приблев не мог.

— И что, il n'y a pas d'espoir? То есть я понял, что общие твои прогнозы оптимистичны, но в ближайшее время?..

Приблев развёл руками.

— Как же ты тут, бедненький?

— Перебиваюсь. Не в последнюю очередь благодаря тебе — спасибо, правда, ты тогда нас всех спас. То есть я, конечно, не стану врать, будто согласен с твоей резолюцией, но тут суть совершенно не в резолюции, а в том, что нужно было что-нибудь сделать незамедлительно. Есть у тебя всё-таки талант…

— Талант… — Гныщевич помолчал и прищурился: — А теперь le talent пришёл к тебе по-простому, по-просительски. — Он запрокинул голову. — Как ты думаешь, мальчик Приблев, это правильно?

— Что? — не понял Приблев.

Гныщевич хмыкнул, засунул ладонь в карман и протянул какую-то бумажку.

— А это что? — снова не понял Приблев.

Впрочем, рассмотреть было нетрудно. Протянул Гныщевич фотокарточку — удивительно хорошего качества, такие делают разве что в мастерских. Но запечатлена была сцена уличная: Гныщевич вдохновенно вещал что-то с трибуны, заглядывая буквально в глаза фотографу, отчего изображение получилось личным, будто специально позировал. На губах Гныщевича играла ободряющая улыбка, а рубаху его прилежно выкрасили красными чернилами. В углу стоял широкий росчерк.

Иными словами, Приблев понял, что именно ему показывают. Не понял он, что это означает.

— Их продают на углах всяческие filles exaltées, а порой и jeunes тоже. Просят меня расписаться, хотя тираж с фальшивыми росписями продаётся разве что немногим дешевле. Понимаешь, mon garçon? У меня есть поклонники.

— Удачная карточка, — похвалил Приблев.

— Но вот какой парадокс, — Гныщевич встал, упёрся ладонями в стол, и в голосе его вдруг зазвучал нажим: — Временный Расстрельный Комитет распускают, не спросив моего мнения, не пригласив меня даже на церемонию! Комитет Революционный тоже теперь навроде как считается понятием историческим. А что же остаётся?

Приблев снова поправил очки. Гныщевич над столом улыбался не менее широко, чем Гныщевич на снимке, и в чём-то ласковей. Кажется, это означало, что он злится.

— Не стоит смешивать. Временный Расстрельный Комитет — это твиринские дела…

— Твиринские ли?

— Ну какая разница! Как бы то ни было, тут сопряжённые процессы, да, но не единый процесс.

— О роспуске Временного Расстрельного объявили по радио, — процедил Гныщевич. — Не удостоили даже выступлением. Знаешь, мальчик Приблев, как оно было? Там inspection была — смотр солдат, отличившихся в поимке беглецов из Резервной. И не первый, скажу я тебе. Событие значимое, но не уникальное. И вдруг заявляется на этот смотр Твирин со своим объявлением! Как тебе?

— Ну, это он, конечно, некрасиво. Я бы так не поступил — лучше было всех позвать, обставить как должно. — Приблев потёр лоб. — Но ведь пора расстрелов в самом деле закончилась, разве ты не согласен? Нельзя же вечно существовать комитету, если он временный!

Гныщевич некоторое время сверлил его глазами, а потом усмехнулся:

— Люблю я тебя, mon garçon. Непрошибаемость твою люблю. — Плечи его расслабились, и он распрямился. — Сделай градоуправцем меня.

С Приблева чуть очки не слетели.

— Ч-что?

— Et pourquoi pas?

— Ну… — Приблев замялся окончательно. — В бумагах, конечно, нигде не указано, что градоуправцем может быть только граф…

— Конечно, — нежно подпел ему Гныщевич, — у нас ведь свободный город.

— Да, но… Но это же, ну, подразумевалось! Разве ты сам не понимаешь?

— Понимаю, — Гныщевич кивнул с серьёзнейшим видом. — Но понимаю я и то, о чём ты мне двадцать минут распинался: что граф свою роль выполнять не может. По крайней мере, прямо сейчас. А люди ждут.

— Это правда, но, — ухватился Приблев за соломинку, — но ты глава Союза Промышленников, это конфликт интересов, тебе нельзя…

— А ты второй секретарь этого Союза, — отрезал Гныщевич. — По крайней мере, пока числишься.

Больше соломинок не осталось — лишь удачный снимок с трибуны. При этом Приблев как-то нутром ощущал, что согласиться было бы неверно. Только почему? Ведь Гныщевич на роль градоуправца подходит прекрасно: он яркий, обаятельный, здравомыслящий, хорошо говорит, у него вон поклонники имеются. Правда, имеются и ненавистники.

Так в чём же дело? В том, что у Гныщевича будет не по справедливости, а по шкурному интересу? Но это для развития города вовсе не плохо, а зачастую хорошо. И потом, Приблев многие его начинания разделял — иначе б не записался давным-давно в секретари Союза.

Может, неприятно колол оппортунизм? Мол, стоило графу занедужить — а этот тут как тут? Да ведь тоже глупость; пожалуй, порой такую ловкость называют оппортунизмом, но в то же время она нужна, иначе кто выручит в трудную минуту? Приблев ведь и сам только что страдал, что, мол, не найдётся своего гныщевича на всякую беду.

А он тут как тут!

Нет, кажется, дело было в другом — в том, что такая смена диспозиции рушила некие не до конца понятные Приблеву, но выстроенные планы. И теперь он сам недоумевал, зачем они ему сдались, когда удачный выход из неприятной ситуации сам идёт в руки.

«Сандрий, — выдавил Золотце тогда, на вершине радиовышки, — скажите, это выглядит так, будто я вас, говоря пресловутым романным языком, вербую? По-моему, выглядит. Леший».

По всей видимости, дело было именно в этом.

— Ты думаешь, что я циник, — сказал Гныщевич на удивление спокойным голосом. — И я не буду спорить: обидно, что обо мне даже не вспомнили, решая целых два вопроса, к которым я имею прямейшее отношение. Je suis désolé. Но у меня нет бреда и новорождённых детей, зато есть фотографические карточки и опыт. И граф… Я не хочу, чтобы графа запомнили человеком, который всех подвёл. Что, неправ я?

— Прав, — сдался Приблев, — но не могу я сделать тебя градоуправцем! Для этого требуется процедура — то есть заранее в уставах и инструкциях должно быть указано, как происходит смена человека на должности. Только процедуры пока нет, недоработали, никто ж не ожидал, что граф… Вернее, это я так думаю, я внимательно не изучал. Но сам-то я всего-навсего помощник или, если хочешь, старший секретарь, разве может у меня быть право сменить градоуправца? Это если по бюрократии. А по сути… — он потупился, снова натыкаясь глазами на фотографическую карточку. — Ведь, понимаешь, это разное. Одно дело — заявиться на слушания, пусть важные, пусть всё хорошо сложилось, но тут есть такой аспект… Там бы кто угодно сошёл — может, даже я. То есть я не отрицаю твоих талантов, просто… Ну вот когда тебе хочется веселья, неплохо порой напиться, но если для веселья напиваться каждый день, ерунда получится.

— Дивное сравнение, — фыркнул Гныщевич.

— Или вот бывает так, что понравится тебе девушка, но на один вечер, а не на всю же жизнь…

— Я тебя понял.

Гныщевич снова прищурился и, кажется, вознамерился сказать что-то неприятное.

— Но я могу назначить тебя, гм, исполняющим обязанности градоуправца.

Прищур Гныщевича немедленно переменился и сделался любопытным.

— То есть, конечно, сам не могу, тут не обойтись без Анжея Войцеховича — ну, господина Туралеева. Нам придётся сначала…

— Исполняющим обязанности, — задумчиво проигнорировал разъяснение юридических нюансов Гныщевич, — да… Да, это разумно. Пока граф не может.

— Именно. Но когда мы его вылечим…

— Снова начнётся совсем другое время, — Гныщевич усмехнулся с каким-то мрачным довольством. — Ты ведь сам сказал, что способов лечить его болезнь в нашем времени пока не изобрели.

Глава 84. Незадавшийся день

Изобрели бы уже лекарство от безответственности! Столько всего изобретают в отечестве, как успел выяснить Коленвал благодаря картотеке, предложенной Скопцовым, так отчего бы не найтись какому-нибудь светлому уму по части, получается, медицинской? Производствам следует стремиться к замене людей на технику везде, где это возможно, однако же помимо производств существуют делопроизводства. Которые технике, увы, не поручишь.

Коленвал держал в своём кабинете коньяк, хотя до дня сегодняшнего воспринимал его элементом обстановки. Коньяк когда-то давно поставила в шкаф Сюзанна, Марианна пару дней спустя добавила к нему чрезвычайно представительный хрусталь, Анна же только посмеялась, верно угадав, что на службе начальник пить не будет.

Но однажды всякую бутылку приходит пора откупорить.

Деспотом себя Коленвал бы не назвал. Он понимал, что в работе возможны срывы. Что люди заболевают (ярчайший тому пример уже неделю как перекроил планы по управлению Петербергом). Что люди и не по болезни устают, теряют внимание. Что некто может не обладать достаточным навыком для выполнения конкретного задания. Что бумаги теряются, а станки ломаются. Что бывают попросту несчастливые случайности. Чего он не понимал, так это посторонних занятий в рабочее время.

Ну ладно Сюзанна — она всегда была простушкой, один коньяк этот говорит уже достаточно. Ну ладно Марианна — она, наоборот, та ещё штучка, слишком маняще улыбается и слишком много потому о себе воображает. Но Анна, Анна!

Когда Коленвал обнаружил проклятущую «Кровь, любовь и революцию» на столе у Анны, терпение его лопнуло.

— Николий Вратович, поверьте, список вакансий на строительство не готов, потому что барон Репчинцев не предоставил смету…

— А мелкие конторы с Льницкой, 7 сами не определились, чего хотят: то ли пособия, то ли трудоустройства своим людям, то ли чтобы мы им новые помещения подыскали…

— Николия Вратовича более всего рассердило, что задержалось разбирательство по жалованию на пинежских скотобойнях. Но это непростой момент, я бы не была так уверена, что он находится всецело в нашей юрисдикции, поскольку…

— Замолчите, Анна, — развернулся Коленвал с бутылкой в руках. — И вы замолчите! Почему вы считаете себя вправе вбегать в мой кабинет и лепетать оправдания, когда я вас о том не просил? Выйдите, закройте дверь и не беспокойте меня!

Сюзанна понурилась, Марианна вздёрнула подбородок, Анна будто хотела ещё что-то сказать, но, поразмыслив, не стала испытывать удачу.

Плеснув коньяка в бокал на два пальца, Коленвал пролистал изъятые у секретарей документы. Барон Репчинцев действительно не предоставил смету, зато прислал запрос на разнорабочих, которые понадобятся ему совсем скоро и в изрядном количестве. Если мы не можем пока составить полный перечень вакансий на его строительство, какого ж лешего не выполнить прямой запрос? Подписанный к тому же вчерашним числом. Учредителей контор, лишившихся сначала здания, а потом и перспективы его восстановить, нужно пригласить на беседу. Самостоятельно они будут определяться с желаниями до скончания века. История с пинежскими скотобойнями не предвещала ничего хорошего, но это не значит, что надо сидеть сложа руки. Владельца расстреляли за участие в заговоре, после чего распоряжался там прежний его конкурент, умудрившийся снизить жалование до совершенно нищенского. Мотивировал тяжёлым положением Петерберга, который будто бы не может закупать мясо по обычным ценам. Куда он подевал недоплаченное жалование, неизвестно, но хотя бы обман вскрылся. К разбирательству и впрямь имеет смысл привлечь Управление, вот только чтобы привлекать сторонние организации, необходимо для начала систематизировать те сведения, которыми уже обладаем мы.

И всё это следовало сделать без дополнительных указаний, подбадриваний и окриков — как само собой разумеющееся. Не первый день работаем, всем известны порядки и правила. Догадывайся Коленвал, что на его секретарей нельзя положиться и в таких мелочах, он бы четыре раза подумал, прежде чем соглашаться на предложение Скопцова. Злосчастное предложение сомнительно по сути своей, практическая польза его туманна, и браться за него можно лишь в том случае, когда оно не мешает работе по другим направлениям.

Коленвал счёл, что не мешает: Сюзанна, Марианна и Анна раньше прекрасно справлялись, и ему показалось, что уменьшить своё присутствие допустимо.

Хотя вообще-то этот просчёт не на совести Коленвала — дай ему Скопцов свободу, он бы организовал всё иначе. Он и собирался, но вдруг натолкнулся на такую твёрдость, какую от Скопцова ожидать не мог.

«Коля… Я знаю, что ты сейчас опять закричишь, но для начала попробуй меня выслушать. То, что мы тебе поручаем, пока не стало достоянием широкой общественности. Ни широкой, ни какой-либо другой… И нам хотелось бы, чтобы ещё некоторое время так и было. Понимаешь?»

«Признаться, не понимаю совершенно».

«Ах, Коля! Как же тебе объяснить… Ты ведь не видишь в работе над планом развития промышленности всей страны вовсе никаких подтекстов. Если бы все на свете были такими, как ты, мы жили бы просто замечательно: трудились бы на совесть, не пытаясь переиграть друг друга во вред общим интересам. К сожалению, всё несколько сложнее. Сам факт, само начало подобной работы уже говорит о… о нашей амбициозности. О том, что Петерберг допускает для себя столь значимое вмешательство в дела, напрямую к нему не относящиеся».

«Но это так и есть! Если бы Петерберг не допускал, зачем вообще тратить время на какие-то бесплодные планы?»

«Конечно-конечно, ты прав. Прав, но если слухи о том начнут просачиваться наружу… Мы открыли город, скоро здесь будет немало гостей — из Росской Конфедерации и из Европ. И, поверь, не все они испытывают к нам приязнь. Обязательно сыщутся те, кому наши амбиции встанут поперёк горла».

«И что? Пусть встают».

«Не теперь, Коля. Чуть позже, когда мы сами окрепнем. Ты же не хочешь работать впустую? Не хочешь, чтобы твои результаты оказались вдруг неприменимыми не по твоей вине, а потому что кто-то решит нам противодействовать?»

«По-моему, ты излишне драматизируешь. Но, допустим, я даже соглашусь с этими опасениями. Допустим. Что это означает в практическом ключе?»

«Конфиденциальность».

«Да я как-то и без тебя не думал каждое утро передавать по радио, чем именно занимаюсь…»

«У кого есть ключи от твоего кабинета?» — спросил тогда Скопцов каким-то незнакомым, наученным тоном и отвёл глаза.

«Я всегда могу заказать сейф».

«Это было бы чрезвычайно мудро, хотя в один сейф картотеку не уместишь. — Скопцов помялся. — Коля, могу я тебя попросить об одолжении? Не посвящай в эту работу своих… помощниц, хорошо? Нет-нет, я не имел в виду, что они чем-то плохи, мы совсем не подозреваем их в злонамеренности, просто… Просто они могут не до конца сознавать ответственность, могут без всякого умысла проговориться кому-нибудь, кто найдёт к ним подход».

Коленвал только головой потряс.

«Это звучит как бред. И как я должен поступить? Разбираться с твоей картотекой за восемью замками, таясь от собственных секретарей? Помимо того, что это глупо, это ещё и неудобно! Ты представляешь себе, как растягивается любое дело, если я не могу передать сугубо бумажную работу секретарю? Что за насильственное возвращение в шкуру студента!»

«Пожалуйста, не надо нервничать! Никто не заставляет тебя оставаться с картотекой один на один — это поистине нерационально, у тебя масса обязанностей на бирже. Мы сами уже задавались вопросом, кто бы мог быть тебе тут секретарём, и готовы предложить кандидатуру».

— Господин Твирин, — приоткрыл Коленвал внутреннюю дверь, за которой ещё три недели назад располагалась комната отдыха, столь необходимая при наличии трёх обворожительных секретарей, — приведите в порядок фыйжевский раздел, сегодня я уже не смогу им заниматься. На бирже, скажем так, непредвиденные обстоятельства.

Твирин безразлично кивнул, ничем не выдав своего мнения о «непредвиденных обстоятельствах». А ведь наверняка слышал всё от начала до конца — столько крику было.

Коленвал отошёл было от двери, но не стерпел и возвратился.

— А вы читали эту дрянь? «Кровь, любовь и революцию»?

— Нет.

Эх. Подспудно почти хотелось, чтобы читал.

— Вы знаете, мне же приволок её Драмин, когда она только-только появилась. Вот тоже — любит человек всякие глупости! И непременно поговорить о них любит. Ну и шёл бы за разговорами к Хикеракли или ещё кому, — отплюнулся в сердцах Коленвал. — Я забросил на середине, хотя сейчас вспоминаю, что там встречались курьёзные детали, для нас в Петерберге прямо экзотические. Баррикады на улицах, например. Там для этих баррикад мебель из окон соседних домов скидывали, можете себе представить? Фантазия у автора, конечно… И ещё много такого, чего мы, хвала лешему, не видели: вооружённые столкновения простых людей с тамошней армией, пытки всяческие и прочие подлости. То есть отчасти занимательно посравнивать с тем, как оно на самом деле бывает, но в остальном — полнейшая чепуха! В моральном аспекте буквально болезненная: ни единого положительного героя — да что там, ни единого героя без нервного расстройства. Ума не приложу, чем она так увлекает, чтобы нельзя было отложить чтение до вечера! Это всё издатель — он два дня назад заходил, тоже ведь помещение из-за электрической станции потерял. Заморочил моих секретарей дифирамбами этой писанине!

— Будь дифирамбы незаслуженными, вряд ли бы вашими поручениями пренебрегали столь бесцеремонно, — заметил Твирин, забирая со второго стола папку по Фыйжевску.

— Нет, не понимаю. Я в ней ничего эдакого не нашёл.

Твирин пожал плечами:

— Люди разные.

— А критерии художественной ценности одни и те же с древнейших времён. Всегда же легко определить, что войдёт в мировую сокровищницу, а что пустой пшик. Мыльный пузырь, раздутый на острой или пикантной теме!

— Люди разные и в том отношении, что не для всех важна принадлежность к мировой сокровищнице.

— И очень жаль! Банальное отсутствие вкуса, — едва не распалился снова Коленвал, но Твирин являл собой крайне неблагодарную аудиторию, а потому пришлось повторить ещё раз, что к фыйжевскому разделу сегодня вернуться не удастся, и закрыть-таки дверь.

Это в известном смысле хорошо, что из Твирина неблагодарная аудитория для возмущения — чем скорее Коленвал усядется за упущенное Сюзанной, Марианной и Анной, тем скорее возмущаться не останется причин.

«Твирин?! Ну и розыгрыши у тебя! Я это даже комментировать не буду», — расхохотался он, когда Скопцов назвал свою кандидатуру.

«Я ничуть тебя не разыгрываю, Коля. Мы не стали бы предлагать то, в чём недостаточно уверены».

«Да кто „мы“-то? Нет, это ж надо… Твирин! Я думал, твою картотеку следует разобрать, осмыслить и отделить чепуху от толковых идей, проанализировать гипотетические сроки внедрения новшеств, составить на её основе некий черновик требующихся реформ. Ну и так далее. При чём здесь Твирин?»

«А твои… помощницы здесь при чём? Разве они компетентны в подобных вопросах? Тебе нужен всего лишь человек, которому ты оставишь бессодержательное заполнение таблиц и рисование графиков по твоим расчётам, верно? А нам нужно, чтобы человек этот был надёжным».

«С каких пор Твирин у тебя надёжный? — нахмурился Коленвал. — Не ты ли плакался, что он воротит в казармах леший знает что?»

«Я не отказываюсь от своих слов, но неужели ты не видишь разницы? Твирин ненадёжен… во многом, но в чём его не уличишь, так это в болтливости. И тем паче в стремлении навредить Петербергу. А что преждевременная огласка наших планов Петербергу навредит, он способен уразуметь, уж прости, яснее тебя самого».

До чего же тяжко было Коленвалу не разругаться тогда со Скопцовым в пух и прах, но желание заполучить целую картотеку промышленных предприятий Росской Конфедерации, собранную, вероятно, отцом хэра Ройша, вынуждало его слишком не горячиться.

«Твирин… Твирин! Складывается впечатление, что никаких других людей, кроме тех, что выпивали с нами в „Пёсьем дворе“, не существует в природе! Зачем затыкать все дыры одними и теми же лицами? И на что это будет вообще похоже? Да, он только что распустил Временный Расстрельный Комитет, но репутация и известность никуда же не делись. И гонор, подозреваю».

«Ты не поверишь, но делись».

«Я не поверю, что Твирин — единственная кандидатура. Или ты ленишься подыскать другую, или ты объяснил мне не всё».

Скопцов выдохнул едва ли не с облегчением.

«Да, Коля, ты меня подловил. Нам нужно, чтобы твой секретарь был надёжным, это чистейшая правда, но ещё нам нужно, чтобы Твирин… Чтобы у Твирина имелось некое место в Петерберге. Чтобы он не уехал, не застрелился с тоски, не растворился неведомо где…»

«Зачем? Нет, я прекрасно понял бы гуманистические соображения, но мне показалось, ты подразумеваешь нечто иное».

«Иное», — не стал отпираться Скопцов.

«Вроде как убрать Твирина в кладовку до… До чего?»

«А вот этого, Коля, я тебе не скажу. Очень прошу, не обижайся, но оно тебе ни к чему… Ох, как грубо это звучит! Нет-нет, я не о том, вовсе не о том… Что же я в словах такой небрежный! Давай вот как попробуем… Вообрази, что я бы сейчас вздумал поделиться с тобой сплетнями о, кхм, любовных делах Твирина — как бы ты на меня посмотрел? Полагаю, всяко не поблагодарил бы, а то и обругал ещё мой длинный язык. Потому что это то, чего ты знать наверняка не хочешь, правильно? Вот и то самое иное ты знать не хочешь. Мы с тобой достаточно давно знакомы, чтобы я угадал, как оно в тебе отзовётся…»

Знакомы они были и впрямь достаточно давно — достаточно, чтобы Коленвал уже выучил про себя: доводы Скопцова редко кажутся ему очень уж убедительными, однако в вопросах непринципиальных лучше бы с ними соглашаться. Неубедительные-то они неубедительные, а потом как возьмут вдруг и подтвердятся.

«Леший с тобой, не буду расспрашивать о резонах. Но я всё равно сомневаюсь. Пригоден ли он к секретарской работе? Это вам не в шинели промеж солдат расхаживать!»

«Пригоден, поверь. В конце концов, и в шинели он не всю жизнь, а лишь последние месяцы».

«Допустим, меня ты уговорил. По старой дружбе. С Твириным-то справишься?»

«Справимся, — уверенно улыбнулся Скопцов. — Спасибо, Коля!»

Коленвал был совершенно убеждён, что «спасибо» это ещё ему аукнется, но Твирин с первого же дня его приятно удивил. Приходил вовремя, ни на что не жаловался, вопросы если и задавал, то по существу. Порядок в документах соблюдал, писал на редкость разборчиво, графики строить умел сам, обучать не пришлось. Пару раз даже находил за Коленвалом ошибки в расчётах — не серьёзные, а те, что у всех порой проскакивают. Коленвал спросил как-то, откуда у него такие таланты и на кой при талантах сдалась ему Академия, а потом казармы, но Твирин любопытство воспринял нервически.

Пил, правда, сильно, что было по нему весьма заметно, но если не на службе, то Коленвала это и не касалось. Зато его касалось, что курил Твирин несносные солдатские папиросы, от которых запросто можно без обоняния остаться, но эту проблему он решил быстро: велел Сюзанне закупить собственных папирос в два раза больше и каждое утро клал Твирину пачку на стол. В свободное время пусть плюёт на себя сколько угодно, а в присутствии Коленвала — нечего.

В присутствии Коленвала, как выясняется, действительность вообще гораздо краше, чем в его отсутствие. Сюзанна, Марианна и Анна, например, не позволяют себе романчики почитывать вместо работы, если работу контролирует Коленвал. Отпустишь поводья — и всё, как будто другие люди!

— Николий Вратович, — несмело постучалась Анна.

— Я же просил не беспокоить! — рявкнул Коленвал, втайне почти что наслаждаясь этой её несмелостью. Поделом.

Увольнять троицу своих обворожительных секретарей он, конечно, не станет, но подержит пока в строгости.

— Прелестница, il vous tyrannise! — раздалось из-за двери. — Давайте я сам рискну. Именем градоуправца Свободного Петерберга, Коля, открывай!

Коленвал, расслышав «прелестницу», помрачнел.

— Открыто, незачем голосить, как щипаный петух. Заходи.

Помрачнел и не преминул обратиться к исполняющему обязанности градоуправца на «ты» и «щипаным петухом», раз уж тот не стесняется любезничать с Коленваловыми секретарями.

— Je crois que ты ничего не смыслишь в петухах, — прозвякал шпорами Гныщевич; увы, выпад его не задел вовсе. — Ты же не видел петушиных боёв? Наверняка не видел, ты солидный человек из солидной семьи. Куда тебе оценивать кондиции петухов!

За Гныщевичем в кабинет тенью скользнул Плеть. Коленвала всегда забавляло, что не удавшийся ни ростом, ни комплекцией Гныщевич производит столько шума, а великан Плеть умеет становиться поистине тихим и неприметным.

В приёмной нарочито заливисто смеялась Марианна. Оробевшая Сюзанна заглянула уточнить, не нужно ли чего, но Гныщевич распорядился не мешать и, явно намекая на смех Марианны, отдельно попросил не расхолаживать его охрану. Над охраной этой Коленвал мысленно подтрунивал (не злиться же ему из-за Марианны): граф в чине градоуправца ходил при четвёрке солдат, а Гныщевич, став на днях исполняющим обязанности, потребовал себе дюжину! Так и вышагивает по городу, устраивая толчею на любой улице, куда свернёт.

— А ты ещё и пьянствуешь на службе! — брезгливо покосился Гныщевич на коньячный бокал. — У себя на заводе я бы тебя за это…

— Тяжёлый день, — огрызнулся Коленвал. — Я не указываю тебе, как вести себя там, где ты начальник, а ты не указывай мне.

— Я теперь везде начальник, — Гныщевич засверкал улыбкой, — sous le soleil.

— Ну уж прямо.

— Экий ты зануда, Коля! Нет бы порадоваться, что к тебе такая важная персона своими ногами дошла.

— Порадуюсь я, когда пойму, на кой она пожаловала, а пока обожду.

Плеть встал столбом у двери, будто он Гныщевичу не друг закадычный, а тоже охрана. Коленвал кивнул ему на софу, но вотще.

— Организуй мне поскорее людей для барона Репчинцева. Не на строительство, а на транспортировку паровых котлов из Катыжи. Турбины у него голландские, а котлы par principe катыжские. Найдутся у тебя желающие до Катыжи за сотню грифончиков прокатиться?

На стол перед Коленвалом легла бумага с запросом. Блуждая взглядом по строчкам, он всё не мог избавиться от чувства, что что-то тут не так. Сроки, количество, жалование…

— Думаю, найдутся. Хотя таких вакансий у нас ещё не было, за пределы города раньше одних солдат и отправляли… Погоди, а чего ж в Катыжь не солдат?

— А солдат мы не будем отвлекать от их новых jouets! — хмыкнул Гныщевич не менее брезгливо, чем на бокал коньяка минуту назад.

Брезгливости Коленвал не понял: наоборот, удачное же решение! Казармы всё ещё ломились от пленных, а потому кто-то придумал в честь открытия Петерберга окончательно распрощаться с прежними устоями и отправить солдат из города. Сколько-то, конечно, осталось — стеречь пленных, патрулировать улицы, но большую часть увели возводить некие укрепления неведомо где, едва ли не у финско-голландской границы. Или не укрепления (Коленвал не вникал), а такие же казармы, но вдали от города, чтобы всласть проводить себе учения да артиллерию испытывать.

После того, что лихие молодчики из Охраны Петерберга учинили по поводу листовки на двери, Коленвал их крепко невзлюбил, но и раньше армия, расквартированная вокруг города, казалась ему чем-то вроде петербержского врождённого уродства. И неудобства сплошные, и не избавишься, даже если усилия приложишь.

Впрочем, усилий революции, получается, вполне хватило для излечения. Вот и прекрасно.

— Слушай, а что это ты так носишься с этим Репчинцевым? Уж запрос-то с курьером можно было послать.

— Ратую за прогресс, Коля. Сплю и вижу центральную электрическую станцию. К тому же, — усмехнулся себе под нос Гныщевич, — у меня тебе подарок, не терпелось вручить. Постановление градоуправца Свободного Петерберга о расширении полномочий биржи! Будешь теперь весь Петерберг учить жизни. Я имею в виду, по вопросу организации трудового процесса: санитарные нормы, нормы безопасности, максимальная длительность рабочего дня, минимальная оплата… Ну и следить, чтобы никто не нарушал.

— Это ты своевременно — у меня как раз вышла сомнительная история со скотобойней на Пинеге… Но нельзя расширить полномочия, не расширяя штат, не реформируя…

— Так расширяй и реформируй! Денег дам, — Гныщевич широким жестом извлёк своё постановление, а потом ухватил из стопки на столе чистый лист. — Посчитаешь, сколько тебе нужно, — и сразу получишь. Nous paierons séance tenante! — хлопнул он по листу факсимильным штампом.

А факсимиле-то было графское.

— Не обидно щедроты чужой подписью заверять? — не удержался Коленвал.

— Какая есть, той и заверяю. Где твоя благодарность?

— Какая тут благодарность, если ты меня в открытую покупаешь? По-твоему, я не вижу, откуда вдруг интерес к расширению моих полномочий? Санитарные нормы, нормы безопасности — хочешь, чтобы я неугодные тебе предприятия душил?

Гныщевич резко поднялся с кресла. Что-то он сегодня для себя слишком быстро стервенеет, обыкновенно ничем же не проймёшь. Тоже день не задался?

— J’en ai ma dose! Думай, Коля, раз ты такой умный. Думай-думай, пиши в Управление письма. А чужую подпись на листе я тебе оставлю, потому что я-то как раз уже обо всём подумал.

— Ты перепутал, выход с другой стороны.

— А мне выход пока без надобности. Здесь ты Твирина неволишь? — взялся Гныщевич за ручку внутренней двери.

Коленвал так удивился, что сначала погрешил на свою глухоту и не успел воспротивиться наглому вторжению в кабинет, куда путь был заказан даже Сюзанне, Марианне и Анне. С другой стороны, Гныщевич исполняет обязанности градоуправца — не от него же петербержские амбиции таить!

— Господин Плеть, вы бы присели, — предложил Коленвал. — Коньяк, опять же, неплохой. Вы-то от спиртного, насколько я помню, не бегаете?

— Спасибо. Не бегаю, но всё же откажус’.

— Как скажете. Ваши солдаты из сопровождения мне дам не перепугают?

— Нет. В личную охрану градоуправца недисциплинированных не берут.

Коленвал ощутил некоторую неловкость. Плеть отвечал ему обыденно и приветливо, но отчего-то казалось, что постучись сейчас кто-нибудь из секретарей или пожелай Коленвал сам выйти в приёмную, он так же приветливо попросит пока потерпеть.

Казалось, что господин исполняющий обязанности градоуправца явился сюда не ради паровых котлов барона Репчинцева и даже не ради расширения полномочий биржи, а ради Твирина. И знать о том не полагается никому, включая его собственную охрану.

Коленвал терпеть не мог все эти интриги и тайны. К тому же работы у него по-прежнему оставалось немало. С учётом расширения полномочий — и побольше прежнего.

— С вашего позволения, я всё-таки займусь делами, — извинился Коленвал и погрузился в бумаги.

Он успел уже прикинуть расходы на жалование новым сотрудникам, наметить последовательность выработки тех самых норм и минимумов, составить список поручений для Анны и Сюзанны (строптивой Марианне предстоит разговор с глазу на глаз с начальником) и перейти к пинежским скотобойням, когда Гныщевич с грохотом распахнул дверь.

— L’enfant terrible! Был и остаётся.

По всей видимости, день у Гныщевича и впрямь не задался.

Глава 85. Меня зовут Гныщевич

Вот уж который день Гныщевич задавался вопросом: ну что не так с электрической станцией барона Репчинцева? Нет, он понимал этих… Вернеров? Вайнеров? Винтеров? — в общем, нотариусов, имевших в старом здании коммерческий интерес. Но рядовым-то жителям Конторского она чем не угодила и на кой они разбили возле Управления нечто наподобие лесного лагеря?

Центральная электрическая станция являлась Гныщевичу во сне. Она гудела, пыхала паром и пахла прогрессом. Она возвещала электрификацию всех улиц, всех домов, всего производства и вычищала из города чёрный неуклюжий уголь. Эй, белоручки конторские, как насчёт порадоваться такому circonstance heureuse?

Сирконстанс был и впрямь весьма удачный, и Гныщевич сперва не мог взять в толк, что его в этом деле грызёт.

— Ты многого просишь, мал’чик мой, — Цой Ночка поправил на руке повязку с самым солидным видом.

— Много прошу? А если подумать? Я даю вам положение и власть.

Лицо Цоя Ночки съехало на сторону в гримасе сомнения.

— У общины ест’ вся власт’ и всё положение, что ей нужно. Ты же знаешь, что мы не хотим бол’ше, чем причитается.

— Я знаю, что тебе по нраву не той быть шишкой, об которую руки марать вздумают, — скривился уже Гныщевич. — Ничего, втянешься.

— Это недёшево будет стоит’, — выдал Цой Ночка своё, comme on dit, коронное после взвешенной паузы. Гныщевич позволил себе на секунду спрятать лицо в ладонях.

— Quelle absurdité, — пробурчал он. — В нормальном мире это ты бы мне приплачивал. Ну и чего хочешь?

Цой Ночка снова замялся.

— Прекрати комедию! Ты всегда заранее знаешь, что собираешься клянчить.

— Равнинные брат’я.

— Равнинные братья?

— Они победили в своей войне, и тепер’… Тепер’ стало ясно, что не все умеют жит’ мирно. Не все знают, что такое не сражат’ся. Тех, кто не знает, нужно переправит’ в Латинскую Америку.

— Переправляй.

— Но вед’ и ты победил в своей войне, — хитро улыбнулся Цой Ночка. — Пристало ли победителю помогат’ своим брат’ям тайно?

Ах вот оно что. Гныщевич откинулся и медленно обвёл глазами кабинет. На столе градоуправца Свободного Петерберга любимое пресс-папье смотрелось куда уместней, чем в казарменной каморке. Тяжёлая факсимильная печать отсвечивала бронзовой рукоятью, а уж книги! Книги нужны были pour décoration — вряд ли многие в Управлении умели читать по-имперски; но каждое утро в кабинет приходила тихая горничная и стирала с кожаных корешков пыль.

Всё вместе это подразумевало ответственность.

— Ты меня на крутость не бери, — отрезал Гныщевич. — Пристало ли! Пристало дерьмо к ботинку, а я руководствуюсь принципами эффективности и здравого смысла.

— Это и ест’ здравый смысл, — подал вдруг голос Плеть. В последние дни он всё больше молчал и стоял за плечом громадной тенью. Вот и сейчас: у окна, незаметно, как если бы он тут случайный человек или предмет декора.

Это тоже грызло. Плеть никогда не был болтуном, но именно поэтому у него имелись… тона молчания. И нынешний Гныщевичу не нравился.

— Поясни.

— Цой Ночка сказал: речь о тех, кто не умеет жит’ мирно. Если не отправит’ их в Латинскую Америку как можно скорее, они отыщут себе другое поле брани. В Латинской Америке — своя война, война с европейскими захватчиками. Это то, к чему они привыкли. А здес’? Тол’ко мирные росские городки, что рядом с Равниной. Брат’я не умеют нападат’, но они не умеют и жит’ в мире. Поэтому они нападут, и станут теми, с кем боролис’, и возненавидят себя.

Гныщевич громко фыркнул.

— Как трогательно ты переживаешь за души равнинных брат’ев, а не за росские городки! Ладно, допустим, их нужно переправить и как можно скорее. Почему я должен делать это публично? И не надо, — поднял он ладонь в лицо Цою Ночке, — не надо мне говорить, что они, мол, хотят почувствовать вкус победы. Это недостаточно веский аргумент.

— Но вед’ ты, мал’чик мой, градоуправец. Ты можешь.

Печать с подписью графа Набедренных так и прыгнула в глаза.

— Oui, c'est ça. Объясни, почему я должен этого хотеть.

— Потому что их много и у них артиллерийские орудия. Всё это не спрячешь. И потому что действоват’ в открытую было бы достойно.

Гныщевич вздохнул. Гнать через Петерберг, пусть бы и четырежды свободный, сомнительного происхождения орудия, которые в ту сторону, небось, тащили по одному и лесами? Грузить их на корабли пребывающего не в себе графа и переправлять через полсвета? C’est un mauvaise idée. Но петербержцы уже в некотором смысле привыкли к таврам, а орудия наверняка проволокут за раз. И потом, не зря же город назвали свободным? Могут через свободный город проехать свободные жители Росской Конфедерации или как?

— Хорошо, — решился Гныщевич. — Но взамен я жду от общины идеального послушания. Тавры больше не дружина, тавры теперь настоящая force de police. Уяснил? Никакой больше добровольной помощи, это настоящая ответственность. Круглосуточный патруль улиц, серьёзная работа.

— Солдаты не обрадуются, — вытянул Цой Ночка губы трубочкой.

— А солдат не будет. Я им запретил находиться в городе.

Глаза Цоя Ночки вылезли на лоб — даже тот, что кривой.

— Как?

— Так. Генералы, оказывается, градоуправцу не подчиняются, а без Временного Расстрельного Комитета солдаты снова отвечают генералам. Выходит, глава города не контролирует вооружённые силы, должные тут у нас поддерживать порядок. Хорошенькая затея, а? И если глава города, — распалился Гныщевич, — задумает их куда-нибудь отрядить — ну, скажем, помочь с перевозом из Катыжи паровых котлов, — солдаты, оказывается, могут этому самому главе заявить, что он-де ими не командует, у них другие дела имеются! И какие дела? Полигонишки какие-то строить! Ну а раз уж им армейские интересы дороже городских, то и нечего таким эгоистам в городе делать. Rien!

— Но вед’ эти полигоны, наверное, важны? — осторожно предположил Цой Ночка.

— Я решаю, что важно, а что неважно, — огрызнулся Гныщевич. — Полигоны эти — для учений и подготовки новых солдат. Новые солдаты нужны. Как и паровые котлы. Хотят распоряжаться — пусть катятся на полигоны, а городской полицией отныне станут тавры. И вообще — охранять город не солдатское дело.

— «Полицией», — усмехнулся Цой Ночка, — любишь ты, мал’чик мой, словцо откопат’. Но солдаты Охраны Петерберга остаются гражданами Петерберга.

— Без шинелей и ружей — хоть сорок раз. А в качестве солдат — ни шагу за казармы. Только не как раньше, а внутрь.

Потренировав ещё немного мускулатуру губ, Цой Ночка наконец-то смирился со своей участью. Смирился! С тем, что ему предлагают один из важнейших постов в городе!

— Ты всю жизнь мне плешь проедал, что я должен-де с тобой расплатиться! — не удержавшись, гаркнул Гныщевич ему в спину. — Чем это не расплата?

— Лучшая расплата, мал’чик мой, — твои собственные успехи, — смиренно заметил Цой Ночка, и Гныщевич вдруг понял, что не понял, ирония ли это.

И если не ирония, то как к таким речам отнестись. Столько лет пил кровь, а теперь вдруг выясняется, что это была не последняя капля умирающему, а коктейль от жары? Совсем сдурел старикан. Нет, Цой Ночка не таков. Цой Ночка за сентиментальностью своего не упустит.

Дверь за кровопийцей ещё не успела закрыться, как в неё скользнул господин Туралеев, всем своим видом выражая предельную услужливость. От господина Туралеева с Гныщевичем случалось нечто наподобие того, что он испытывал на младшем курсе, когда кто-нибудь косо смотрел на Плеть. Волосы на груди вставали дыбом. Потому что господин Туралеев почитал себя ловкачом, но Гныщевич-то слышал смешки у себя за спиной.

И покуда жизнь не подкидывала возможности преподнести ловкачу урок, с этим оставалось только смириться, так что Гныщевич нацепил медовую гримасу.

— Что у нас сегодня, Анжей Войцехович?

— Ваша корреспонденция, — столь же медово протянул Туралеев пачку конвертов. — После обеда — повторные слушания по охранным мерам в Порту, в прошлый раз мы не пришли к консенсусу, потом…

— Слушания можно отменить, я cette question решил, — перебил Гныщевич, потянулся сначала к перу, вспомнил, скривился и ухватил факсимильную печать, коей и припечатал заготовленную бумагу. — С сегодняшнего дня в городскую полицию производится таврская дружина. Думаю, уж по портовым-то вопросам я сумею найти с ними понимание и без слушаний.

Он с удовлетворением отметил, что Туралеев застыл.

— Вот как, — документ свежо хрустнул в туралеевских пальцах. — Ряды этой, как вы выражаетесь, полиции открыты?

— В смысле? — не понял Гныщевич. Туралеев издал еле слышный вздох разочарования.

— Вы изволили учредить новую институцию. А это значит, что кто-нибудь захочет вступить в её ряды. Верно ли я понимаю, что это невозможно, а набор производится по национальному признаку?

— Вот когда придут желающие, тогда и обсудим, — быстро ответил Гныщевич. — Что у меня в первой половине дня? Просители?

— Первая половина дня свободна. Можете разобрать корреспонденцию.

— Я сам решу, что мне можно. Как это «свободна»? Никто не желает увидеть градоуправца?

— Желающие есть, но… мы с господином Приблевым пригласили всех значимых просителей к себе. — Улыбка Туралеева в который раз взяла новые высоты неискренности. — В конце концов, у вас много бумажных дел, да и вряд ли вам так уж интересны все эти мистеры флокхарты, мсье жюмьены и так далее. Я, конечно, могу всё переиграть…

— Не стоит, — оборвал его Гныщевич, — вы свободны.

Ему потребовалось отвернуться к окну и даже прижаться к холодному стеклу лбом, чтобы выпустить пар. Шляпа мягко скатилась на ковёр. Господин Туралеев simplement и со смехом демонстрировал, что градоуправец — это такая девица в танце, и задача любого порядочного человека — ей вертеть. Особенно паршиво было то, что ему это удавалось.

Гныщевич никогда не боялся интриг и сплетен. Интриги и сплетни — это очень просто: главное — не забывать, чего именно ты хочешь, не позволять сбить себя с курса. Не позволять кому бы то ни было навязать тебе свою волю.

Но перед Управлением торчали не только конторские дурни с лагерем. Там бесконечно вились девицы без танцев, умолявшие черкнуть им пару строк в альбом, а то и на платке, а то и просто на руке — не боялись же острого пера! В первый же день к исполняющему обязанности градоуправца господину Гныщевичу пришёл на поклон сам Пржеславский. Союз Промышленников предпочитал отделываться перепиской. И ещё много — beaucoup de monde! — много людей, много здравых предложений. До исполнения обязанностей градоуправца Гныщевич и не знал, сколько в Петерберге любопытных начинаний, разработок, задумок. Всем им хотелось помочь.

И ему было тесно. Он готов был сжать зубы и стерпеть необходимость подписываться чужим именем. Но стараниями господина Туралеева неповоротливое Управление замедляло все процессы, а Охрана Петерберга… На Охрану Петерберга у Гныщевича имелись куда более серьёзные виды, ан не вышло.

Да, они отказались вдруг ехать за котлами, когда Гныщевич по привычке думал ссудить барону Репчинцеву солдатский конвой, но обидно было не это — обидно было то, как легко им удалось стряхнуть в сторону власть, авторитет и вообще всё, что должна была théoriquement давать факсимильная печать с именем графа. Кучку авантюристов под названием Временный Расстрельный Комитет они слушали, плюнув на чины и клятвы, а законный градоуправец им никто? Всё потому, что по новому порядку выходило так: градоуправец занимается делами города, а генералы — делами армейскими. А когда те пересекаются, выходит, что слово градоуправца ничего не весит.

Но Гныщевич не любил, когда у него ни с того ни с сего отнимают ресурсы, и уж точно не собирался сдавать те без боя. Охрана Петерберга вкусила самостоятельности? Раз так, решил Гныщевич, мы создадим нормальную гражданскую force de police, отвечающую градоуправцу. Негоже шибко самостоятельных пускать в патрули, когда командование всё время проводит на строительстве своих бессмысленных полигонов. Патрули Охраны Петерберга — пережиток прошлого, свободному городу к лицу свободная полиция. Куда по свободному же выбору вступят солдаты. Генералы ведь в любом случае намереваются обучать новых людей? Вот пусть и обучают. Гныщевич готов был предложить перебежчикам хорошее жалование, разобрался, где их поселить вместо казарм и чем ещё задобрить. До победы оставалась сущая мелочь: воодушевить. Увести у генералов не одних лишь жадных до денег и комфорта, но и толковых, сердцем болеющих за Петерберг. А сердцами солдат, как известно, умел владеть Твирин.

Всё в этой задумке ладилось, кроме одного.

Ничьими сердцами Твирин больше владеть не умел. И вообще ничего не умел. Он сидел в подсобной комнатушке у Коленвала и перерисовывал какие-то таблицы, склонив над ними испитое лицо. Это зрелище само по себе было таким жалким, что Гныщевича брала злость.

Когда он, ворвавшись на биржу, изложил свою затею, Твирин даже взгляд не поднял. Только грустно покачал головой.

«Ничего не выйдет».

«Почему не выйдет? — не сообразил Гныщевич. — От тебя многого не нужно. Ты по поводу своего косого выстрела грызёшься? Брось, все уже забыли. Солдаты тебя послушают. А ты будешь главой моей полиции, un chef de police! Это же лучше, чем сидеть в этом… чулане!»

«Мне не дадут. Не позволят».

«Да кто тебе помешает, шельмочки зелёные? Ты совсем чокнулся, побратавшись с бутылкой, mon garçon».

Твирин наконец-то оторвался от таблиц и долго смотрел куда-то сквозь Гныщевича. Потом его губы дёрнулись.

«Ты не понимаешь. Даже удивительно, что ты не понимаешь, это же так просто. Они уже всё решили — и за тебя, и за меня. Меня почистили, отряхнули от пыли, кое-как смазали и поставили… действительно, в чулан. До лучших времён, — он деланно, точно против воли усмехнулся. — А ты… Ты пока что можешь играть в градоуправца. Но это закончится, как только твои действия перестанут вписываться в их планы. Я не знаю наверняка, но думаю, что раскол Охраны Петерберга на армию и полицию как раз не впишется. По плану солдаты должны строить укрепления на границах…»

«Ты бредишь», — с тоской признал Гныщевич. Твирин не отвечал, поглаживая пальцами гвоздь, зачем-то лежавший у него среди письменных принадлежностей. Это mouvement nerveux раздражало.

Но ведь нельзя же тронуться умом так быстро — по крайней мере, если ты не граф? Да, Твирин всегда был странный парень, однако не до откровенного ведь бреда.

Всё проклятая пьянка. И ведь столько у них перед глазами примеров.

«Я бы хотел тебе помочь, — вдоволь помучив паузой, всё же разомкнул уста Твирин. — И не буду врать, что солдаты бы меня не послушали. Наверное… Быть может, я и сумел бы».

«Но?..»

«Но не стану».

Autrement dit, Твирин тронулся — а вернее, лихо, за пару недель умудрился допиться. Увести солдат в полицию не получилось, но и оставить этого дела Гныщевич не желал. Пришлось удовлетвориться таврами.

— Вторая Охрана, — сказал Плеть, и Гныщевич сообразил, что всё ещё спускает пар лбом к стеклу; эдак на себя никакого пара не останется. — И ты, и Цой Ночка, и господин Туралеев забыли упомянут’ Вторую Охрану.

— Я не знаю, где она, — отмахнулся Гныщевич. — Либо разбежалась, либо уехала с этими… кружком отличников.

— Именно, — Плеть медленно кивнул. — Я проверил, вся канцелярия по ним была у Мал’вина. Тепер’ мы не знаем даже, кто во Второй Охране состоял. Не знаем, сколько их тут осталос’…

— Да хоть все! Полицией их не сделаешь, у них ни навыков, ни дисциплины. Какое они вообще имеют значение?

— Никакого, — ответил Плеть тоном человека, полагающего ровно обратное.

— Вот именно.

В ворохе просьб, увещеваний и приветов неведомо откуда повылезших студенческих друзей примечательными были всего два письма. Первое, за авторством Хикеракли, почему-то обращалось к Гныщевичу не по чину, а лично. «Не знаю, на чьё имя писать, так что передай кому надо», — взывал он, а потом многословно извещал о том, что сыскал наконец в бескрайней Вилонской степи подходящее место для тюрьмы.

Местные — ты ведь соображаешь, да, что тут есть местные? — называют его дурным, ибо под ногами оно разверзает всяческие хляби и прочие проклятия древних. Кличут «Колошма». А раз им оно дурное, то нам — самое что ни на есть, сужу я! Драмин утверждает, что построиться тут легче, чем кажется, а грифончиками нас снабдили — мы уж заказали в Куе материалы, кой-чего привезли и начали, как говорится, закладывать фундамент. Скромно, своими ручками, но споро. Так что везите резервных пленных, уже можно.

Низ листа был оторван, а подпись прибавлена сбоку. Видимо, мало у них там, в дурном месте, бумаги. А вот с адресатом Хикеракли очень метко угадал, по-хикераклиевски. Гныщевичу даже подумалось, что он малость скучает.

Второе письмо было куда короче и менее цветисто, зато и интереснее по сути. «Господа генералы Охраны Петерберга, а именно Н. К. Йорб, П. В. Каменнопольский, Р. В. Скворцов и Б. Б. Стошев, желают незамедлительно встретиться с господином исполняющим обязанности градоуправца Свободного Петерберга С. Г. Гныщевичем и сообщают, что оный может явиться без уведомлений и предварительных договорённостей. Господа генералы имеют честь ожидать его в Северной части казарм Охраны Петерберга, в личном кабинете генерала Б. Б. Стошева».

— Ишь какие, — хмыкнул господин С. Г. Гныщевич, подхватывая с полу шляпу, — говорить им припекло, аж с полигонищ своих в кабинет прикатили. Посмотрим, что у них имеется предложить в извинение. Про тавров-то они пока не слышали…

Зато Туралеев слышал и успел подсуетиться. Когда Гныщевич, решив не тянуть коня за хвост, покинул Управление, ставшая уже привычной и родной дюжина солдат его не поджидала. Quel dommage! Перед глазами сразу ясно нарисовалось, как в ответ на приказ выделить тавров Цой Ночка разочарованно трясёт головой и сетует: как же так, мол, мал’чик мой, разве я плохо учил тебя драт’ся? Зачем же тебе охрана?

Большому человеку охрана не для защиты изнеженного брюшка нужна, а в знак уважения. Плюс приятно командовать солдатами. Но в то же время воображаемый Цой Ночка прав: не нужна Гныщевичу охрана. Уж что-что, а постоять за себя он может.

Правда, стоять приходилось не против злоумышленников, а против добрых людей avec des intentions honorables. Гныщевич кое-как отмахался от кучки девиц, кинувшихся к нему, стоило показать нос из Управления, однако один тип прилип крепко.

— Господин Гныщевич, буквально два слова, мне для жены, — частил он. — Господин Гныщевич, как вас зовут? — столкнувшись с недоумённым взглядом, тип смешался; это выглядело забавно, ибо сбавлять шаг Гныщевич не намеревался. — Она… Вы ей нравитесь. Она хочет, — он сердито потупился, — хочет назвать в вашу честь сына. Но мы как-то… не сумели выяснить ваше имя, откуда мой глупый вопрос. Вы всегда «господин Гныщевич» или «господин исполняющий обязанности»…

— Меня зовут Гныщевич, — хмыкнул Гныщевич.

— Ну, знаете, это как-то… всё-таки фамилия. Нам бы имя.

Тип был недёшево, хоть и бледно одет. А ведь тоже из Конторского небось.

— Назовите Сашей, — брякнул Гныщевич и сам себе удивился. — Хорошее имя.

Дорога до Северной части не была долгой. Плеть молча шёл рядом, внимательно поглядывая по сторонам. Можно было и на «Метели» доехать, но стараниями Туралеева гныщевичевской автошке места рядом с Управлением не нашлось, а другой он не хотел. Да и полезно ноги разминать.

Генералы встретили Гныщевича знакомым кабинетом и напряжённым ожиданием. C’est curieux, чего они так ждут?

— У нас к вам деликатный разговор, — заявил генерал Каменнопольский, покончив с церемониями, — не для посторонних ушей.

Он выразительно покосился на Плеть.

— Посторонних здесь и нет, — Гныщевич поудобнее уселся в кресле, явно принесённом лично для него. Это грело душу, но собственные непосторонние ушки сами собой вставали на макушке торчком.

— Давешний инцидент с солдатами разрешился неудачно, — генерал Каменнопольский, помявшись, разумно решил всё-таки оставить Плеть в покое; тот привычно пристроился где-то за спиной. — Мы испытываем некоторую нехватку в людях, а потому не могли выделить вам никого на сторонние нужды. В конце концов, сейчас расточительно даже сторожить пленных, от этого страдает численность патрулей, которые, к сожалению, сами формировались по остаточному принципу. Но нам бы не хотелось, чтобы тот наш отказ послужил причиной конфликтов с Управлением…

— Да вы не переживайте. Ça a l'air d'aller! — Гныщевич лирически запрокинул голову. — Или, если говорить по-росски, всё в порядке. Вы, наверное, ещё не слышали, но я запретил солдатам Охраны Петерберга при исполнении входить в Петерберг дальше казарм. Думаю, это исчерпывает потенциальные конфликты.

Каменнопольский поперхнулся, и это был самый сладкий звук, что Гныщевич сегодня слышал.

— На каком основании?! — воскликнул он.

— На основании того, что я как градоуправец Петерберга решаю, кому в этот город можно, а кому нет.

— Нет, это решение не исчерпывает будущих конфликтов, — равнодушно отметил Йорб. — Надеюсь, вне исполнения вы всё же не запретите жителям Петерберга возвращаться домой.

— А солдат всегда при исполнении! — подхватил Скворцов.

— Mes condoléances, — пожал плечами Гныщевич. — Вам придётся как-то перекроить склад ума своих людей.

— Это глупость, — Стошев был по своему обыкновению прямолинеен, — глупость и чушь. Получается, что вы на бумаге отделяете казармы от остального города. Что же, здесь будут работать иные законы? А когда город расширится? И как вы намереваетесь отличать исполнение от неисполнения? Это необдуманное и нелепое…

— Это решение, — поспешно перебил его Каменнопольский, — призванное исправить частную проблему, но не общую. А общая состоит в том, что мы с вами, Себастьян Гаврилович, оказались в крайне неловком юридически…

— Меня зовут Гныщевич, — процедил Гныщевич.

— Да-да, простите. Мы с вами оказались в неловком положении. Юридически Охрана Петерберга больше не подчиняется… выходит, что никому. Во всяком случае, не градоуправцу.

— Так ведь и интересы ваши теперь лежат за пределами города, — Гныщевич прищурился. — Вы больше не Охрана Петерберга. Хотите я вас переименую?

— А вы не можете, — Скворцов оглушительно хлопнул по столу ладонью. — Понимаете? Градоуправец не имеет права принимать решения относительно Охраны Петерберга.

— Тогда я дам себе это право.

— Не выйдет, — яростно замотал Скворцов головой. — Вы только исполняете обязанности. Исполняете, а не сочиняете. Исполняющий обязанности градоуправца может принимать любые законы, кроме тех, что определяют сами обязанности градоуправца.

Факсимильная печать вдруг так потяжелела, что чуть не порвала карман. Гныщевича окатило волной, как если бы ему плеснули в лицо горячей воды.

— Поверьте, господа, — проговорил он сквозь зубы, сжатые так плотно, что даже удивительно, как туда слова-то влезли, — каждая минута вашего остроумия будет стоить вам полномочий. Сердечно советую хорошенько взвешивать свои суждения.

Генералы переглянулись. А ведь было время, когда этот кабинет казался une apogée du succès, а Временный Расстрельный Комитет одурял радостью. До того — Союз Промышленников. До того — метелинский завод. До того — поступление в Академию. И община, подобравшая его, голодного и злого, с улицы.

Когда-то вершиной успеха была шляпа. Гныщевич купил её, впервые заработав собственные деньги на боях. Он знал, что тратиться не стоит, что нужно придержать хоть грифончика за душой. Шляпа была ему велика, а из лавки его сперва вышвырнули. Но перья торчали в окне, на голове деревянного болванчика, и обещали.

Обещали, что жизнь станет лучше. Что всё возможно. Что достаточно лишь хорошенько постараться, и ты получишь хлеб, кров, семью, Академию, метелинский завод, Союз Промышленников, кабинет в казармах и власть над городом. Поэтому Гныщевич вытряхнул из кармана всё до последней монетки.

И шляпа не обманула. Теперь на Гныщевиче был костюм от лучшего петербержского портного, золочёные шпоры и карманные часы с бриллиантами, но он никогда не бросал тех, кто не бросил его, и из года в год лишь переставлял на шляпе перья.

Она не обманула. У него было всё.

Всё, кроме права заверить слова собственным именем.

— Вы нас неверно поняли, — по-прежнему спокойно, без намёка на малейшую émotion изрёк Йорб. — Нам тоже не по нраву ситуация, в которую нас поставили. Вероятно, у вас сложилось впечатление, будто мы бросили Петерберг ради новых горизонтов, но это решение приняли за нас.

— Кто? — взмахнул Гныщевич руками и добавил себе под нос: — Снова зелёные шельмочки?

— Они называют себя Бюро Патентов, — Каменнопольский недовольно воздел глаза. — Неужто вы пропустили?

— А, кружок отличников. И что?

И то, сообразил-таки Гныщевич, что Твирин не бредил. Кто отыскал его после памятного fiasco? Наверняка друг детства Мальвин. Кто подсунул его Коленвалу? Наверняка друг Коленвалова детства Скопцов. С отличниками все хотят дружить.

А отличники всеми хотят вертеть.

Танцоры, леший их.

— Должностные инструкции градоуправца нарочно написали так, чтобы мы с вами мешали друг другу, — Стошев схватился за какие-то бумажки, скользнул по ним глазами и бросил. — Охрана Петерберга представлена как самостоятельная… организация, но это невозможное определение! Наше жалование по-прежнему платится из городской казны, и выделять его должен градоуправец. Если вы захотите отказать нам в средствах, мы ничего не сможем сделать! Но и отказать нам вы на самом деле не можете, потому что в инструкциях градоуправца значится, что он обязан удовлетворять прошения, составленные по ряду официальных форм… Эти инструкции и наш Устав противоречат друг другу, понимаете?

— Не понимаю, — не стал выкручиваться Гныщевич. — И кто тогда всем этим управляет?

Йорб туманно хмыкнул в усы.

— Тот, кто сочиняет официальные формы.

— Это всё — одна большая ловушка, — поддержал его Скворцов, — ловушка, слишком сложная и для нас, солдафонов, и для вас, уж простите.

— К ней, кстати, приложил руку ваш сынок.

Чувства Скворцова явно смешались.

— Я горжусь его талантом, но… вернётся — выпорю, — хохотнул он.

Спина Гныщевича уловила, как Плеть сменил позу. Не верит? И справедливо не верит. Генералы обнаружили, что инструкции полны дыр, и решили поступить честно? Стошев бы наверняка так и сделал; может, Йорб тоже — пёс его разберёт. Но Скворцов для такого слишком глуп, а Каменнопольский захотел бы вывернуть дыры лицом к себе.

Значит, хотят кусок пожирнее. Но они его заслуживают.

Миром не могут править те, кто сочиняет официальные формы. Если ты сумел вывести их на чистую воду, то вполне имеешь право на свою долю пирога. Даже с кремом.

— И что вы предлагаете?

— Произвести вас в полные градоуправцы, — Йорб изобразил приветливость. — С обязанностями вы справляетесь. Держать вас в унизительном статусе того, кто их лишь исполняет, нет причин.

— И тогда я смогу переписать инструкции по своему усмотрению, верно? Верно, — ответил Гныщевич сам себе, расплываясь в улыбке. — А вы попросите меня внести туда… что? Сколько стоит vôtre générosité?

— Командование Охраны Петерберга станет советником градоуправца и по гражданским вопросам, — загнул палец Стошев. — Мы берём на себя охрану правопорядка. Мы имеем право вето на решения, затрагивающие солдат. Их жалование удваивается, а после службы им выделяется почётная пенсия. — Он глубоко вдохнул. — И главное. Нынешнее законодательство Петерберга отрицает Пакт о неагрессии, однако не предлагает взамен регулировать владение оружием как-то иначе. Иными словами, с револьвером может ходить любой. Вы запретите это и оставите оружие только солдатам.

Гныщевич присвистнул.

— Даже и не мечтайте о том, что я отберу ножи у тавров.

— Нож не оружие! — снова гоготнул Скворцов. — Ну то есть мы о стрелковом, конечно. Вы ведь согласитесь, что так в любом случае безопаснее?

— Допустим. А я взамен становлюсь полновесным градоуправцем, и вместе мы сбрасываем l'hégémonie des bureaucrates, так? И как же вы собираетесь лишить меня приставки об исполнении обязанностей?

— Что бы вы о себе ни думали, — замогильно проговорил Йорб, — главной силой всегда остаётся армия. Мы просто надавим на Управление.

И господину Туралееву придётся, выделанно улыбаясь, соглашаться. Пожалуй, Гныщевич подарит ему на память тяжёлую факсимильную печать, сделавшуюся вдруг очень лёгкой.

— Ну а я? Откуда у вас взялась убеждённость, что я, получив полномочия, не передумаю слушаться ваших советов?

— Я ведь уже сказал, — неожиданно ироническим тоном напомнил Йорб, — что бы вы о себе ни думали, главной силой всегда остаётся армия. За всё то, что Охрана Петерберга сделала для революции, она заслуживает лучшей награды, чем строительство укреплений за околицей. — Он по-граждански протянул Гныщевичу руку. — Думаю, вы предпочтёте не забыть общий язык, на котором мы с вами говорим.

Глава 86. Велико отечество

«Главное — поскорее освоить язык, на котором они говорят, остальное приложится. И я сейчас отнюдь не о „парчовых мешках“ и прочем местном колорите, а тривиально о некоторых неуклюжестях в речи. Я вполне позволял себе щеголять умными словечками, но я-то изображал иностранца. Первое время придётся одёргивать себя: а где бы это я, пошедший в лакеи, мог выучиться так складно чирикать?»

Мальвин на это сокрушённо мотал головой, не в силах представить, как он управится с лакейством. Тогда затея Золотца виделась безумной.

Хэр Ройш солидарно с Мальвиным морщился, а Скопцов вдруг принимался возражать по частностям:

«Будто прислуга обязательно… чирикает, как вы выражаетесь, нескладно!»

«Разумеется, нет. Предрассудки, кругом предрассудки! Однако же у всякого сообщества наблюдаются характерные особенности, которые нельзя не учитывать. Вы знаете, к примеру, что столичный говор отличается от петербержского? Нет? Наше счастье, что к таким нюансам вообще мало кто действительно чуток. И тем не менее лучше бы вам представляться ыбержцами».

«Не слишком ли близко к Петербергу?» — хмурился Мальвин.

«А что делать? Вдруг сыщется-таки тонкое ухо, которое разберёт наше эканье?»

«Эканье?»

«Эканье-эканье! А вы вовсе никогда не замечали? — хихикал Золотце. — Они же нас дразнят „пэтэрбэржцами“».

«А что не так?» — не понимал с первого раза Скопцов.

«Во-от! Вы даже и в карикатуре не слышите. А столичные жители бы непременно посмеялись над тем, как мы обращаемся, допустим, к единственному другу господина Гныщевича. Не знай они, что у тавров фамилии из осмысленных росских слов, записали бы за нами на бумаге „Плэть“, через „э“».

Бедный Скопцов только и мог, что морщить лоб и растерянно шевелить губами, стараясь выследить у себя это самое эканье. Мальвин же улавливал его, кажется, явственней, а потому невольно втягивался в беседу, хоть главный её предмет в те дни вызывал сплошь сомнения.

«Подождите, Жорж. Плеть-то „Плэть“, а вот сам Гныщевич или, гм, Хикеракли…»

«О чём я и толкую, — папироса Золотца описывала в воздухе затейливые фигуры. — Наверняка в различиях нашего и столичного говора прослеживается какая-нибудь система. Возможно, её уже и описали в научных трудах — никогда не интересовался. Но в смысле практическом такие штудии будут для нас бесполезной тратой времени. Батюшка однажды целых полгода вложил в германские диалекты, там же всё более чем непросто, а потом оплошал, скажем так, в пикантной ситуации».

«Вот и не надо попадать в пикантные ситуации, занимаясь серьёзными делами», — вставлял свой назидательный комментарий хэр Ройш, снисходивший тогда до болтовни реже обычного.

«Мне хотелось бы с вами согласиться, но батюшкин пример не позволяет. Да и свой собственный тоже, если начистоту. Пикантные ситуации — весьма удобный инструмент для тех, кто занят серьёзными делами».

«Пока он не обернётся против тебя», — ворчал хэр Ройш.

«Это всё ваша приверженность авантюрным романам, где сюжет без пикантных ситуаций недостаточно весел», — усмехался Мальвин.

«Какие ужасные вещи вы говорите, господин Золотце! — всплёскивал руками Скопцов. — Инструмент… Вы что же, в самом деле…»

«А я вам не рассказывал?»

«Ох, избавьте меня от таких откровений! — бросало в краску Скопцова. — Не подумайте, будто я вас осуждаю, но это же… Как же… Это же аморально!»

«Зато чрезвычайно морально паковать чемоданы в Столицу, намереваясь лишить власти законных её представителей», — лукаво, совсем как покойный господин Солосье, щурился Золотце, и хохот разбирал уже всех. Даже краснеющего Скопцова, даже критичного хэра Ройша.

Что уж говорить о Мальвине.

В те дни все они были будто хмельные от страха и предвкушения.

«…Так вот, вернёмся к эканью. Попытки избавиться от него заведут куда-то не туда, только тревожиться сильнее будете. Я бы ограничился словами про Ыберг — в столичных играть даже не думайте, вы не знаете города, порядков местных, не свидетельствовали всяческим важным событиям. Это гарантированный провал».

«Это и с Ыбергом провал, — тяжко вздыхал Мальвин. — Нас рассекретят за день. Ну за три».

«Меня же не рассекретили!»

«Вы особый случай, Жорж».

«Господин префект, прекращайте причитать и берите поднос. Да-да, поднос! Особый случай, сочинили тоже… Поднос, господин префект!»

Сейчас, позволив себе передышку в средненьком столичном кабачке, Мальвин с удивлением отметил, что все до одной здешние девки управляются с подносами куда хуже его самого. Не «Петербержская ресторация», конечно, а всё равно приятно. Это ведь тоже искусство — искусство быть ловким и неброским, услужливым и тихим, расторопным и не слишком суетливым, понятливым и быстрым. Самый смех заключался в том, что Мальвину за минувшую пару недель удалось продвинуться в лакейской иерархии Патриарших палат.

Когда Золотце принёс в каморку за курантами сию ошеломительную весть, они четверо снова хохотали, будто хмельные.

«Ну что ж, — постановил непривычно легкомысленный хэр Ройш, — если вдруг мы проиграем это государство, о вашей дальнейшей судьбе, господин Мальвин, можно не беспокоиться, вам обеспечена завидная карьера. Господина Золотце укроют среди юбок горничные, а господина Скопцова — за извечную его кротость — рано или поздно пожалеет кто-нибудь из членов Четвёртого Патриархата. И, чего доброго, усыновит. Меня же попросту не найдут, и так я мирно состарюсь на вершине часовой башни».

Непривычно легкомысленный хэр Ройш скучал и со скуки действительно отчасти завидовал лакейской карьере Мальвина, горничным Золотца и череде благополучно разрешающихся неурядиц Скопцова. Сознавать это было удивительно, хоть здравый смысл и подсказывал: кто угодно взвоет, день и ночь сидя на вершине часовой башни. Да, даже хэр Ройш. То, что обыкновенно он ничуть не азартен и не стремится к авантюрам, ещё не значит, что азарт и авантюры не могут захватить его в конкретных обстоятельствах. Хэр Ройш, в конце концов, тоже живой человек.

Живой человек и наследник фамилии Ройшей, изрядно походящий лицом и сложением на многих и многих мёртвых людей, включая собственного отца, с коим имел удовольствие быть знакомым едва ли не весь Четвёртый Патриархат. А заодно походящий и на другого живого человека — германского герцога Карла Константина Ройша XVI, чьи цинические рекомендации относительно внутренних проблем Росской Конфедерации недавно вызвали знатный переполох в Патриарших палатах.

Проще говоря, в лакейском платье хэру Ройшу попадаться на глаза господам власть имущим не следовало.

Сначала Мальвин твёрдо стоял на том, что его разумнее всего будет поселить у золотцевского господина Ледьера, пока остальные примутся испытывать на практике своё искусство ношения подносов и зашторивания штор.

Хэр Ройш воспротивился.

Потом Скопцов осторожно предложил пристроить его где-нибудь поближе к Патриаршим палатам — чтобы не волочиться через пол-Столицы с каждым сообщением. Мало ли рядом злачных мест, куда достойным господам из Четвёртого Патриархата ходу нет? А безопасность, положим, найдётся кому поручить.

Хэр Ройш воспротивился вновь.

Тогда за дело вынужден был взяться Золотце. Хэр Ройш хотел проживать непременно в самих палатах, буквально под носом у достойных господ, способных его узнать и разоблачить. Далеко не во все каморки достойные господа заглядывают, но там бурлит собственная жизнь, от которой хэра Ройша тоже лучше бы уберечь — прислуга любопытней и наблюдательней своих хозяев, ещё почует неладное.

И Золотце, промучившись два дня, нашёл выход. Вспомнил о часовщике, не покидавшем Главное Присутственное, как болтали, с дюжину лет. Угнездился тот прямо за курантами, и остальная прислуга до гнезда его не добиралась: так уж повелось, что расстроить ненароком сложный механизм боялись как огня — то ли прецедент имелся, то ли сам часовщик талантливо запугал.

А башен с курантами над Главным Присутственным возвышалось целых две. В которой из них гнездо нелюдимого часовщика, доподлинно не знал никто. Золотце рассудил, что сразу две башни — роскошество даже для эксцентрической персоны, и вознамерился оную персону потеснить. Правда, во избежание дальнейших неприятностей о таком пересмотре границ необходимо было договориться, что Золотцу в одиночку не удалось. Что-то в нём часовщика отвратило — должно быть, жизнелюбие.

Зато повезло Скопцову: от лакейства он по первости страдал, ощущал себя неуклюжим и бестолковым, всерьёз опасался увольнения и проистекающих из него трудностей для всех, так что за шанс оправдаться хоть чем-нибудь он ухватился с отчаянным рвением. Оправдываться перед Мальвиным, Золотцем и хэром Ройшем нужды не было, но попробуй объясни это Скопцову. Чем он покорил часовщика, так и осталось тайной — Скопцов по-прежнему предпочитал не пересказывать беседы по душам, если их содержание не имело практической значимости. В оценке практической значимости Мальвин, Золотце и хэр Ройш Скопцову доверяли.

Как бы то ни было, теперь хэр Ройш мог похвастаться собственным гнездом за курантами — с картой Росской Конфедерации и радиоприёмником. Золотце натянул между балками гамак и тем окончательно утвердил градус легкомыслия происходящего. Мальвин отнюдь не являлся поклонником авантюрного жанра, предпочитая надёжность простых решений, однако простое решение нынешней задачи найти не получалось. И они принялись оригинальничать.

«Почему бы и нет? — увещевал ещё в Петерберге хэр Ройш. — Мы только что избежали осады способом, который постеснялся бы описывать любой преподаватель новейшей истории, поскольку поверить в его действенность затруднительно. И что? Мы сами, находясь внутри, ясно видим, каковы были рациональные основания нашего успеха. Если нечто походит на бред, но приводит к достижению результата, это всего лишь повод провести ревизию критериев бреда».

Оспорить тезис вроде бы не выходило. Что, к несчастью, верности его не гарантировало. Смутные волнения одолевали Мальвина до самого устройства в Патриарших палатах и отступили лишь перед лицом ежедневной необходимости совмещать политику с подносами. Смутные волнения, как оказалось, отнимают немало времени и сил, которые можно употребить куда целесообразней. Например, выкроить несколько часов на встречи, которые в Патриаршие палаты всяко не перенесёшь.

— Ждёшь кого? — подмигнула девка, собиравшая с соседнего стола пустые плошки.

Мальвин неопределённо повёл плечами и улыбнулся. Лакейство быстро научило гримасам и жестам, позволяющим соскользнуть с любого крючка, ни единого доброхота при том не обидев.

Девка с хитринкой оглянулась по сторонам — вот-вот начнёт расспрашивать об имени и зазывать заходить почаще.

— А ты, случаем, не из этих? Ну, которые о Петерберге пекутся?

В груди у Мальвина ёкнуло, но он упрямо улыбнулся ещё раз. С благожелательным недоумением, будто не разобрал.

— …Нет, не похож, — сама с собой рассуждала девка. — Я сперва подумала, сидишь-сидишь один, как эти повадились. Но у тебя лицо другое, спокойное. С таким лицом дурного не замышляют, шельмочки по глазам не скачут.

— Красавица, ты о чём? — как можно крепче сдерживая шельмочек, осведомился Мальвин, для верности нескромно девку ущипнув.

Та рассмеялась и придвинулась, оставляя неубранным соседний стол.

— Дык про этих! Не верят которые, что армию-то нашенскую на Петерберг послали по уму, а не в могилку.

Мальвин торопливо укрыл за папиросой вздох облегчения.

— На то она и армия, чтоб могилки не бояться. Скажешь, нет?

— Так-то оно так, — сморщила чистый лоб девка, — а у этих не так.

— А как?

— Нешто ты их не встречал? Их же столько развелось — за каждым углом мерещатся. Тут по бульвару с утра до вечера расхаживают.

— Да я-то тут на бульваре и не бываю. Считай, нечаянно занесло, — честно ответил Мальвин. От Каштанного бульвара до Патриарших палат час ходьбы, а то и больше.

— Путано у них всё. Вот уж на что я не дура, а ни лешего так и не поняла. Не то в сговоре Патриархат с Петербергом, не то наоборот. Но армию нашенскую нарочно положили, выменяли на что-то — не то у Петерберга, не то у европейцев.

— У европейцев? А европейцы здесь каким боком?

— Ну ты чего! Европейцам нашенские армии давняя заноза, чего хочешь дадут, чтоб их не было.

Особенно на волне паники, вызванной нарушением всех подряд торговых соглашений, ухмыльнулся Мальвин. Военная сила у росов им сейчас в самом деле страсть как невыгодна. Какая жалость, что Петерберг чужими выгодами больше не озабочен.

— Так ежели это с европейцами договор такой, значит, они нам тоже что-то должны? Значит, жизнь лучше станет?

— Держи карман шире, — покачала бантом в волосах девка. — Ежели и должны чего, то уж не нам с тобой, а Патриархату. А мы с тобой как гнули спину, так и не разогнём. Ты-то сам откуда будешь?

— Да вот, у отца на подхвате, — невразумительно откликнулся Мальвин. — Отец наоборот говорит: мол, правильно этот Петерберг всей Резервной смирять пошли, раз там уже и головы графьям отрезают. Ну а что не сдюжили, так это плакать надо, а не злословить.

— А эти и плачут, но всё равно злословят. По-ихнему получается, что ничегошеньки мы тут сидючи про Петерберг не знаем, только рты и разеваем. И голову отрезанную Патриархат сам себе подкидывал, чтоб Резервную угробить!

— Эвон как…

Ничего не скажешь, смелое предположение. Куда смелее, чем они четверо рассчитывали, в кратчайшие сроки собирая сведения о родственниках и иных привязанностях пленных солдат. Искали и состоятельных, и имеющих какое-никакое влияние или публичность, и вовлечённых во что-нибудь незаконное, и даже просто скандалистов, которых сложнее всего вычислить, сидя в петербержской гостиной хэра Ройша. Скопцов лично обошёл наиболее перспективных пленных, убеждая их черкнуть пару строчек то своим близким, то семейству кого-то из тех, кто вести корреспонденцию не мог или не хотел. Столица, конечно, и сама бы пошла рябью от вестей об участи Резервной Армии, но отчего ей не помочь? А ведь далеко не только столичных жителей на эту службу брали, в каждом городишке хоть одно заинтересованное лицо найдётся.

В памяти наконец всплыло: на Каштанном бульваре, где теперь даже кабацкие девки судачат о тайной подоплёке похода на Петерберг, проживает кто-то из списка адресатов. Вроде бы популярный лектор, читающий словесность прямо в столичном Университете. Или владелец двух доходных домов и одного публичного, важная шишка кассахской потаённой общины, но такому человеку баламутить бульвары невыгодно, у них в потаённых общинах иные методы. Или престарелый нотариус, у которого оба сына умудрились погибнуть в нашей практически бескровной битве. Впрочем, по силам ли нотариусу взбаламутить целый бульвар?

Значит, скорее лектор.

— Красавица, а чего им надо-то? Ты обмолвилась, дурное замышляют.

— Вот так сплетница я! — хватилась вдруг девка. — Голову тебе морочу-морочу — нет бы спросить, нести ль ещё пива или…

— Уже заморочила, не отвертишься, — заулыбался Мальвин. — Меня ж любопытство сгрызёт!

— Ай, леший с тобой! — Девка опять обернулась на дородного кабатчика и перешла на шёпот: — Я тут вчера… то есть не я, мне Алёшка наболтала, что они — ты подумай! — вот прямо убивать какого-то мерзавца из Патриархата навострились… Во-он за тем столом сидели, в уголочке самом, и шушукались. Патриархат-то разбегается по домам, ты слышал? Кто не из Столицы родом, тот пожитки складывает и поминай как звали. Это, значит, оттого что европейские их жмут…

Мальвин для порядка округлил глаза, но про себя озадачился. С одной стороны, согревает душу, что Столица очнулась и по стопам Петерберга пошла. С другой — ну кто ж так ходит, что аж кабацкие девки судачат! Балаболы и бездари, бездари и балаболы. Сколько ни ругай того же Твирина, а он перед расстрелом Городского совета по углам не шушукался.

Со стороны же третьей, Мальвин не знал, как ему быть с трусливой мыслишкой: кто-то незнакомый, кто-то, кого за шкирку в случае чего не оттащишь, возомнил себя достойным поднимать руку на членов Четвёртого Патриархата. И пусть скорее всего это балаболы и бездари, ни на что в действительности не годящиеся, а назойливое постукивание в висках так запросто не прогонишь.

Казалось бы, всё правильно. Казалось бы, на том и стояли расчёты хэра Ройша, что по всему отечеству непременно найдутся люди, которые возомнят себя достойными и так довершат начатое. Казалось бы, радоваться надо, да только противилось что-то внутри. Как это — сами, без нашего ведома?

Зачем же ты так велико, отечество, что даже укротителям Петерберга с тобой не совладать?

— Добрынька, а Добрынька! — гаркнул вдруг дородный кабатчик. — Совсем, паршивка, разленилась! А ну-ка иди сюда!

Девка охнула и принялась торопливо заставлять поднос пустыми плошками с соседнего стола. Мальвин еле подавил порыв показать ей, как это делается с толком.

— И что, тут у вас эти недовольные и собираются? — спросил он, силясь изобразить правдоподобного лопуха, жадного до сплетен.

— Когда у нас, а когда в саду Терентьевском в конце бульвара, — пробормотала девка и пристыженно побежала к кабатчику. А Мальвин остался в растрёпанных чувствах: в Терентьевском саду-то и была назначена у него последняя сегодняшняя встреча, часа которой он дожидался.

Назначать встречи было непросто, как непросто было в принципе заниматься серьёзными делами под чужой личиной. Подлинный талант к тому имелся у Золотца, но Мальвин дал себе зарок освоить все главные приёмы авантюрной науки — раз уж согласился отправиться в Столицу, не стоит подводить спутников, тем более что одним Золотцем все дыры не залатаешь. Тот и так ужом извернулся, чтобы и самому в Патриаршие палаты возвратиться после пары месяцев отсутствия, и за устройство Мальвина со Скопцовым похлопотать — всё ж таки туда в лакеи с улицы не берут. Хэр Ройш заниматься мог лишь тем, для чего не нужно покидать каморку за курантами, слишком уж они опасались, что фамильные черты его выдадут. Сочиняли, как быть, если кто-нибудь из членов Четвёртого Патриархата всё-таки увидит его неким немыслимым образом.

Всё утро Мальвин воровал переписку среднего (и единственного оставшегося в живых) графа Асматова, потом вынужден был отвлечься и с невозмутимым лакейским лицом помогать горничным с последствиями попойки в кабинете барона Улина, у которого от европейских новостей с таким размахом сдавали нервы, что все горничные этажа гадали, сегодня или завтра со скандалом отбудет в родной Куй его анекдотический протеже. Когда же куранты отзвенели полдень, пришлось препоручить асматовскую переписку Золотцу.

Сначала Мальвин догнал омнибус в сторону господина Ледьера, сокрушаясь, что лакеям не полагается кататься на авто, тем более петербержского производства. Крепко поселившийся в воспоминаниях путь до Столицы столь воодушевлял отчасти и потому, что больше половины его они преодолели на «Метели». Золотой человек господин Ледьер как всегда исправно обходил все почтовые отделения, куда на его имя присылали весточки для них четверых. Сегодняшнюю порцию весточек Мальвин в целом оценил как удовлетворительную, только споткнулся о письмо Вишеньки Ипчиковой, ныне гостившей у двоюродной бабки в Старожлебинске. Она в несносно витиеватых выражениях намекала, что виделась с кем-то из проезжавших недавно через Петерберг благородных иностранцев и желала знать, действительно ли «упоительный Н. слёг с язвой, уступив своё место в наших сердцах этому бесстыжему Г.». Мальвин моргал над издевательской строчкой с минуту, покуда господин Ледьер, вздохнув, не предложил всё же связаться с Петербергом, на что они четверо наложили строжайший запрет.

Если вдруг Вишенька Ипчикова не ошибается, многие прежние договорённости так и так под вопросом. Мальвин запоздало призвал толпу шельм на голову хэра Ройша: вот же упёрся со своим градоуправцем! Нельзя, ну нельзя ведь вручать всю ответственность одному конкретному человеку! Недаром они сами в Столицу сорвались вчетвером, не считая людей из Второй Охраны. Стрясись, упаси леший, с кем-то из них нечто дурное, ситуация всё равно не останется без ясной головы, способной принимать решения. Да, в Петерберге сейчас Приблев, господин Туралеев и его невероятно рассудительная супруга, но градоуправец-то — согласно проклятущей должностной инструкции! — всего один!

Впрочем, Мальвин отчего-то был уверен, что когда под вечер он поднимется в каморку за курантами, катастрофа перестанет видеться таковой. Хэр Ройш, скрючившись в гамаке, лениво пояснит, где именно он подложил соломки на случай смены градоуправца, Скопцов будет жаться и мяться, но продемонстрирует, в чём преимущество этой смены в нынешних обстоятельствах, а Золотце, убегая к горничным, озвучит по данному поводу какую-нибудь столь романную затею, что у Мальвина сведёт зубы, но после двухчасового доведения до ума она-то и станет планом действий. Быть может, экстравагантным и требующим неожиданных ресурсов, но вполне убедительным планом.

А потому Мальвин спрятал поглубже свои трепетания, возбуждённые письмом Вишеньки Ипчиковой, и отправился от господина Ледьера на следующую встречу — договариваться о дне, когда некоторые важные и хрупкие грузы будут доставлены к продуктовым хранилищам при обширной кухне Патриарших палат.

И всё-таки учреждение Второй Охраны было поистине гениальным ходом. Петерберг тогда ощутил нехватку солдат, и наиболее простой способ её устранить заключался в том, чтобы всего лишь взять и добрать новых людей. Но убеждённость Твирина в особом статусе солдат этому препятствовала, так что остальным членам Временного Расстрельного Комитета пришлось изыскивать способы посложнее. Мальвин и предположить не мог, какие горизонты откроет чуть позже само наличие Второй Охраны.

Конечно, не все, кто в неё вступил, заслуживали доверия и обладали полезными навыками, но самых непутёвых удалось отсеять довольно скоро. Те же, кого решено было позвать в Столицу, неизменно радовали Мальвина готовностью взяться за любое поручение. И держало их вовсе не жалование, недавно назначенное куда выше солдатского, но вкус власти без примеси казарменного пайка. Они хотели носить револьверы и не отчитываться ежедневно о расходе патронов; хотели действовать и понимать, что происходит, а не стоять навытяжку перед старшими чинами; хотели рисковать и получать за это не награды, но возможность влиять на то, чему отдают свои силы. Среди них имелись как бывшие головорезы из Порта, так и задушенные Конторским районом приличные сыновья приличных отцов, но они парадоксальным образом понимали друг друга благодаря общности устремлений: всё, что они делали, делали они не потому, что были должны, но потому что могли. И потому что нашли наконец не игрушечное и фальшивое, а настоящее применение своим силам.

Их незаметное присутствие на странно широких — каждая вторая точно Большой Скопнический! — столичных улицах было явлением столь же вызывающим по своей сути, как незаметное присутствие Мальвина, Золотца, Скопцова и хэра Ройша в Патриарших палатах.

Против ожиданий обсудить передачу грузов получилось быстро: ответственные за неё явились с двумя остроумными схемами на выбор, которые не нуждались в особенных коррективах, и потому до Каштанного бульвара Мальвин добрался раньше назначенного срока. Завернул в кабак поближе к Терентьевскому саду, вновь пространно дивясь тому, до чего же различается всё петербержское и всё столичное — вроде и путь, тем более если на авто, не такой уж далёкий, а будто разные миры. Столичный мир пах хлебом и духами, жмурился на солнце и беспрестанно позёвывал, каждое утро наряжался в лучшее платье и ходил глазеть на кареты. В Петерберге кареты попросту не втиснутся на добрую половину улиц.

После того, что насплетничала кабацкая девка, Мальвин невольно искал в глазах благочинно прогуливавшихся по бульвару людей пресловутых шельмочек. Очутившись же за оградой Терентьевского сада, он не отказал себе в удовольствии пройтись поближе к ватаге каких-то студентов, облюбовавших старомодно помпезную беседку. Услышал, разумеется, только глупое сетование на крутой нрав лектора и не менее глупое бахвальство, смутно напомнившее стародавние тирады Хикеракли.

Вовсе и не стародавние, если начистоту. Год ведь даже не истёк с тех пор, когда сами они сетовали на лекторов. Время — неудобнейшая в обращении категория.

Мальвин с размаху ступил в величавую весеннюю лужу и нечаянно обрызгал очередного праздношатающегося. Праздношатающийся рвано выбранился в ответ на извинение и ещё долго сверлил спину Мальвина взглядом — с такой яростью, что спина то почуяла и потребовала обернуться. Издёрганность праздношатающегося так и предлагала мысленно усадить его в уголок кабака — шушукаться об убиении членов Четвёртого Патриархата. Мальвин хмыкнул: если встречать по одёжке, то у этого шансов на успех нет. Запавшие щёки и подрагивающие руки нужны в острых моментах авантюрных романов, а в реальных делах, затрагивающих всё отечество, они образцово вредны.

Двое из Второй Охраны ждали Мальвина на лавочке подле сиротливо отключённого фонтана. Место выбрали самое оживлённое во всём саду — одних гувернанток с детишками тут вился целый рой. Мальвин открыто и по-приятельски махнул рукой, подошёл спешно, наговорил громкой приветственной чепухи. Скопцов на днях выражал робкое сомнение, так ли необходим золотцевский театр при встрече со своими людьми, но хэр Ройш заметил ему, что кто-нибудь из Четвёртого Патриархата может и превзойти вдруг ожидания, оказавшись обладателем собственного штата действительно внимательных соглядатаев. Верилось с трудом, но привычка всё и всегда делать на совесть не давала Мальвину театром пренебречь.

— …хорошая книжка, три ночи не спал, — извлёк он сегодняшнюю ценную поклажу, упрятанную в затрёпанный том Толстоевского; Толстоевский писал обстоятельно, о краткости изложения ничуть не заботясь, а потому идеально подходил, чтобы вырезать в страницах тайник. — Мне её знакомец из Старожлебинска присоветовал. Я бы и дал, вот только мне самому вернуть бы её до конца недели.

— До конца недели? — сощурился один, переодетый сейчас таким же студентом, как ватага в беседке, хотя в прошлой жизни он был карманник из Гостиниц. — Идёт. За такой срок у меня пол-общежития её прочитает.

— Да нет, человек десять в лучшем случае, — поддержал безыскусную шутку Мальвин.

Переводилось всё это столь же безыскусно: томик Толстоевского с прорезанным тайником должен до конца недели оказаться в Старожлебинске у Вишеньки Ипчиковой. Как и десять человек из Второй Охраны.

Позавчера туда уехал, сославшись на внезапный недуг, барон Обрамотов, хозяин трети всего их леса и до того большой талант, что сдюжил пошатнуть экономику даже неизменно процветавшего Старожлебинска. Хэр Ройш за сутки настрочил перечень компрометирующих его фактов толщиной с том Толстоевского, поскольку очень не хотел бы отдавать такой важный город Обрамотову, пусть бы и ненадолго. У него уже имелись свои старожлебинские кандидатуры, которым следовало всячески подыгрывать. Приторная и цепкая Вишенька Ипчикова с десятком шпионов Второй Охраны, по мнению хэра Ройша, должна с Обрамотовым справиться.

Через одну папиросу зарядил дождик, и Мальвин с «нечаянно встреченными приятелями» распрощался, испытывая некоторые терзания за то, что не соизволил сам вложить в Толстоевского пару строк в ответ на сегодняшние вести от Вишеньки Ипчиковой. С другой стороны, ответ этот был бы бессодержательным, поскольку Вишенька Ипчикова осведомлена о петербержских перипетиях, как выясняется, куда лучше. А всё же стоило успокоить её заверением, что «этот бесстыжий Г., сколь бы ни был он нынче удачлив, вряд ли может претендовать на место в наших сердцах».

У ворот Терентьевского сада приключился затор из гувернанток, нянек и их подопечных, от души пользовавшихся возможностью промокнуть наперекор заботе. Мальвин, ожидая, когда затор разойдётся, опять натолкнулся на обидчивого праздношатающегося и успел навести на себя морок, будто праздношатающийся этот откуда-то ему знаком. Сразу одолело желание петлять до Патриарших палат самым хитрым из маршрутов, но он запретил себе размениваться на ерунду: перед ужином у единственного оставшегося в живых графа Асматова конфиденциальная беседа со столичным наместником, а до того неплохо бы вернуть анекдотическому протеже барона Улина его бриллиантовые запонки, найденные утром в разгромленном кабинете — Мальвин так спешил, что бездумно сунул их в карман. Лакеев любят выгонять за воровство, так что с запонками затягивать не стоит, а до Патриарших палат и без петель час ходьбы.

Весь этот час накрапывал дождь, что под конец Мальвина даже утомило. Когда сторож у чёрного крыльца Дома высоких гостей ласково и с надеждой предложил Мальвину по рюмочке от простуды, тот неожиданно для себя согласился.

— Только улинскому мальчику одну пропажу занесу — и с превеликим удовольствием, Жудич.

— Ну я тогда нам у меня и накрою…

— Да леший с тобой, мне рассиживаться некогда!

— А я всё равно накрою. Разве ж это дело — без церемоний потреблять? В церемониях-то самая соль, — покряхтел пропойца Жудич и бодро ринулся от чёрного крыльца к сторожке.

Мальвин усмехнулся и поскорее вошёл, приспособил дрянную кацавейку, схватил чужую ливрею по размеру, вытер ноги, пригладил насквозь сырые волосы, придавая себе приличный вид. В Доме высоких гостей прежде останавливались, собственно, высокие гости, по большей части из Европейского Союзного правительства, но в сей нелёгкий исторический момент таковых не имелось, зато имелись жёны, любовницы и протеже наиболее склонных к истерии членов Четвёртого Патриархата. Некоторые и скрывать не пытались, что необъяснимая капитуляция Резервной Армии и последовавшее за ней открытие Петерберга пугают их своими последствиями вплоть до твёрдого намерения сбежать сразу, как Петерберг или Европы сделают любое резкое движение. От Петерберга можно ожидать чего угодно, от Европ — призывов к ответственности за допущенное безобразие. А чтобы сбежать успешно и укрыться в родной глуши, чая переждать бурю, жить следует на чемоданах. Тех, кто не постеснялся разместить свои чемоданы (а также жён, любовниц и протеже) не у себя в особняке, а прямо на территории Патриарших палат, было предостаточно.

Тем не менее в коридорах Дома высоких гостей стояла обморочная тишина — все, кто гостил здесь теперь, предпочитали поплотнее запирать двери и пореже сталкиваться друг с другом. Кое-кто специально требовал поселить его в пустующем крыле — например, анекдотический протеже барона Улина. Его уединение, впрочем, уже было нарушено: три дня назад из Фыйжевска вернулась инспекция во главе с графом Жуцким, который всеобщей истерии удивился, но, поразмыслив, всё же перевёз в Дом высоких гостей дочь. Собирался он или нет в ближайшее время обратно в Фыйжевск, Мальвин, Золотце, Скопцов и хэр Ройш пока не уяснили.

Лысая голова графа Жуцкого как по команде выплыла из-за поворота.

Поравнявшись с Мальвиным и совершенно на Мальвина не глядя, граф Жуцкой вальяжно бросил:

— Подайте нам с дочерью турецкого красного. И поскорее.

— Слушаюсь, ваше сиятельство, — безукоризненно кивнул Мальвин, желая графу Жуцкому с дочерью поперхнуться турецким красным, которого в погребе Дома высоких гостей не сыщешь. Придётся добежать до кухни Главного Присутственного.

Сейчас ещё анекдотический протеже барона Улина обязательно попросит звезду с неба, и Мальвин точно не успеет подслушать конфиденциальную беседу единственного оставшегося в живых графа Асматова.

— Стойте! — заголосил кто-то далеко за спиной, на том конце коридора. — Стойте! Вы ведь член Четвёртого Патриархата?

— Молодой человек, что вы себе позволяете? — раздражённо зевнул граф Жуцкой, и Мальвин не без злорадства решил, что раз он уже почти добрался до двери улинского протеже, то и помогать избавляться от помешанного просителя не станет. Обычно помешанные просители кидались в ноги на ступенях Главного Присутственного или прямо в холле, хотя иногда добирались и до Канцелярии, и до Библиотеки законников. А этот оригинал, видимо, воспользовался отлучкой сторожа Жудича.

— Я сейчас всё объясню!

— А я позову охрану, если вы не отпустите мой локоть. Когда вы в последний раз мылись?

— Зовите! Обязательно зовите охрану! Тот человек — лакей, с которым вы говорили, — я его знаю! Никакой он не лакей, он из так называемого Временного Расстрельного Комитета! Петербержского, вам наверняка известно…

Мальвина будто обухом огрели.

— Что вы несёте?

— Петерберг! Временный Расстрельный Комитет! Его фамилия Мальвин, он купеческий сын, учившийся в Академии Йихина…

Пальцы на дверном молоточке заиндевели, скрючились, наотрез отказываясь стучать к улинскому протеже. Мальвин знал, что вернее всего сейчас будет как ни в чём не бывало нести лакейскую повинность, но знание это повисло мёртвым грузом пальцев на дверном молоточке.

Они столько беспокоились, как бы кто-нибудь не признал в Патриарших палатах в лицо хэра Ройша, но не допускали и мысли, что признать могут не только его.

В Патриарших палатах, в лицо.

— Вы не в себе. Зачем бы людям из петербержских комитетов устраиваться сюда лакеями?

— Откуда мне знать? Поймайте его, допросите, посадите под замок, покуда не заговорит… Что же вы стоите, да вот же он в конце коридора! Разговор наш слушает! Вы что, не понимаете?! Он из Петерберга, он тот, кто устроил этот бардак, он преступник!

Что следовало делать в подобном случае хэру Ройшу, они повторяли без конца. Золотце с подобным случаем разобрался бы наверняка столь же легко и шельмовски, как разбирался с любой авантюрной импровизацией. А Скопцов начал бы лепетать невпопад оправдания, но даже его оправдания могли бы помочь положению — для одного лепечущего Скопцова не стали бы торопиться с вызовом охраны, куда он такой денется.

Но вот как в подобном случае поступить ему, Мальвин ответить не мог.

— Молодой человек, да не прикасайтесь же вы ко мне, — брезгливо фыркнул граф Жуцкой. — Вы выглядите так, будто искупались в каждой луже этого города. Однако, предположим, я вас услышал… Любезнейший! — позвал он. — Подойди-ка, любезнейший!

Тут пальцы Мальвина наконец разжались, вернулись хоть к какому-то подобию движения.

Зато замерли в оцепенении, казалось, сами мысли.

Глава 87. Старая память

Когда человек надолго попадает в заточение, жизнь его замирает. Там, за пределами тюремных стен, сменяются месяцы, дожди застывают инеем в трещинах кирпичных стен, дети мужают и уходят из дома. А пленнику остаётся безвременье, и его огромные карманы наполняются стеклянными шариками мелочей.

Когда приносят еду. Что поставить на кон в следующей карточной игре. Сколько волдырей лопнуло на ногах у соседа. Кто сегодня стоит в охране и смилостивится ли он подарить заключённым пересказ вчерашних новостей. Отрезанные от настоящего мира, пленники приручали крыс, сбивались в стаи и изобретали собственный новый язык.

Плеть же следил за тем, чтобы новости им пересказывали.

В казармах Охраны Петерберга, где томились пленники из Резервной Армии, был особый воздух. Медленный и нечистый, он лился в горло болотной водой, марая лёгкие. От него в животе просыпался голод, и Плеть думал, что этот голод должен быть знаком всякому петербержцу. Желание вырвать себе кусок свободы любой ценой.

Но никакое, даже самое низкое небо не давит так, как дощатое небо тюрьмы.

Они давно уже выучили Плеть в лицо и по имени, они любили его. Он приносил им водку, бумагу и новые карты. И поэтому, когда он принёс весть о том, что настало время уехать в Вилонскую степь, они обрадовались так, будто небо в степи не обьют досками.

«Вас отправят на грузовых авто. При вас будет охрана, но будет и запас еды, вода, достойные условия. Никто и никогда не отнесётся к вам как к скоту».

Охрану всё же выделили генералы, и Плети это не нравилось. Солдат не должен конвоировать солдата. Старший пёс в стае прижимает других к траве, лишь пока те не набрались сил, а чувство родства оказывается сильнее приказов. Но выбора никто не предлагал, так что Плеть делал своё дело. Долечивал больных, отсеивал подгнивших — тех, что совсем побились бы в дороге. Весь сегодняшний день ушёл на гигиену. В казармах имелись только самые примитивные краны и уборные, а конвоировать пленников в городскую баню выходило лишь небольшими группами, ибо воздух между ними и таврами-охранниками мигом взлетал вверх, повинуясь физическому закону о нагревании, и без воздуха все немедленно краснели и начинали хватать ртом.

Само собой. Этих людей победили, зачитав им имена их родных и друзей, убитых на Равнине таврами, а теперь тавры вели их по улицам в кандалах. Плеть даже удивлялся, что большинству солдат Резервной Армии хватало мудрости не ненавидеть его самого за одну только косу, и поэтому он приложил все силы к тому, чтобы сопровождать каждую группу.

Поэтому Басю пришлось оставить, что Плети тоже не нравилось. Бася забрался очень высоко, но горный ветер не помог ему расцвести, а лишь трепал его усталые нервы. Наедине с собой он лишался и защиты, и друга, и совета.

Плети не нравилось и то, что Бася упрямо отказывался видеть пропасть под носками своих сапог.

«Начальник, вы б нас, это… забрили. Вшей одной баней не сгонишь».

«Я не ваш начал’ник, начал’ник у вас будет на Колошме. — Из-за кандалов пленным было неудобно постоянно чесаться, и Плеть понял, что отъезд придётся ещё немного задержать. — Но вы правы».

К пленным он тоже всегда обращался на вы, потому что пленные не скот.

Возле бани в Припортовом районе не было даже лавок, но Плеть не смущала перспектива терпеливо стоять. Тавры-полицейские обычно отправлялись за пленными, но сам он устал от химического банного духа и предпочитал ждать снаружи.

Омывать подобает покойника перед погребением, однако Плеть не покидало чувство, будто пленные, наоборот, рождаются заново; будто в Вилонской степи их ждёт нечто такое, отчего они, приехав, сами не захотят бежать. Судьба? Судьба — или просто пустая надежда, извергнутая душой, следившей весь вчерашний вечер за тем, как к кузовам грузовых авто приваривают изнутри петли, в которые будет продета цепь.

Они не скот, нет; пучками продают не скот, а морковь на базаре.

— Эй, господин Плеть, что-то вы сегодня ненаблюдательны! — услышал он смутно знакомый голос. — Я перед вами стою-стою, а вы и глаз не поднимаете.

Глаза он поднял — и увидел перед собой молодую девушку. Тоже смутно знакомую, как если бы он знал её отца или брата, видел во сне или издалека. Крошечная шляпка с огромным кисейным бантом не была заколота в высокую причёску, как обычно у дам, а держалась на ленте, ибо светлые волосы девушки щерились короткой стрижкой. Корсет сжимал её так, что наружу выдавливался хрипловатый смешок, но черты за занавесью пудры, краски и помады по-прежнему от Плети ускользали.

— Неужто не признаёте? Думайте, думайте, мы с вами неоднократно виделись, — она взмахнула пустым, без папиросы, мундштуком, который вертела в пальцах. — Я говорила когда-то, что вернусь в Петерберг, если только в мире появится место, где женщина может жить на собственных правах, а не как чья-нибудь, скажем, жена… И, по слухам, вы меня не обманули.

Тяжёлые жемчуга на груди, по-мужски широко расставленные ноги и горячее сердце — такое горячее, что даже в весенней зяби пальто не потребовалось.

— Вы Брэд, — догадался Плеть. Девушка расхохоталась:

— Брада. Ну наконец-то! А мне-то мерещилось, когда плыла, что меня ещё в Порту признают. Спросят: зачем вам, мистер Брэд Джексон, два чемодана дамского платья? Бумаги-то у меня пока старые… — Она картинно напряглась, остекленела моделью портретиста. — Ну что, хороша?

— Как ваш ребёнок? — поинтересовался Плеть. За плечами Брады, еле различимых на сером припортовом фоне, художник набросал графа Набедренных и графа Метелина; каждый из них по-своему боялся её, тогда ещё нагую, не спрятавшую себя за корсетом и помадой.

— Остался в Британии у друзей дяди Сигизмунда. В Британии всё с ней будет хорошо — да, у меня замечательная девочка. Раз уж росы побоялись её приютить, что ж… Всегда отыщутся богатые старые девы, на заботу которых можно положиться, — она надула губки. — Так что, я вам не нравлюсь?

— Вам к лицу короткие волосы, — слегка растерялся Плеть. — Значит, вы оставили дочь и решили перебрат’ся в Петерберг?

— Схватываете на лету, — Брада растрепала стрижку и покрутилась, демонстрируя оную со всех сторон, — и для этого мне понадобится ваша помощь. Надо заметить, петербержские новости просто поразительны! Все Европы только о них и судачат — вы ведь знаете, что из-за Петерберга Финляндия-Голландия совершенно обнаглела? Когда импорт малость иссяк, голландцы встали в позу — мол, раз они единственные с Росской Конфедерацией по земле граничат, то все им должны… Ну да неважно, я от этого убежала. Но все Европы судачат. Да только не все Европы знают, кто входит в Революционный Комитет! Я как услышала — чуть со смеху не умерла! Надеюсь, вы и тут меня не обманете и предоставите гражданство Петерберга — по старой памяти.

В старой памяти граф Метелин, нервный и отчаянный, был ещё жив. В старой памяти граф Набедренных, наивный и глухой к ближним, был ещё собой.

Старая память липла к подолу Брады комьями недопереваренного снега, и это Плети не нравилось в высшей степени. Старая память грозила забиться новым пульсом.

— Революционного Комитета бол’ше нет.

— Я знаю, я знаю, — она перебрала в воздухе струны невидимой арфы, — в любом случае, это только названия. Дядя Сигизмунд ведь надо мной не потешается, нынешний градоуправец, господин Гныщевич — это правда тот Гныщевич? Ну, тот, недоросль в шляпе? — Заглянув в лицо Плети, Брада снова рассмеялась. — Простите, не обижайтесь, я знаю, что вы друзья. Поэтому, собственно, и решила отыскать лично вас, благо это несложно. А вот к господину градоуправцу, оказывается, как раз очень сложно попасть на приём, особенно если ты из Европ — ваше Управление настойчиво пытается записать меня к некоему заместителю… Но вы ведь понимаете, что я бы предпочла увидеться с вашим другом напрямую. Не хочу никому объяснять, почему Брэд Джексон, изображённый в моём паспорте, ходит в юбке. И почему я вообще пробиралась в Петерберг по поддельному паспорту… Понимаете же?

Плеть редко сомневался. Сомнения — удел тех, кто ищет способа думать за других. Но сейчас от него требовалось именно это. Плеть единственный видел, кто стоит у Брады за плечами, и потому Плети единственному было решать, что с ними делать.

— Петерберг обещал предоставит’ гражданство всякому, кто попросит, — ответил он. — Думаю, этот вопрос решится за пару дней, если документы — единственное, чего просите вы.

— Ну-у-у, — лукаво протянула Брада, — а как же старые друзья? Дядя Сигизмунд говорит, граф Набедренных болен. Что-то с желудком — колики? Или даже язва? Наверное, он не принимает, — решила она, не дожидаясь реакции. — Жаль, мне изрядно хотелось с ним повидаться. А другие?

— Я думаю, вам будет рад господин Приблев. Он как раз один из заместителей…

— Господин Приблев! — она даже притопнула, как в танце. — Господин Приблев меня не интересует. Я смутно припоминаю имя, но… — Брада фыркнула. — Нет, даже ваш низкорослый приятель мне симпатичнее, но и его я бы вряд ли назвала другом. Лучше скажите, чем нынче… что нынче делает граф Метелин?

Голос её вздрогнул подскочившим на быстрине ручейком, и Плеть пригляделся внимательней. В густо накрашенных глазах Брады отражалось ожидание.

— Покоится в могиле.

Она охнула. Сжала ресницами ручеёк, так что тот чуть не брызнул. Пробормотала:

— Значит, правда… — И продолжила нарочито бодрым голосом: — Жаль, очень жаль. Знаете, а ведь он делал мне предложение! Умора. Но с тех пор у меня было время подумать, и я… Мне показалось, что мы могли бы стать друзьями. В конце концов, такие красавчики на дороге не валяются. Что с ним, бедным, случилось?

— Его расстреляли за шпионство.

— Расстреляли? Вы? — На дне ручейка мелькнул острый осколок — не то льда, не то стекла. — Конечно, вы, кому же ещё в этом городе расстреливать.

— Не я, — покачал головой Плеть. Он не солгал.

— Я и не имела в виду вас лично. Какая разница… — румянец проступил через её белую пудру. — Теперь мне пуще прежнего хочется поговорить с вашим другом Гныщевичем.

И тогда сомнения Плети отшатнулись. Комья старой памяти вывалились на ковёр нынешнего дня, растеклись грязными лужами. У Баси и без этого хватает забот. Давным-давно Драмин метко говорил, что Бася живёт, будто едет на одном колесе; стоит ему остановиться и задуматься, как он упадёт. И уж точно ему не следует задумываться о судьбе графа Метелина. Не сейчас.

— Встречат’ся вам незачем, — твёрдо проговорил Плеть. — Я прослежу за документами. Где вы остановилис’? За пару дней…

— Что значит «незачем»? — обиженно зарделась она. — Я ведь никого не обвиняю, мне бы просто хотелось…

— Не нужно.

— Да почему, леший вас раздери?

Потому что это опасно. «Кто старое помянет, тому глаз вон», — говорят росы. Выбитый глаз куклы по имени Веня уже стоил Басе достаточно; не нужно ему понимать, сколько. Бася слишком жадный, чтобы это понимание стерпеть.

— Граф Метелин никогда не был вам так дорог, как моему другу.

— Позвольте мне самой решать!

— Вы придумали себе интерес к нему. Пуст’ эта фантазия останется на вашей совести. Не обременяйте ей других.

Она набрала побольше воздуху, чтобы затеять отчаянную ссору, но двери бань распахнулись, извергая мытых пленников и встрёпанных от пара тавров, и это позволило Плети ретироваться. Он не сомневался в том, что поступил правильно, но в душе его неприятным тёплым боком ворочалось беспокойство. Не стоило оставлять Басю одного. Помочь пленным было верно, но не стоило.

Что с ним может случиться? Плеть не знал второго столь же энергичного, живого и умелого человека. Но судьбы, сплетаясь, редко принимают в расчёт достоинства. У них есть собственный расчёт.

Он довёл пленных до казарм, заново осмотрел грузовые авто, предназначенные для припасов, а не для людей, и распорядился заменить консервированную фасоль на говядину, хотя не имел никакого права распоряжаться. Плеть не состоял ни в таврской полиции, ни в Охране Петерберга, ни в штате градоуправца. Он был не более чем Басиным другом. Телохранителем. Он должен был хранить.

Вскоре тревога всё же взяла верх, и Плеть поспешил в Управление. У Баси никогда не было своего дома — даже теперь, когда он мог бы не снять комнаты, а купить особняк. Иногда, в минуту сентиментальности, он говорил, что не следует добывать то, что испугаешься потерять.

Но Плеть не боялся бояться.

Мало кто в наше время умеет говорить о судьбе без усмешки, но чем иначе объяснить ту своевременность, с которой Плеть метнулся в Управление? Бася стоял в комнате за кабинетом градоуправца, где нередко и спал. Дверь в кабинет была распахнута, и шёлковый сюртук расплылся по полу кляксой.

Кляксой же бурела кровь на Басиной рубахе.

— Ну наконец-то! — возмущённо закричал он, завидев Плеть. — Mon frère, где ты шляешься?

Не сорвавшись на бег, Плеть запер за собой дверь, ведущую из кабинета в приёмную. Кто-то злой, но щедрый скользнул красной кистью по всему Басиному правому боку, расцветив светлые брюки до колена. Кровь успела запечься, и Бася не дрожал; он злобно пытался распутать и стащить с шеи платок.

— Всё не так страшно, как выглядит. Давай, где у тебя бинты? — сквозь злобу Бася вдруг усмехнулся: — Помнишь ещё, как меня перевязывать?

Плеть помнил. Разве мог он забыть? Старая память — настоящая старая память, а не история аферистки Брады или даже Метелина — обвила его руки настойчивым коконом и помогла скорее сорвать с Баси рубаху. Рана действительно оказалась не слишком серьёзной. Нож вошёл под кожу, вышел наружу и разодрал плоть, пролившись водопадом крови, но не задев ничего важного. В комнате, где ночевал градоуправец, имелась и уборная с краном, так что Плеть сумел быстро промыть ранение и туго перехватить его бинтами. Бася морщился и смеялся.

— Ты представляешь, mon frère? — разглагольствовал он, пока Плеть ходил вокруг него с бинтом в руке. — Покушаться на меня! И ладно бы это — но в одиночку, но с ножом! На что этот тип вообще рассчитывал?

— Тем не менее ты пропустил удар.

— Ну проглядел, — Бася небрежно пожал плечами. — Бывает. Я привык либо честно сражаться vis-à-vis, либо наносить подлый удар первым. Но я его хорошо отделал!

— Арестовал?

— Зачем? Он теперь ещё долго ни на кого не огрызнётся. И потом, насколько я сумел понять, главная претензия состояла как раз в таврской полиции — мол, нечего таврам росов погонять. Обидеть человека, отдав его после этого таврам, было бы смешно, но… c'est irrespectueux.

— Это была плохая затея.

— Не учи учёного, mon frère.

— Вся таврская полиция — плохая затея. Росам это оскорбител’но.

— Перетерпят. — Бася зашипел сквозь зубы, когда Плеть затянул бинт покрепче, и хмыкнул: — А ты талант не растерял! Надо было отдать тебя в Штейгеля, мировой бы docteur получился.

— Не надо было, — вышло у Плети как-то жалостливо.

— Ну не надо так не надо. — Ощупав повязку, Бася ещё раз удовлетворённо хмыкнул и вдруг сделался мягким. — А давненько ты меня не обматывал.

Давненько. С бинтов началось их знакомство.

Плети было всего тринадцать, но за спиной его уже лежало несколько побеждённых на ринге противников — таких же детей, которых так же натаскивали. Подпольные бои тогда были в некотором упадке, но росы, желающие не только сделать ставки, но и проверить себя, всё равно приходили почти каждый день. Плеть всегда немного сторонился людей, даже общины — тем более общины. Однако в презрении к этим росам он с ними сходился.

Цой Ночка, тогда ещё без седины в косе и без права решать за всех, окручивал богатых претендентов, мягко выдворял бедных и изредка клал глаз на перспективных. Но были и те, с кем он не желал церемониться, — те, чья обида на общину не могла ей навредить и на ком можно было выместить обиды самой общины. Над ними смеялись, их раззадоривали и избивали до полусмерти, а потом выкидывали прочь.

Когда в общину явился Бася, ему тоже было тринадцать.

Он утверждал, что местоположение ринга ему указал некий тавр, и вёл себя ровно так, как росы, с которыми можно не миндальничать. Петушился, выпячивал грудь и кричал, что ничего не боится.

Тавры не отличают детей от взрослых. Если ты утверждаешь, что готов драться, с тобой будут драться.

У Баси не было ни единого шанса.

Как и другие молодые бойцы, Плеть тогда ухаживал за рингом, поэтому видел произошедшее своими глазами. Драться Бася не умел совершенно, в нём был один только гонор; он визжал, кусался, бросался на противника всем телом, падал, и вставал, и вставал, и вставал. Плеть давно забыл черты шестнадцатилетнего парня, которого выставили против Баси, но почему-то не мог забыть имя: Урда Кочка. Урда Кочка даже не был особо натренирован.

Как и другие молодые бойцы, Плеть сперва посмеивался над росом-неумёхой; потом общинным детям это наскучило — они наблюдали такую потеху каждую неделю, и у ринга остался один только Плеть. Он не знал, что именно его заворожило. Многие росы пребывали в плену заблуждения, будто тавры оценят если не боевые их навыки, то силу духа. Но сила духа не стоит ничего, если она не подкрепляется умением и дисциплиной. Своему обладателю она лишь оставит более крепкие травмы.

А потом Бася больше не мог вставать. Он упирался в ринг ладонями, но не мог оторвать от земли даже грудь. По буйно вспыхнувшим синякам Плеть понял, что у Баси переломаны рёбра, и лица его не было видно. Он рыдал. Его локти дрожали.

В этом и было дело. Бася рыдал от боли, но всё ещё пытался подняться. Сила духа? Нет; сила упрямства. То, что другие так отчаянно пытались продемонстрировать, у Баси просто было. Урда Кочка, конечно, не слышал его бормотания, а больше в зале никого не было. Один только Плеть и разбирал невнятное «Щ-щас, я только поднимусь… Дай мне только… Я тебе…».

В Басиных заплывших синяками глазах даже не было злобы — только сосредоточенная решимость. И она никуда не делась, когда Урда Кочка пнул его под изломанные рёбра.

«Ну что, попробовали? Убедилис’? — покончив с более важными делами, Цой Ночка заглянул к рингу. — Выкин’те этого. Зубр Плет’, приберис’».

Молодые тавры редко сами заговаривают со старшими. Это не запрещается и не считается дурным; так просто не делают. Плети было страшно.

«Цой Ночка, а можно мне его… оставит’?»

«Тебе?» — нахмурился Цой Ночка.

«Мне».

«Разве ты — это что-то отдел’ное от общины? Зубр Плет’, общине не нужен этот рос. Значит, он не нужен и тебе».

«Это неправда, — выдавил Плеть и надломил себя, как ребро, чтобы не опустить глаз. — Я част’ общины, у меня ест’ долг перед общиной. Но если я хорошо исполняю свой долг, мне можно самому решат’, чего я хочу за его пределами. Этому учил меня ты».

Цой Ночка сделал несколько грозных шагов, но Плеть не шевельнулся. Он никогда ещё не смел чего-то просить. Это не запрещалось и не считалось дурным; так просто не делали.

«Твой долг — прибрат’ ринг», — с нажимом проговорил Цой Ночка.

«И я его уберу. Этого роса не будет на ринге, пока он не понадобится рингу».

Желваки Цоя Ночки играли, но в кривой его глаз пробралась усмешка.

«И что ты будешь с ним делат’? Этот рос не нужен общине. Община не даст ему ни еды, ни лекарств. Он просто умрёт».

«Если он умрёт, то умрёт. Позвол’ мне о нём позаботит’ся. — Плеть заставил себя не зажмуриться. — Пожалуйста».

Уже спустя много лет он понял, что не так был ему нужен этот рос, как право получить что-нибудь своё — хоть что-нибудь. Что-нибудь, что община не сумеет забрать и чем не сможет распорядиться, даже если пожелает.

Друг.

«Собачек и комнатных зверей заводят себе богатые росские дамы, — пренебрежительно хмыкнул Цой Ночка. — Прибери ринг, Зубр Плет’. Если этот рос навредит общине, отвечат’ тебе».

Наверное, Бася не слышал этого разговора. Уже спустя много лет он признался, что нашёл в общине то, чего не мог найти за её пределами. Семью. И он не ошибался: Цой Ночка быстро его полюбил и ещё быстрее приспособил под свои нужды. Уже спустя полгода Бася помогал у ринга, спустя год вышел на него сам. Он фантастически располагал к себе людей, имел чутьё и легко делал деньги.

Как только его рёбра срослись, он ушёл в Порт, смошенничал там и принёс долю Цою Ночке.

У Баси было чутьё. Он знал, как стать частью общины.

Но тогда, в самом начале, он валялся на тонком матрасе Плети в лихорадке, и первыми его словами были «Пошёл вон». Бася и сам понимал, что у него не было шансов, но поражение мучило его сильнее сломанных рёбер.

Вторыми его словами были «Научи меня нормально драться».

Третьими — «Au fait, как тебя зовут?»

Это происходило давно, и в то же время — это происходило здесь и сейчас. Плеть знал, что его зовут не «Зубр», и не мог найти ответа на третьи Басины слова.

«Я твой друг», — неловко сказал он.

Это происходило давно, и в то же время — это происходило здесь и сейчас.

Здесь и сейчас Бася повязывал платок поверх свежей рубашки, так что никто бы и не догадался о ране. Беспечно улыбался. Пристально выискивал на ковре следы крови.

— Mon frère, у меня есть к тебе одно важное поручение, — промурлыкал он, удовлетворившись ковром и с шипением разгибая спину.

Плеть насторожился.

— Я долго думал и решил, — Бася не торопился обернуться, — ты повезёшь пленных в Вилонскую степь. Да, да, я понимаю, что тебе вряд ли хочется, но это нужно сделать.

— Нет.

— Ты со мной не спорь! Ce n’est pas une matière à controverse. Я сказал, что повезёшь, — значит, повезёшь. — Он вздохнул. — Иначе никак. Пленные тебе доверяют, они тебя послушаются. Петербергу нужно от них как можно быстрее избавиться, казармы превратились в такой рассадник антисанитарии, что мне скоро оторвут голову. В Усадьбах теперь школа, а в Восточной части вши и лишаи! И потом, — Бася потёр лоб, — их ведь не в готовую тюрьму везти надо. Если верить Хикеракли, la destination — это голые поля. Я пораскинул мозгами и понял, что один в полях Хикеракли с такой прорвой народу не справится, даже если подкинуть ему ещё охраны. А ты… Ты ведь знаешь, что такое дисциплина, — усмехнулся он, подошёл и хлопнул Плеть по плечу. — Поезжай, mon frère. Помоги Хикеракли.

Если поручаешь свою свободу одному человеку, неизбежно приходит час, когда этот человек прикажет совершить нечто опасное. Что тогда делать? И что делать, когда он прикажет тебепоступить во вред ему?

Плеть много об этом думал. Он давно препоручил себя одному человеку; он знал, что это правильно. И знал, что настанет день, когда Бася протянет ему револьвер и предложит себя в качестве мишени.

— Не надо, Бася, — тихо попросил Плеть. — Тебе сейчас нел’зя остават’ся одному.

— Quelle absurdité! — громко воскликнул Бася, и Плеть увидел, что он понимает.

— На тебя покушаются. У тебя много врагов.

— Ты что же, думаешь, я не справлюсь?

— И мало друзей.

— Мой лучший друг — клинок стальной! Прекрати, сантименты тут неуместны.

Плеть ещё многое мог бы сказать. Что он не боится бояться за Басину жизнь. Что Басе нужен противовес, иначе не потребуется даже злоумышленников — он сам обо что-нибудь расшибётся. Что, добравшись до Управления, Бася получил в жизни всё чего хотел и поэтому теперь растерялся. Что он стал нервным, а студенческие приятельства ничего не стоят перед лицом взрослой жизни. Что он уже позволяет себе пропускать ножевые удары, что наглость не позволит ему проверять еду на отраву, что беспринципность не может вечно проходить безнаказанной.

Что Бася совершает ошибку.

Плеть ещё многое мог бы сказать, но не сказал. Он давно препоручил себя одному человеку, и сегодня этот человек велел ему уезжать.

— Ты хочешь, чтобы я, добравшис’ до Вилони, остался с Хикеракли?

— Да, — облегчённо кивнул Бася. — Первым делом сообщи, куда именно вам писать, а то Хикеракли не потрудился. Но он прислал карту с координатами — маршруты, de toute évidence, проложены, верно? Хикеракли будет выделываться, но ему наверняка понадобится помощь. А мы ведь не хотим его потерять, так? Bien entendu.

Плеть соглашался. Они подробно обсудили дальнейшие перемещения, связь и что Плеть вернётся в Петерберг как можно скорее — через пару месяцев.

— Милая, не надо слёз, — ухмыльнулся на прощание Бася. — Настоящие чувства разлука лишь укрепляет.

Чувства, а не положение градоуправца, хотел ответить Плеть.

Но не ответил.

Глава 88. Юношеский реализм

— Чувства свои оставьте при себе, лучше поговорим о вашем положении, — хладнокровно отрезал хэр Ройш, и Скопцов его мысленно осудил.

Чувства — существеннейшая материя, и пренебрегать ею в столь непростой ситуации недальновидно. Если мы в самом деле питаем надежды убедить графа Жуцкого поступить поперёк собственных выгод, недальновидно вдвойне.

Скопцов любил и не любил убеждать: с одной стороны, всегда лестно сыскать такой аргумент, который переломит сопротивление, высветит несостоятельность возражений; с другой — убеждая, по собственной воле становишься назойливым и жалким просителем и всё ожидаешь, когда же тебя погонят метлой.

И не следует обманываться, будто человеку в путах и со здоровенной шишкой на лысой голове неоткуда взять метлу, чтобы гнать просителей. Это то, чего не понимал хэр Ройш, но явственно видел Скопцов.

А потому он, помявшись, всё-таки вступился за чувства графа Жуцкого:

— Ваше сиятельство, сколь бы абсурдно это ни звучало в данных нам обстоятельствах, мы… мы не без сопереживания относимся к вашим злоключениям. Вернуться с другого конца Росской Конфедерации, обнаружить в Патриарших палатах кавардак, на который вы уже вряд ли сможете повлиять — о, это серьёзное испытание! И так скоро волею несчастливого случая попасть в плен…

— Волею случая? — выкатил глаза граф Жуцкой. — Юноша, это вы называете волей случая? Петербержские бунтовщики в Четвёртом Патриархате — случай?!

— Для вас — случай, — подхватил хэр Ройш протянутую Скопцовым нить, чего ожидать от него было нельзя никак. — Вы ведь не станете отрицать, что этот жребий мог выпасть и не на вашу долю?

Хэр Ройш с наслаждением прогулялся от стены до стены наимрачнейшего подвала, где Скопцову становилось отчётливо не по себе. В наслаждении его, впрочем, не имелось ничего удивительного: необходимость коротать дни в часовой башне приохотит и к подвалу, если только тот нов и не измерен пока шагами вдоль и поперёк.

И к тому же (озарило вдруг Скопцова до того неуместно, что он чуть было не хихикнул вслух), хэру Ройшу наверняка мил этот подвал, поскольку спрятан он под подлинными Патриаршими палатами. Историческими и достоверными, ныне бережно укутанными в кирпичный футляр, чтобы служить забытым музеем на территории Патриарших палат новых, в некотором роде фальшивых. Вот тут, прямо над головой, а то и в самом подвале, расхаживали когда-то в тяжёлой серебряной парче истинные патриархи — жестокие, коварные, но великие хозяева Столичной Роси, а не беззубое аристократическое собрание, поименованное в честь предшественников словно бы с насмешкой. И хэр Ройш никогда в том не признается, но и в его душе есть место благоговению пред руинами могущества. Быть может, в его душе места под это благоговение отведено несоизмеримо больше, чем в чьей-либо ещё.

Золотце вот нескрываемо забавлялся собственным решением разместить непредвиденных пленников в исторических подвалах, но примерял ли он в воображении тяжёлую серебряную парчу?

Хэр Ройш, будто заслышав рассуждения Скопцова, чуть суетливо отдалился от дыбы, которую только что созерцал едва ли не элегически. Скопцов поёжился дыбе и сконфузился предполагаемому чтению мыслей.

— Граф, — с неодобрением вздохнул хэр Ройш, — проявите здравость и примите сей поворот судьбы как данность. Признаться, не вижу для вас практической пользы возмущения. Да, мы не нравимся вам, но ведь и мы вас не выбирали для диалога — и вряд ли пожелали бы выбрать, не соверши за нас выбор роковая случайность.

— Призываете к взаимному уважению недовольств друг друга? — граф Жуцкой надсадно усмехнулся, но за надсадностью проступило наконец некоторое любопытство.

Хэр Ройш кивнул.

Когда вчера перед ужином оторопелый Мальвин поймал Скопцова в холле Главного Присутственного и коротко изложил проблему, они тотчас метнулись за Золотцем на кухню. Золотце одновременно смеялся, злился и кусал локти, но был твёрд в главном: сначала оповестить хэра Ройша, а уж потом разбираться с частностями вроде условий содержания — ведь хэр Ройш наверняка вознегодует.

И хэр Ройш вознегодовал. Шутка ли — пленить по неосторожности члена Четвёртого Патриархата! Без плана, без договорённости, без ясного осознания, что же с ним теперь делать. Скопцов от такого поворота пришёл в отчаяние, да и захвативший заложника Мальвин сам изрядно растерялся.

Вернее, заложников.

Он сразу повинился в том, что привёл за собой в Патриаршие палаты слежку. Столкнулся где-то на улице с подозрительной личностью, подозрительность даже отметил, но поспешность и дурная погода подвели, лишили осторожности. Скопцов бросился Мальвина утешать: да разве ж думал кто, что в Столице могут признать в лицо не хэра Ройша?

Мальвин только хмыкнул с горечью: а ведь думали, думали! Но, обсудив, думать себе запретили.

В безлюдном крыле Дома высоких гостей на графа Жуцкого с разоблачениями выскочил некто Евгений Червецов — петербержец, выпускник Йихинской Академии, предполагаемый взрыватель Алмазов.

Скопцов, услышав о том, ахнул, хэр Ройш цыкнул зубом, что было для него проявлением высочайшей экзальтации, а Золотце отвернулся к стене и подавлено шепнул: «Простите меня, господа».

Извинения его звучали до того дико, что никто не нашёлся с ответом.

Ещё в Петерберге хэр Ройш заявил: покойный Метелин за водкой поведал Хикеракли не только о намерениях Резервной Армии. Ещё он, к примеру, пересказывал слух о петербержском взрывателе, который едва не босиком бежал в Столицу. Метелин этот слух проверить не успел из-за грянувшей мобилизации, но адресок убежища раздобыл — хотел из первых рук вызнать, так что же творится в родном городе. Хмельному Хикеракли хватило соображения адреском поинтересоваться.

«Ваши предложения, господа?» — улыбнулся тогда хэр Ройш с видимым довольством. Возможность всё же поквитаться за Алмазы его вдохновляла.

Скопцов и Мальвин, не сговариваясь, ответили, что предложения у них, несомненно, имеются, но, ежели по совести, окончательное решение должно оставаться за Золотцем.

А Золотце лишь потряс кудрявой головой.

«Подскажите, нам чем-нибудь пригодится этот Червецов? Какая в нём может быть польза? Сообщников у него, кажется, не было, как он раздобыл бомбу, нам в принципе известно, как бежал за казармы — тоже… Если исходить из того, что о нём говорят знакомцы, к дальнейшей вредительской деятельности он вряд ли способен. Впрочем, если кто-то из вас опасается…»

«Опасается?! — возмутился Мальвин. — Жорж, вы шутите! Польза, чем пригодится… Он убил вашего отца! И все мы знаем, что уж вы-то своим отцом дорожили».

«Моего батюшку убила бомба, с которой он не совладал».

«Позволю себе заметить, — сухо, но не скрывая преференций вмешался хэр Ройш, — что связь между бомбой и тем, кто её закладывал, самая непосредственная».

«Оставьте свой силлогистический подход на какой-нибудь другой случай! Неужели вы не понимаете…»

«Что месть не вернёт господина Солосье? — подсказал Скопцов несколько опасливо. — О, поверьте, мы понимаем это прекрасно, но смеем предполагать, что она могла бы… Простите великодушно, но она могла бы пойти на пользу вам».

Золотце не стал ни язвить, ни оскорбляться. Закурил папиросу, вдохнул дым, помолчал, честно прислушиваясь к себе.

«Нет, господа. Мне нет дела до того, кто закладывал бомбу. Я уверен, батюшке на моём месте не было бы… Это самое главное. Так что пусть уж прячется от революции в Столице, пока она дотуда не докатилась. Несчастный человек, вот же он удивится! Ему бы в Европы, дураку…»

И вот ведь как причудливо выворачивается жизнь: то, что ещё недавно казалось высочайшим благородством и душевной зрелостью, сегодня обращается крайне досадным упущением, из-за которого всё могло пойти прахом! А значит, здесь было бы куда больше проку от душевной незрелости. Скопцова чрезвычайно занимал этот парадокс, ставящий под сомнение такую уж непременную необходимость нравственного развития. Мы уверены, что преодоление заложенных в человеческую природу инстинктов ведёт к благу и процветанию, но столько ли в этом правды, сколько мы ежечасно твердим? Европейцам нравственно развиваться велит их бог, но что велит нам? Затоптанные следы исконно росской веры в шельм, охотящихся на грешников?

Шельмы ведь сами грешники — и потому отнюдь не каждому под силу с ними тягаться. Так не значит ли это, что разумней опираться на инстинкты, которые даны нам как раз для того, чтобы не заплутать среди возможных решений и быстро выделить из них самое для человеческой природы естественное?

Скопцов боялся этих новых вопросов, что заводились в голове подобно плесени или ржавчине. Скопцов не хотел бы однажды проснуться шельмой. Но с другой-то стороны, беспощадно права народная мудрость: не истрепав полы, не влезешь на ёлу.

А эта ёла была на редкость высока.

— Верно ли я понимаю, — поёрзал в путах граф Жуцкой, — что ваши аппетиты не ограничиваются одним лишь Петербергом?

Слово «аппетиты» было злым и как нельзя лучше подходило шельмам.

— Наш здравый смысл, — отозвался хэр Ройш, — подсказывает нам, что один лишь Петерберг не сможет играть по собственным правилам, если вокруг него будет хлюпать вековечное болото личного обогащения, лени и тупоумия.

Граф Жуцкой картинно закатил глаза.

— Ну что я могу вам сказать, молодые люди… Умным себя почитает каждый, таково уж наше людское устройство. То, что вы зовёте ленью, есть тривиальная утомлённость, с годами вас она тоже посетит. А личное обогащение… Чем плохо личное обогащение? Вы, победители Петерберга, наверняка не бедствуете!

— В самом деле, у лакеев в Патриарших палатах приличное жалование, — плюнул ядом хэр Ройш.

— Не стану спорить, готовность взяться за дело собственными руками делает вам честь. Хоть в том по-прежнему слишком много, кхм, юности… Но не увиливайте от ответа!

— Ответ вас разочарует. Если вы подозреваете в обогащении меня, то глубоко ошибаетесь: изрядная доля состояния Ройшей была потрачена на нужды переходного для города периода. Все те из нас, кто располагал каким-либо состоянием, скорее поиздержались, нежели наоборот. А, к примеру, человек, узурпировавший власть над Охраной Петерберга, жил на хлебе, воде и солдатских папиросах — и это имея в своих руках столь серьёзный рычаг влияния. Так что ваши инсинуации больше говорят о вас, нежели о нас. Деньги, граф, не цель политики, а её средство. Именно поэтому в Росской Конфедерации политики до прошлой осени не было.

— Смелое утверждение. И что же, по-вашему, происходит в Патриарших палатах?

— Я не силён в просторечиях, но подозреваю, что у петербержских портовых бандитов должно быть отдельное слово для обозначения дележа добычи.

— Наглец! — граф Жуцкой вскочил бы с древнего пыточного сиденья, не будь он накрепко к тому привязан. Золотце с Мальвиным наотрез отказались оставлять Скопцова и хэра Ройша наедине с заложником, который может двигаться.

— Уймитесь, — поморщился хэр Ройш. — Я действительно должен тратить своё время, зачитывая статьи расходов Жуцких за последние годы? Хотя постойте… Это ведь вы тот оригинал, который построил себе дворец за Великим Индокитайским каналом?

— Да как вы смеете…

— Смею. Смею и точка. Мы перекроили целый город, вынудили покориться петербержское высшее общество, отняли у командования Охраны Петерберга их казармы, растоптали наместнический корпус, встретили делегацию из Четвёртого Патриархата и заставили сдаться Резервную Армию. Вы представляете, сколько раз я слышал блеющее «как вы смеете»?

Хэр Ройш говорил негромко и совершенно спокойно, но слова его отдавались у Скопцова громом в ушах. Такого хэра Ройша Скопцов прежде не знал.

Вернее, знал. Знал, конечно, — предчувствовал и иногда умудрялся разглядеть прямо на лекции или за столом в «Пёсьем дворе», но всегда суматошно отгонял видение. И теперь готов был поручиться, что именно таким хэр Ройш входил в камеру к родному отцу.

И незримая, но тяжёлая серебряная парча волочилась за ним по стылому казарменному полу.

Граф Жуцкой умолк, граф Жуцкой спрятался внутрь себя, граф Жуцкой почуял шаткость своего положения. Граф Жуцкой наверняка вспомнил, как прикатила на «Метели» голова графа Тепловодищева.

Скопцов почитал голову графа Тепловодищева мерзостью и дикарством — закономерным следствием, если так можно выразиться, сотворчества Твирина и Вени. Но сейчас, в подвале, голова графа Тепловодищева вдруг обрела новый, доселе ускользавший от Скопцова смысл: да, она была мерзостью, однако не была дикарством — она была эхом времён серебряной парчи. И не двулично ли взахлёб читать об этом времени книжки, а повстречавшись с ним, отшатываться?

— Ваше сиятельство, — позвал Скопцов, весьма смутно догадываясь, о чём заговорит дальше, — вы обеспокоились своей безопасностью? И совершенно справедливо. Нет-нет, мы вовсе не испытываем желания причинять вам вред, но тем хуже для вас. Более того, мы не испытываем желания даже угрожать вам, а значит, вы можете ненароком упустить свой последний шанс оказать нам содействие и стать нашим другом. У нас много дел, ваше сиятельство, и в один отнюдь не прекрасный для вас момент мы захотим к ним вернуться. Имейте это, пожалуйста, в виду.

Хэр Ройш обернулся к Скопцову и вздёрнул брови. В другой раз это непременно бы его сконфузило, но сейчас, в подвале, всё обыденное отменили, точно лекции из-за расстрела Городского совета.

— Оказать вам содействие и самому стать преступником? — очнулся граф Жуцкой.

До чего же любезно людям навешивать ярлыки! Как будто за ярлыками можно спрятать неугодное, ярлыком вычеркнуть неугодное из своей жизни, отказать от дома.

— Вы полагаете себя покамест безвинным? Ваше сиятельство, а ведь вы раздумывали забрать дочь и уехать в Фыйжевск, чтобы не отвечать перед Европейским Союзным правительством за росский хаос. Это ли не преступление?

— Моей жене нездоровится. Согласно должностным инструкциям Четвёртого Патриархата, я имею право в любой момент покинуть Столицу, если личные обстоятельства…

— Уже вашей жене? Простите, собственными лакейскими ушами слышал, что вашей престарелой матушке.

Граф Жуцкой походил на тех рыб с кухни Главного Присутственного, что важно раздувают щёки в ожидании своей очереди быть вынутыми из аквариума и зажаренными. Всякий раз, когда Скопцов заворачивал к Золотцу на кухню, он испытывал к рыбам величайшее сочувствие: аквариум тесен и безнадёжен, лучше бы их не мучали из гурманских соображений, а убивали сразу. Графу Жуцкому сочувствовать получалось хуже: в отличие от кухонных рыб, у него имелся путь к спасению. Если он предпочитает не идти по этому пути, что ж, таков его выбор.

— Содействие, говорите… Ну хорошо, не ознакомиться с вашими требованиями было бы воистину глупо. Прошу вас, не томите.

Хэр Ройш победоносно фыркнул.

— Наши требования просты — Четвёртый Патриархат должен сложить с себя все полномочия. Самораспуститься, упразднить себя как институцию. Этого будет вполне достаточно.

— Да вы насмехаетесь… — поперхнулся граф Жуцкой. — Вы никогда не добьётесь такого, Четвёртому Патриархату незачем соглашаться, это же просто немыслимо!

— Немыслимо? С тех пор, как пришли известия о капитуляции Резервной Армии, сколько его благороднейших членов предпочли бремени власти бегство в родные края?

— Тогда вы прогадали. Предложить сложение полномочий беглецам было бы хоть сколько-нибудь разумно, но те, что остались, тверды в своих позициях.

— Многие из оставшихся попросту медлительны и всё ещё планируют бегство. Вы, например.

— Нет, момент упущен… — граф Жуцкой сморщил высоченный лоб. — Сами понимаете, коллегиальный орган! Для самороспуска нужно большинство голосов, но его уже не получить — фракция, ха, готовых нести ответственность теперь особенно сильна. Наверняка же знаете: неделю назад до Столицы добрался один достойный доверия старший офицер Резервной Армии, который контуженным укрывался в деревнях — безумная, книжная история! Его свидетельства об осаде Петерберга вызвали фурор, тем более что он был знаком с юным Асматовым, бедняжкой, — и клянётся, что своими глазами видел, как тот взорвался.

После чего его отец, сам с делегацией в Петерберг не поехавший, собрал в кулак то, что осталось от Четвёртого Патриархата, и хорошенько встряхнул. Хэр Ройш велел шпионить за ним день и ночь, и Мальвин с Золотцем повиновались, а Скопцов, встречая этого господина, непременно краснел: очень уж многое в его чертах напоминало о младшей сестре.

— Знаем, знаем, — отмахнулся хэр Ройш от Жуцкого. — И очень сожалеем, что не можем пока официально опровергнуть свидетельства этого образцового офицера, труса и лжеца. Ильян Аркадьевич Асматов погиб отнюдь не от взрыва, а при прямом содействии солдат Резервной Армии, возможного взрыва испугавшихся и собственноручно расстрелявших члена Четвёртого Патриархата. Такие слухи тоже бродят по городу, однако же в Патриарших палатах отчего-то предпочитают их игнорировать.

— Даже если это и правда… Как прикажете с такой правдой дальше жить?

— Вот в этом, граф, и кроется главное наше с вами различие — а вовсе не в возрасте, как вы пытаетесь выставить. Иллюзии вам дороже фактов, хотя только факты дают реальную силу. Зато иллюзии помогают поверить, что сила ни к чему, что всё в порядке, что можно не перетруждаться слишком. Это нездорово.

— И вы явились нас лечить?

— Говорят, больным предписан покой.

— О, очень скоро ваш Петерберг узнает, что предписано больным! — граф Жуцкой вскинул подбородок и посмотрел на хэра Ройша испытующе.

— Не запугивайте нас рекрутированием четвёртой армии, это пустое.

О том, что Четвёртому Патриархату дозволено рекрутировать ещё одну армию, догадывались лишь те, кто с лупой ползал по строчкам бесчисленных кодексов и сводов, регламентирующих жизнь Росской Конфедерации. Однако сама идея лежала на поверхности: Резервная Армия каждый год одаривает все города и ызды чиновниками из офицеров и приставами да урядниками из солдат. Петерберг с этой практикой незнаком, поскольку там спокойствие улиц блюдёт сама Охрана Петерберга, но по всей остальной росской земле правопорядком заняты отставные солдаты Резервной Армии. Многие из них стары, хворы и растеряли выучку, но всё ж таки они есть и их возможно призвать в случае острой нужды.

Конечно, города и ызды не в восторге от такой перспективы, на что красноречиво указывают письма, через день приходящие в Четвёртый Патриархат. Где-то по-прежнему не успокоилось недовольство, поднятое налогом на бездетность; где-то недовольство только просыпается — отчасти подстёгнутое вестями из Петерберга. Так или иначе, а делиться людьми, обученными обращению с оружием, Городские советы не торопятся.

Это-то и стало решающим аргументом для множества беглецов Четвёртого Патриархата: города чувствуют свою значимость в нынешней ситуации, города торгуются и не хотят прогадать. Заманчиво и успокоительно для души переметнуться от тех, кто просит, к тем, у кого просят. К тем, кто ставит условия и сам выбирает меру своего участия.

Особенно поражали воображение Скопцова метания Четвёртого Патриархата по вопросу, так как же использовать армию, если её удастся-таки рекрутировать. Послать на Петерберг? Послать на Южную Равнину, кровоточащую, траурную и благодаря теперешнему бардаку перешедшую под контроль тавров? Оставить в Столице ради бездеятельного устрашения? Или вовсе сдать внаём какой-нибудь из европейских корон, раз уж в Европах с каждым днём назревает нечто, что боязно называть по имени?

Скопцову тоже было когда-то боязно, а вот хэр Ройш, Мальвин и Золотце обсуждали всеевропейскую войну так, будто она была делом решённым, будничным и в будничности своей приятным.

«Господа… Господа, мне неловко спрашивать об этом, — ещё в Петерберге сыскал в себе смелость Скопцов, — но не терзает ли вашу совесть вина Петерберга — наша вина! — за нынешнее напряжение в Европах? Мы ведь понимаем, что плачевный экономический перекос в пользу одних стран и бедственное положение других — всецело на закрытии нашего Порта…»

«Всецело? — ухмыльнулся тогда Мальвин. — Нет уж, увольте. Во-первых, кто понуждал их впадать в такую зависимость от росских ресурсов? Они хотели наши недра, наш лес, наше зерно и наше мясо — они их получили. Могли бы и предвидеть, что однажды это благолепие сыграет против них. Но, положим, это системная беда, так что леший с ней. Во-вторых же, я бы не рекомендовал вам взваливать на себя ответственность за то, что Союзное правительство неспособно урегулировать налоговые отношения членов союза в непростых обстоятельствах. Гроша ломанного не стоило их так называемое „цивилизационное преимущество“, раз от столь деликатного пинка мигом повылезли шельмы!»

«Вы жестокосердны. Пинок пинком, но война, господа, совсем иное дело!»

«Чем вы слушали речи графа, господин Скопцов? — качал головой хэр Ройш. — Мы пока что худое и никчёмное, но национальное государство. И должны бы защищать национальные интересы, а перегрызшиеся друг с другом Европы, которые ослабнут и согласятся на пересмотр убыточных для нас договоренностей, — самый прямой наш национальный интерес. Что вас смущает?»

«Что войну контролировать невозможно. Даже если и отбросить человеколюбие, сосредоточившись на наших интересах, всё равно остаётся опасность, что война докатится до наших же границ. Европейскому Союзному правительству, действуй оно по уму, следовало бы перенаправить пыл отдельных своих членов именно на нас!»

«А вот для этого, — с неуловимым кокетством гримасничал Золотце, — мы и отправим Охрану Петерберга рыть окопы поближе к границам. Вдруг пригодятся. Вы, кстати, уже сосватали Коленвалу Твирина?»

И Скопцов, вглядываясь в уверенные лица друзей, соглашался: если Европы затопит войной, мы только выиграем. А потому мы будем прилежно и тайно готовиться к войне, пока все остальные — включая генералов Охраны Петерберга — не сознают её близости, с повседневной незыблемостью веруя в Пакт о неагрессии.

На следующее утро после того, как он «сосватал Коленвалу Твирина», Скопцову был странный сон. В этом сне Твирин не приговаривал к смерти графа Тепловодищева, а каким-то чудесным для всех образом бежал с ним вдвоём в Европы, что позволило Петербергу свободно вздохнуть и подписать-таки первоначальные соглашения с Четвёртым Патриархатом. И все были счастливы: граф занял место графа Тепловодищева в Патриарших палатах и увёз с собой помощником господина Туралеева, Веня ударился в религию, Гныщевич раскаялся в смерти Метелина (в этой реальности, впрочем, не состоявшейся) и сам поступил на службу в Резервную Армию, где с него сняли наконец шляпу и шпоры. Коленвал и Плеть вошли в первый состав петербержского демократического парламента. Хикеракли построил в Вилонской степи, что начиналась прямо за Межевкой, школу.

Элизабета, оставшись без супруга, каждый день присылала Скопцову приглашения на ужин.

Добрая половина тут была банальной сонной чепухой, которая никак не сообразуется с законами бодрствующего мира, но сладостное чувство благоденствия тем утром скрутило Скопцова пополам.

Всё ведь могло, могло устроиться иначе! Хэр Ройш в самом деле удовлетворился бы пресловутыми соглашениями, будь они подписаны — и Петерберг зажил бы спокойно, с парламентом, постепенно и ласково воодушевляя своим примером Росскую Конфедерацию. Никто не рассчитывал, что придётся ухнуть в омут с головой, в несколько дней переиначив все планы.

Когда графа Тепловодищева расстреляли, хэр Ройш сказал: мы не можем больше надеяться хоть на какое-то расположение Четвёртого Патриархата, поэтому теперь мы выбираем за него, как к нам относиться. Когда же стало известно о приближающейся Резервной Армии, он добавил: или мы навяжем свои правила игры всей Росской Конфедерации и Европам, или можем сдаваться сейчас.

Никто не хотел сдаваться. Мы не захотели.

И прямо в лихорадочных передышках от подготовки к осаде нарождались образы будущего: должностная инструкция градоуправца, новые обязанности Охраны Петерберга, новая роль Второй Охраны, перечень доверенных лиц, коим надлежит разъехаться по росским городам, фальшивые документы уроженцев Ыберга для устройства лакеями… Хотя ыбержские документы, кажется, возникли в обсуждениях значительно позже осады — дня эдак через три.

О, это было умно, находчиво, смело — и очень уж быстро для Скопцова. От такой скорой смены целей кружилась голова.

А ещё голова кружилась от Элизабеты Туралеевой, и поскольку невозможно выдержать на ногах столько головокружения разом, Скопцов примирился со сменой целей. В том смысле, что махнул на неё рукой и бросил рефлексировать.

Пусть уж идёт как идёт. Вернее, несётся обезумевшим скакуном.

— И всё же рано вы почувствовали себя хозяевами ситуации, молодые люди. Рекрутирование четвёртой армии! Я, если хотите, первейший противник этого решения, поскольку ясно вижу все недостатки для городов и считаю, что они в конечном итоге перевесят приписываемые достоинства. Возьмём, к примеру, многострадальную Кирзань…

Граф Жуцкой, по-прежнему в путах и с шишкой на лысой голове, непостижимо развеселился. Впервые за сегодня он произносил «молодые люди» твёрдо и хитро, а не нарочито — будто уверился в превосходстве. Он болтал про кирзанский рабочий бунт так, как расхваливают закуски в незнакомой ресторации или чествуют успехи чужих детей — с вежливой, но удручающе необязательной охотой.

Скопцову стало вдруг неуютно. У графа Жуцкого в рукаве какой-то козырь, с которым ему тепло и в подвале.

— Ваше сиятельство… — прокашлялся Скопцов. — Обстановка в Кирзани нам известна, и мы тоже не поддерживаем рекрутирование… Не в том смысле, что не поддерживаем его со своих субъективных позиций, а и абстрактно тоже, с точки зрения здравого расчёта. Так что можете не тратить слова на доказательства, тут мы с вами солидарны. Но вы дали понять, что располагаете сведениями, которые нам, по вашему мнению, неизвестны…

Хэр Ройш недоумённо нахмурился.

— Известны, неизвестны — как я могу судить? — расцвел ещё пуще граф Жуцкой. — Вы так непредсказуемы, вы пробрались в самое сердце Четвёртого Патриархата и остаётесь незамеченными… Конечно, ударять меня по голове прямо в Доме высоких гостей было рискованно, но вы ведь разберётесь и с этим. Кстати, как? Симулируете моё бегство в Фыйжевск?

Скопцов набрал побольше воздуха и, старательно не глядя на хэра Ройша, выпалил:

— Нет, мы действительно отпустим вас в Фыйжевск, куда вы и собирались.

— Вот как? Приятная неожиданность! И каковы ваши резоны?

— О, думаю, мы поймём друг друга, — начал Скопцов, силясь не тараторить от волнения. — Казалось бы, в родном городе вы влиятельны, ваша супруга наполовину индокитаянка, у вас есть связи за Великим каналом. Перед этой встречей мы освежили в памяти вашу биографию и обнаружили, что в Четвёртый Патриархат вы вошли в результате развития в Фыйжевске не самых простых внутренних процессов… У вас застарелая вражда с графом Белогнёвым, членом Городского совета. Вы медлили и не решались на бегство, потому что вероятность потерять так место в Четвёртом Патриархате всё же существует, но и в Городском совете Фыйжевска вас не ждут… По крайней мере, граф Белогнёв прикладывает все усилия, чтобы это было так. — Граф Жуцкой одарил Скопцова до того деланной насмешкой, что она его только приободрила. — Мы можем вам помочь. Характер помощи, конечно, следует обсудить отдельно. Но мы располагаем обширным арсеналом инструментов… Да, мы могли бы… физически устранить графа Белогнёва, если вам так сподручнее. Или могли бы его компрометировать, нам есть что предъявить — знаете ли, архивы покойного хэра Ройша таят в себе немало неожиданностей. Мы могли бы…

Живой хэр Ройш бряцнул какой-то звонкой пыточной железкой, и Скопцов сбился.

Конечно, хэр Ройш недоволен — он не намеревался одаривать милостями графа Жуцкого! Но Скопцов вновь чуял то, что от хэра Ройша ускользало: не выложенный пока на стол козырь графа Жуцкого серьёзен, если он так успокоился, ухватившись за него. Никак нельзя ставить себя в положение одариваемых — жизненно важно самим одарить первыми. Все те же слова звучали бы жалко, будь они ответом на условия, которые поставил граф Жуцкой.

А что условия он поставить хочет, сомневаться не приходится.

И потому Скопцов продолжил:

— Но вас интересовали наши резоны… Признаемся: их нет. Видите ли, ваше сиятельство, всё, что нам нужно — это сильная местная власть в городах, в частности, в вашем Фыйжевске. Мы возлагаем на неё определённые надежды. Это государство себя исчерпало, ему на смену должно прийти нечто новое. А новое невозможно построить без сильной местной власти. И да, нам совершенно безразлично, кто именно ей станет. Мы могли бы заключить договорённость как раз с графом Белогнёвым… или с бароном Вешневетом, если искать среди членов Городского совета. Но раз уж так вышло, что эти достойные господа в Фыйжевске, а с вами мы уже познакомились — почему бы не предложить союз вам?

Граф Белогнёв, как прекрасно знал Скопцов, нравился хэру Ройшу в роли сильной местной власти гораздо больше.

— Хотите сделать меня — как это у вас теперь называется — единым градоуправцем Свободного Фыйжевска?

— Например. Или не градоуправцем — форму управления Свободный Фыйжевск будет свободен выбирать на своё усмотрение.

— А если я сепаратист и пожелаю присоединить эту территорию к Индокитаю?

— Такое легко представить, — подал голос хэр Ройш, — однако мы готовы поспорить, что наши условия в конечном итоге будут заманчивей индокитайских. Поскольку нам Фыйжевск нужен, а вот нужен ли он Индокитаю не в качестве торгового узла, а как собственная провинция, ещё неизвестно.

Скопцов страстно возблагодарил лешего за то, что в хэре Ройше всё же сыскалось доверие! Как бы они сейчас выглядели, вздумай хэр Ройш опровергать предложенное Скопцовым?

Граф же Жуцкой задумался. Не будь на нём пут, он бы тёр лоб и курил, а так обходился мерным постукиванием пальцев по пыточному сидению. Что в нём было хорошо, так это ровное отношение к тому, как с ним обращаются, — путам он возмущался куда меньше, чем некоторый люд попроще камерам в казармах.

— Знаете, молодые люди, — заговорил он наконец, — ваш юношеский оптимизм чем-то, бесспорно, привлекателен. Я бы посмеялся над вами, если бы не книжная история Петерберга, где юношеский оптимизм обернулся вдруг юношеским реализмом. Быть может, по случайности, быть может, мы чего-то не знаем об истоках и причинах, но прецедент имеется, и назвать вас пустыми мечтателями я никак не могу. В конце концов, это вы… вернее, ваш друг оглушил меня, связал, доставил к вам на беседу. И вы на удивление метко целитесь — я ведь в самом деле способен очароваться перспективой править Фыйжевском. Как бы то ни было, Четвёртый Патриархат ныне ждут сплошь потрясения — вашего ли авторства, европейского ли. А Фыйжевск далеко, это практически Индокитай, у него собственные соглашения с другой стороной канала, на которые не особенно влияет общая обстановка в Росской Конфедерации, — он мечтательно покивал сам себе. — А ещё я только-только побывал там с инспекцией и заново убедился: мне чужды решения графа Белогнёва по городскому хозяйству, я бы многое делал иначе. Да, я хотел бы делать — я, знаете ли, склонен к сентиментальности, мне попросту дороги родные края, я люблю повздыхать о том, что вынужден жить вдали от них…

— Договаривайте, ваше сиятельство.

— Но я не желаю родным краям той судьбы, что уготована вашему Петербергу.

Несмотря на зловещие подозрения, Скопцов возликовал. Четверть часа назад граф Жуцкой потешался над ними, не знающими чего-то важного, а теперь впал в лиризм и почти что симпатизирует. Нет, всё-таки существеннейшая материя — чувства! Это будет совсем другой разговор.

— Перед тем, как ко мне привязался этот сумасшедший и я получил по голове от вашего друга, я имел удовольствие беседовать с хауном Сорсано. Он прибыл в Патриаршие палаты по просьбе графа Асматова, но не стал скрывать от меня цели визита — у нас в Фыйжевске ведь тоже баскский наместник, поэтому я пользуюсь у него некоторым расположением. Хаун Сорсано взбешён последними вестями с родины, там ведь из-за ваших выкрутасов с судоходством безработица и уже вводят квоту на количество провизии, отпускаемой в одни руки. О, его можно понять! И потому он намерен всячески содействовать распылению в Петерберге успокоительных смесей.

Скопцов не знал, как выглядит он сам, но судил себя по остолбеневшему хэру Ройшу.

А ведь хэр Ройш убеждённо возражал: вторая Тумрань невозможна, это было двенадцать лет назад, Союзное правительство не посмеет, Тумрань стала последним всплеском любви к химическим методам упреждения агрессии, сегодня Европы не жалуют даже пилюли, что уж говорить о газах!

Что о них говорить.

— Мои соболезнования, — дёрнулся в улыбке рот графа Жуцкого.

— Это… этого не может быть!

— А может быть всеевропейская война, молодые люди? Такие времена.

— Нет, постойте… Постойте, у нас всё-таки армия, у нас полно иностранцев, Порт…

— Вот частности граф Асматов и хотел согласовать с хауном Сорсано. В отсутствие у Петерберга собственного наместника от лица Союзного правительства должен выступать наместник ближайшего крупного города. Как печально известный кирзанский мистер Флокхарт в случае с Тумранью.

— Вы сказали «граф Асматов»? Аркадий Ванович? Но ведь… но ведь у него в Петерберге сестра! И, быть может, уже племянник…

— Ну что вы, право, как дитя. Ещё с останками графа Тепловодищева в Патриаршие палаты приехала весть о том, что супруг сестры графа Асматова перешёл на сторону бунтовщиков. На вашу сторону. Насколько я помню эту благородную даму, её супруг никуда бы не перешёл без её ведома, а следовательно…

— Это чудовищно… — заметался Скопцов по подвалу. — Чудовищно! Родной брат… После того, как погибли младший и старший Асматовы! Это…

Гибель отца и Илюши — это трагедия. Наши отношения нельзя было назвать тёплыми, но это не отменяет любви. И я пыталась их спасти…

— Чудовищно, — согласился граф Жуцкой. — Однако только так и бывает. Петерберг слишком много выигрывал, пришла пора расплачиваться за дерзость.

Когда происходит любой значимый и всеобъемлющий процесс, каждый человек втайне надеется, что его — пусть бы и его одного! — обойдёт стороной. Каждый из нас легко находит аргументы в пользу такой надежды. Но ведь я был самым верным и преданным. Но ведь я умён. Но ведь я продумал всё заранее.

Так не бывает.

Скопцов спрятал пылающее лицо в ладонях и ринулся в угол потемнее.

Всё, что совершила лично Элизабета, она совершила с одной лишь целью: обеспечить счастливую будущность своему — не своему, печному, даже не господина Туралеева! — ребёнку. Она грезила о спокойствии и благоденствии Петерберга.

А Петерберга не станет, как не стало Тумрани.

И её родной брат, вероятно, теперь даже не позаботится о том, чтобы спасти её и мнимого племянника. Петерберг будет стоять в кольце казарм пустой и гиблый — говорят, газовые снаряды почти не несут разрушения стенам, в Тумрани уцелели едва ли не все дома. Однако же в эти дома по сей день никто не заселяется, людей не заставишь жить там, где так явно слышна смерть.

Но я уже говорила вам: будущее интересует меня сильнее, чем прошлое.

Они подвели Элизабету.

Он, Скопцов, подвёл.

— Господин Скопцов… — подошёл со спины хэр Ройш, позвал странным, непривычным голосом. — Господин Скопцов, будьте любезны, переживайте тише. Хотя бы не всхлипывайте — вы мешаете мне думать.

Скопцов обернулся к нему, уверенный, что сейчас некрасиво раскричится и бросит хэру Ройшу в лицо все обвинения в чёрствости и бездушности, которые гнал с языка с первого дня их знакомства, но короткого взгляда хватило, чтобы понять: хэру Ройшу и самому больно. И высший, невиданный эгоизм — усугублять его терзания своими.

— Господин Скопцов, поход Резервной Армии тоже был не самой приятной новостью, — сквозь зубы процедил хэр Ройш, будто необходимость вести успокоительные речи резала его без ножа. — Я полагаю, что окончательность очередного приговора Петербергу вполне возможно оспорить. Помогите мне, пожалуйста, господин Скопцов. Вы великолепно подобрали ключи к нашему пленнику, я бы не справился без вас. Я бы хотел, чтобы вы продолжали.

Хэр Ройш зашагал обратно к графу Жуцкому, приглашая присоединиться.

— Граф, вы хвастались расположением хауна Сорсано? — проговорил он медленно и вдумчиво, точно собирал головоломку. — Это очень кстати. Вы выйдете из этого подвала и, как только сможете, отправитесь к нему. Нам нужны подробности. Распыление успокоительных смесей — редкая практика, к тому же она находится в юрисдикции наместников. Насколько мне известно, на территории Росской Конфедерации существует несколько хранилищ, точное местонахождение которых не должны знать даже главы наместнических корпусов, поскольку росской стороне запрещено иметь к процедуре прямое касательство. Вы узнаете для нас место, маршрут, на какую именно наместническую гвардию возложат эту почётную обязанность — столичную или…

— Ни за что! Нет, нет и нет. Обещайте мне хоть четыре Фыйжевска в единоличное пользование! Да даже если бы мне удалось — это уже не игрушки, это тайна Союзного правительства, сами же только что сказали: не должны знать даже росские главы корпусов!

Хэр Ройш скривился.

— И почему вы все не можете отучить себя кричать, всхлипывать… — пробормотал он и недовольно покосился на дверь: — И грохотать.

Скопцов грохота сначала не расслышал, но всё равно испугался: Золотце говорил, смотритель древних палат в подвалы не заглядывает вовсе, но беда никогда не приходит одна.

— Так вот, граф. Четыре Фыйжевска мы вам не обещаем, у нас их нет. Мы вам вовсе ничего не обещаем, мы вам приказываем. Вне зависимости от того, что вы на сей счёт думаете, вы пойдёте и поможете нам получить интересующие нас сведения. Жаль, что вы не согласились сами — мы выше ценим тех, кому давление не требуется. Что не означает, что нам нечем давить.

И тут Скопцов догадался, откуда грохот.

Они ведь действительно сначала собирались инсценировать бегство графа Жуцкого — и как можно скорее занялись к тому приготовлениями.

Хэр Ройш отворил дверь на лестницу.

— Господа! Господа, другой подвал не потребуется, заходите сюда.

Это были, конечно, Золотце и Мальвин. Золотце влетел первым и, чему-то смеясь, распахнул дверь пошире.

Следовавший за ним Мальвин, впрочем, и сам был достаточно ловок для того, чтобы проскользнуть в тесный дверной проём с ношей на плече и уверенным жестом, будто в танце, опустить на пол похищенную из своих комнат дочь графа Жуцкого.

Глава 89. Призраки

— При всём уважении, господин Гныщевич, вы зря включили в программу танцы. Вы не умеете танцевать и поэтому, стоя в стороне, выглядите неуместно. — Туралеев говорил вполголоса, уголком рта и не снимая с фасада приветливой гримасы. — Я по-прежнему полагаю, что одного только ужина было бы достаточно.

— Не беспокойтесь, mon cher, ужин ещё впереди. А танцы… — Гныщевич пожал плечами. — Всегда подозревал, что на подобных événements танцы начинаются, когда музыка замолкает.

Улыбаясь пролетающим мимо парам, он жадно вглядывался в каждое движение. Гныщевич давно успел привыкнуть к разряженным людям, но прежде ему не доводилось видеть, как разряженные люди веселятся.

Европейские гости и немногочисленные росы веселились регламентированно, но в то же время красиво. Очищенная от столов и посторонних людей «Петербержская ресторация» превратилась в большую табакерку с часовым механизмом. Гныщевич ловил заинтересованные взгляды и на себе.

Ну конечно, господин Туралеев приложил все усилия к тому, чтобы европейские гости не ожидали от градоуправца приёма. Ни тёплого, ни светского.

— Как ваше самочувствие? — продолжил зудеть только что мысленно помянутый мастер интриги. — Господин Гныщевич, леший вас! Сперва вы отпускаете преступника, покусившегося на официальную фигуру, и мы ловим его — непростая, хочу заметить, задача, когда тавры отлынивают от исполнения приказа, а солдат Охраны Петерберга вы то ли пустили обратно в город, то ли не пустили…

— Тавры всё правильно делают, — хмыкнул Гныщевич. — Вы за всякую зуботычину будете людей арестовывать? Quelle petitesse.

— Зуботычину?! Это был ножевой удар! — Туралеев спохватился и снова понизил голос: — Слушайте, Гныщевич, вы, кажется, всё не можете взять в толк одну простую вещь. Вы не принадлежите себе, вы принадлежите Петербергу и Управлению. Сохранность жизни и здоровья — теперь не прихоть ваша, а работа. Одного градоуправца мы уже лишились.

Вальс выводил под потолком витиеватые росчерки, и Гныщевич чувствовал себя великодушно.

— Я жив и здоров, — легко отмахнулся он.

— До поры до времени, — буркнул Туралеев. В тоне его маячило смутное обещание.

— Лучше бы вы танцевали.

— Чтобы отсутствие у вас эскорта откровенно бросалось в глаза? Вы ведь даже телохранителя своего отправили на край света, а градоуправец, — подпустил он в голос наигранного сочувствия, — ни в коем случае не должен стоять один.

А Гныщевич именно это бы и предпочёл. За одинокого человека особенно часто цепляются взгляды, и людей тянет к нему каким-то особым инстинктом — жаждой заполнить пустоту. Это работало ещё в Порту и уж точно не могло не сработать на балу с европейцами. Когда же человек к тебе подходит, он заводит беседу сам.

И вот тут начинается самое интересное.

— Зря вы лезете в дипломатию, Гныщевич, — заметил Туралеев самому себе. — Это не ваша стезя.

— Ещё поучите меня моей стезе.

— С удовольствием. Половина вечера уже миновала, а вы не сделали никакого объявления и никого не пригласили на танец. Они не понимают, зачем вы их позвали, волнуются и подозревают худшее. Я сам не большой любитель европейского этикета и не вижу ничего дурного в том, чтобы его нарушить, но разница между сознательным нарушением и банальным невладением отчётливо заметна. И «Петербержская ресторация»? Не место для приёма. В приглашениях значился бал, все оделись по правилам, а вы обращаете его в студенческие посиделки. Ваше положение… — Туралеев скривился. — Вы же выскочка, не чета всем этим фанфаронам, и зачем-то это выставляете. Зачем?

Он вперился в Гныщевича столь пристально и взволнованно, что тот не удержал смешок. Pourquoi?

— Это весело, — ответил Гныщевич и скользнул к танцующим парам. Чуткие музыканты вывели последнюю завитушку вальса и умолкли.

Как он и предвидел, козырное место рядом с градоуправцем Петерберга заполнилось моментально. Откуда-то справа к Гныщевичу величаво подступил мистер Фрайд — а вернее, мистера Фрайда подволокла коротко остриженная светловолосая девица, повисшая на его локте. В отличие от прочих гостей, эти двое не менялись во время танцев парами.

Девица же была хороша до умопомрачения. Кто бы мог подумать, что мальчишеская coiffure так славно сочетается с густо подведёнными глазами.

— Скорблю о том, что вы несвободны, ma bonne dame, — Гныщевич с чувством поцеловал атласную перчатку и протянул руку мистеру Фрайду, — вас же сердечно поздравляю.

Мистер Фрайд скорчил такую мину, будто ему засунули за шиворот ужа. Девица засияла.

— Не говорите глупостей, — кокетливо развернула она веер, — благодаря вам я теперь как раз свободна, как и все граждане Свободного Петерберга. Стоит помянуть добрым словом господина Плеть, похлопотавшего за меня перед отбытием. — Прочитав на лице Гныщевича непонимание, она строго нахмурилась: — Только не говорите, что и вы меня не узнаёте, а бумаги мои подмахнули не глядя.

— Аферистка Брада! — сообразил Гныщевич и восхитился. Аферистку Браду на приём никто не звал, но мистеру Фрайду приглашение не требовалось, вот она и приехала на его шее. Un amour de la fille! Ей явно хотелось полюбоваться на своих былых мучителей новыми глазами — глазами человека, получившего петербержский паспорт и потому более от них не зависящего. Это желание Гныщевичу понять было нетрудно.

Мистер Фрайд, заслышав «аферистку», поджал губы. Небывалого мимического богатства человек.

— Во всей красе, — кивнула Брада и попыталась обвить локоть Гныщевича. — И что же, нравится вам градоуправствовать?

— Если и вы тоже попытаетесь развести со мной светскую беседу, я выдворю вас обратно в Европы, — лучезарно улыбнулся он и покинул её на волю мимики мистера Фрайда, заприметив впереди белый с золотой нитью сюртук барона Каменнопольского.

Барон Каменнопольский на балу смотрелся куда уместнее, чем в казармах (и потому единственным из генералов сюда явился). При нём была супруга (оказывается, у него была супруга!), но он талантливо делал вид, что не имеет к ней отношения, не отпуская при этом её руки. В европейские лица Каменнопольский вглядывался с охотой, недостойной росского офицера. Даже жаль его становилось.

— Баронесса, — Гныщевич сварливо подумал, что эдак сотрёт себе о перчатки все губы; баронесса была дамой средних лет и ничем особо не примечательной, а следовательно, богатой; она смущённо кивнула. — Барон, на пару слов.

— Да, да, у меня к вам тоже пара слов, — не стал медлить Каменнопольский, отталкиваясь от супруги почти танцевальным па. — Мне кажется, сегодня имело место некоторое взаимонепонимание…

— Я хотел вас спросить, — перебил Гныщевич, — сколько вам требуется ресурсов для очистки казарм Восточной части. Пленных вывезли, но после них помещения остались в дурном состоянии. Прежде чем солдаты смогут снова туда заселиться, нужны санитарные меры.

— Я посчитаю. Но у меня есть более неотложный… Мы ведь с вами договаривались о том, что вы вернёте правопорядок в Петерберге нам.

— Cela va sans dire, договаривались.

— Но тавры по-прежнему не пускают солдат в город!

— А зачем вам солдаты в городе? — изобразил Гныщевич подозрительность. — Вы пропустили, мы вчера беседовали об этом со Стошевым и Йорбом. Буквально на днях должно произойти одно… событие, связанное с равнинными таврами. И Йорб, и Стошев согласились, что солдатам следует подождать за пределами Петерберга, пока это событие не завершится. Во избежание тех самых взаимонепониманий, которых вы опасаетесь.

— Событие? — сморщил лоб Каменнопольский.

— Равнинные тавры повезут через Петерберг незаконно добытые артиллерийские орудия и отправятся вместе с ними в Латинскую Америку. — Гныщевич снисходительно хлопнул собеседника по плечу. — Да не бледнейте вы так, mon général, послезавтра всё закончится. Я уже подписал ваш драгоценный запрет на владение стрелковым оружием для простых граждан. И Стошев, и Йорб согласны со здоровым компромиссом: солдаты могут находиться в черте города при оружии, но только без шинелей. Не афишируя, скажем так, недолговечности моего прошлого указа об их выдворении. Это всем пойдёт на пользу.

Указ о возвращении солдат (по сути, отменяющий предыдущий указ об их выдворении) Гныщевич действительно сегодня утром подписал, а со Стошевым и Йорбом действительно говорил. Всё это далось ему не без боли, но явление равнинных тавров позволило отложить неловкий момент оглашения хоть ненадолго. А там уж как-нибудь разберёмся.

Но зато каковы bénéfices! Договорившись с генералами, Гныщевич сумел наконец-то выдохнуть спокойно и даже к зудежу Туралеева относился теперь с иронией. Ибо господин Туралеев мог хоть обзудеться, а назначение Гныщевича на должность полного градоуправца поддержал. В честь чего и запоздалый бал для европейских друзей.

Жаль, мальчик Приблев отказался прийти.

Плеть ведь прав: у Гныщевича осталось мало друзей, особенно среди тех, кому дружить с ним предписывала должность. С другой стороны, кому нужны друзья, когда у тебя есть генералы?

Вон и аферистка Брада продолжала кидать многозначительные взоры.

И потом, Гныщевичу вовсе не было одиноко. Он оставил при себе шпоры, нож и бриллиантовые часы, но шляпе позволил отдохнуть в Управлении. Потому что сегодня подобающий градоуправцу шёлковый сюртук впервые казался ему родной кожей.

Что там Туралеев говорил про стезю? Туралеев ничего не знает про стезю.

Гныщевич чувствовал себя великолепно. Magnifique.

— Господин градоуправец, удостоите меня следующим вальсом? — нежно воззвала над его ухом госпожа Туралеева. Она только что отплясала со сморчком из Франции по имени мсье Жюмьен и, видимо, осознала, что всю жизнь интересовалась мужчинами карманного размера.

Также ей прекрасно было известно, что Гныщевич не танцует.

— Вы медлительны, ma cherie, — ухмыльнулся он и повысил голос: — Господа, настало время ужина!

— Уже? — прокомментировала Туралеева. — Простите, я недооценила вашу скорость.

Остальные тем более недооценили. Супруг госпожи Туралеевой начал было шипеть что-то о том, как следует рассаживаться, но Гныщевич, не поведя и ухом, занял место во главе длинного стола, накрытого в соседнем зале. Европейские гости мило сплетничали ни о чём.

— Уверяю вас, спиритизм — это вовсе не заблуждение, а целая наука! — щебетала росская по крови, но всецело европейская по духу гостья баронесса Чавыльева. — Хэр Шпраут, вы ведь знаете лорда Джулиана? Молодого Джулиана Пэттикота? Я бы сказала, что нет никаких сомнений: дух его отца после кончины остался в родовом поместье…

Сосредоточенного хэра Шпраута духи беспокоили едва ли.

— У вас есть свидетельства? — заинтересовался вместо Шпраута сморчок Жюмьен. Чавыльева кинула в его сторону укоризненный взгляд:

— Само собой, прямых свидетельств быть не может. Но после смерти старшего лорда в поместье нашли огромные залы, куда вели только тайные двери, и знаете, что там было?

— Что? — совсем уж взволновался Жюмьен.

— Ничего! — восторжествовала она. — Представляете? Ни-че-го! Как вы можете это объяснить, если только не загадочными спиритическими экспериментами?

Аферистка Брада, которой досталось место вдали от Гныщевича, расхохоталась так громко, что он услышал её и за параллельной болтовнёй надменного мистера Флокхарта с улыбчивым мсье Фили.

— Ну, знаете! — выдавила она сквозь смех. — Например, там были винные погреба, а наследник с тоски по усопшему всё и выдул.

Европейские гости неловко заёрзали. Гныщевич снова восхитился. Аферистка Брада хамила volontiers: со вкусом, с удовольствием, с наслаждением освободившегося человека. Кроме того, она выжимала из мистера Фрайда всё новые и новые гримасы светского ужаса.

— Я бы не строил таких дерзких теорий, — суетился Жюмьен, — но в то же время известно ведь, что духи имеют особые отношения с предметами быта. Если лорд-наследник хранит залы пустыми, это даёт веские основания полагать, что того пожелал призрак его отца — например, потому, что старая обстановка напоминала ему о кончине. Я, без ложной скромности, спиритист опытный…

— Что же, вы и в Росской Конфедерации нашли духов? — госпожа Туралеева явила образец невинного любопытства. — Я полагала, у нас они не водятся.

— И заблуждались, сударыня! — Жюмьен поднял в её сторону бокал. — Почему, как вы думаете, казармы Охраны Петерберга стоят пустыми?

— Там вши и лишаи, — сверкнул улыбкой Гныщевич. Жюмьен смешался. Туралеев громко скрежетнул зубами и выделанно хохотнул.

— Вот как… — аферистка Брада оперлась локтём рядом с тарелкой и задумчиво подняла взгляд. — Мсье Жюмьен, а можете вы как специалист уточнить: верно ли, что призраки образуются только из умерших насильственной смертью людей? Тех, кто не упокоился должным образом?

— Абсолютно, сударыня! А вы говорите, винные погреба. Иногда на сеансах услышишь такое — я, конечно, воздержусь от пересказа в присутствии дам, но при некоторых видах отравления…

— Вы что же, — вклинилась Чавыльева, — намекаете, что с кончиной лорда Пэттикота что-то неладно?

— Лорда Пэттикота? — Брада дёрнула плечом. — Да что мне за дело до лорда Пэттикота! Я размышляю, чей дух мог бы обитать в петербержских казармах, если мы поверим мсье Жюмьену. Хэра Штерца? Но он не был военным человеком, он бы осаждал наместнические покои… Может, графа Метелина?

Последний вопрос она задала, глядя прямо на Гныщевича. Шутка вышла moitié-moitié.

— Которого? — ухмыльнулся тот. — Их, если помните, двое было.

— Ах да, — потупилась она. — Я и запамятовала, что вы убили обоих. Но к армии, если не ошибаюсь, имел отношение только один.

Повисла тишина. Мистер Флокхарт, и баронесса Чавыльева, и мсье Фили, и хэр Шпраут, и все остальные ловили каждое слово, один только мсье Жюмьен, да упасут шельмы его душу, постукивал ножом по жаркому и напряжённо перебирал варианты.

— А я думаю, — подала голос госпожа Туралеева, — что, обратись я призраком, мне бы пришлось по нраву обитать в незнакомом и неожиданном доме. Не в том, где я находилась при жизни, а, может, в том, куда мне при жизни хотелось, но не удалось попасть.

— В Петерберге это было бы сложно, — хмыкнула Брада. — Все удачные места уже заняты. И что, господин Гныщевич, стоил ваш завод того?

Чем откровеннее она обвиняет, тем глупее выглядит. По крайней мере, Гныщевич в это отчаянно верил. Хуже удавалось поверить в другое: что аферистка Брада пробралась на бал с европейцами ради свары. Зачем ей это? Туралеев подговорил, чтобы отучить Гныщевича закатывать балы? Он ведь мог, недаром оба беглецы из Польши. Может, у них там дружба семьями. Или просто mentalité сходится.

— Того стоили безопасность и свобода Петерберга, благодаря которым вы получили возможность перебраться в наш родной город из Европ, — нежно пропел Гныщевич. — Цена высока, но convenez que и цель неплохая.

— Вот оно как! — зло воскликнула Брада. — А кресло градоуправца не жмёт? Вы ведь слышали, господа, — обратилась она к гостям, — что первый градоуправец Свободного Петерберга, граф Набедренных, отошёл от своих обязанностей, поскольку у него случились проблемы с желудком. Говорят, язва… А ещё говорят, что прежде за ним таких хворей не водилось. Подозрительный ум мог бы здесь даже предположить, будто графа Набедренных отравили! Но я была с ним немного знакома в студенчестве, я готова поклясться, что этот человек — добрейший и невероятно обходительный — не обидел бы и мухи. Вряд ли кто-нибудь мог затаить на него вражду, это просто невообразимо. А вот политический расчёт — совсем иное дело…

Мистер Фрайд прошептал ей нечто очень строгое, но это было уже неважно. L'auditoire слушала, распахнув рты, и ждала от Гныщевича ответа.

А Гныщевич растерялся.

Он так привык к обвинениям в цинизме, отсутствии совести и хождении по головам — зачастую оправданным, — что не сразу нашёлся с ответом на обвинения ложные. Сам-то Гныщевич знал, что граф пребывает в своём особняке под опекой За’Бэя; знал, что За’Бэй помышляет свозить его к индокитайским лекарям — ну или хотя бы развеяться подальше от дурных воспоминаний. И naturellement Гныщевич знал, что слух о желудочных хворях графа развеивать ни в коем случае не следует. Радоваться надо: народ сам сочинил приличное объяснение!

Но, вообще говоря, сейчас Гныщевич понимал, что заподозрить его в отравлении графа было бы довольно естественно.

Ещё он понимал, что все присутствующие Браде верят, и даже посвящённый в истинное положение вещей Туралеев будто бы сомневается.

— Отрава — не мой метод, — осклабился Гныщевич. — Знаете, господа, буквально пару дней назад на меня было покушение. Да-да! И господин Туралеев настаивает на том, что необходимо расследование, аресты… А мне кажется, злоумышленник вполне понял мои кулаки. Я сторонник прямых методов.

— Насколько мне известно, вы сторонник действенных методов, — обронил мистер Флокхарт. Гныщевич с размаху вперился в него, и тот скукожился.

Главное блюдо предполагалось подавать под самый вечер, но, кажется, аудитория стосковалась по нему быстрее. Что ж, это нетрудно переиграть.

— Вы меня оскорбляете, — медленно выговорил Гныщевич и столь же медленно, по-хозяйски обвёл глазами сидящих за столом.

Туралеев твердил что-то о правилах бального наряда — Гныщевич ими в самом деле не владел, но это ничуть не мешало ему наслаждаться цветником. Яркие, лёгкие, переливающиеся на свету — дивно и лестно было воображать, как дамы придирчиво подбирали к платьям ожерелья, а мужчины — броши к платкам, чтобы предстать пред ним, градоуправцем Свободного Петерберга. Всё детство в кабаре Гныщевич заглядывался на чужие праздники — и теперь, когда он заработал на свой, это был самый лучший, самый пышный и роскошный праздник. Праздник, который запомнит и мнящий о себе невесть что мистер Флокхарт, и вон тот безымянный толстяк на другом конце стола, нарочно усевшийся подальше, чтобы спокойно злословить со своей девкой по-баскски, хотя ни он, ни девка басками не были. Как будто Гныщевич не разбирает баскского!

Мистер Флокхарт заморгал и засмеялся:

— Оскорбляю? Вас оскорбляют слова о том, что вы любите эффективность? Oh… Простите, если вам почудился в моих словах намёк, его там не было…

— На воре шапка, — фыркнула Брада.

— …Повторяю, я не имел в виду ничего дурного. Право, не ожидал от вас — человека, лишённого бремени аристократического воспитания, — такой обидчивости…

— Oh non, вы не поняли, — Гныщевич потянулся и откинулся на спинку кресла, — ваши намёки ничуть меня не оскорбляют. Меня не оскорбляют ни обвинения из уст аферистки, приехавшей в этот город по поддельным документам, ни колкости в адрес моего низкого происхождения. — Он выдержал паузу, заранее смакуя вкус главного блюда. — Но меня оскорбляет ваше присутствие в Петерберге.

Теперь заморгали уже все. Квадратный подбородок хэра Шпраута подобрался почти к самому носу. Мсье Фили громко закашлялся. Мистер Флокхарт светски приподнял брови:

— Вас оскорбляет моё присутствие?

— О, нет-нет, не ваше лично. Вас всех, — послал улыбку Гныщевич на дальний конец стола, где минуту назад злословили по-баскски. — За исключением, конечно, мистера Фрайда, его аферистки и господ Туралеевых.

— Я вас не понимаю, — растерял улыбчивость Фили.

— Ah, bon? — Гныщевич вскочил с кресла. — Попробую объяснить. Скажите, мсье Фили, чем вы занимаетесь? Какова, я имею в виду, ваша профессия?

— Вы прекрасно знаете, — Фили посмотрел по сторонам в поисках поддержки, — что я прибыл в Петерберг по приглашению графа Ипчикова. Я химик, меня интересуют смеси для обработки резины, способные повысить её эластичность и прочность…

— А вы, мсье Жюмьен? — приобнял Гныщевич спинку следующего кресла.

— Я спиритист.

— Химик, спиритист… И, конечно, все мы слышали об успехах мистера Флокхарта на литературном поприще, а также о сердечной любви хэра Шпраута к древнеимперским летописям — вы ведь, если не ошибаюсь, и в Германском Королевском Университете ими занимались? Какие удивительные у нас здесь собрались gens — вам всем страшно повезло, что Петерберг наконец-то открылся, не так ли? — Увидев, насколько Туралеев встревожен, Гныщевич отсалютовал ему. — И у каждого здесь, конечно, имеется своё дело, не слишком связанное с балами градоуправца. — Он покаянно уронил голову. — Господа, я должен перед вами извиниться. Я оторвал мсье Жюмьена от призраков, мистера Флокхарта — от пьес, а мсье Фили от резины. Но, поверьте, тому есть причина. У меня приготовлен для вас скромный surprise.

Гныщевич подошёл к дверям, ведущим в кухню. Европейские гости следили за ним нервно, но заинтригованно. Из дверей показался полноватый молодой мужчина в очень простой одежде и с русой бородой. На собравшихся он почти не обратил внимания — даже не поклонился.

— Позвольте вам представить моего близкого приятеля… au fait, нужно ли его представлять? Большинство из вас с ним знакомы, хоть никто почему-то и не поинтересовался его судьбой. Знаете, — доверительно обратился Гныщевич к Флокхарту, — человеку, лишённому бремени аристократического воспитания, порой непросто понять тонкости этикета. Как вы думаете, представления уместны?

— Я не… Вам, полагаю, виднее…

— Но ведь ты меня знаешь, Richard, — безразлично бросил бородач. Флокхарт сделал вид, что не расслышал.

— Что ж, тогда представлю. — Гныщевич прочистил горло и принял торжественный вид. — Мсье Гаспар Армавю, бывший наместник Европ в Петерберге.

Мсье Армавю и правда узнал бы не всякий, кто видел его прежде. За время своего заключения — сперва в казармах, потом в небольшом домике на складах — он познал Путь Некоего Латиноамериканца С Непроизносимым Именем, отказался от бритвы и презрел европейскую религию. У каждого свой способ справляться с неурядицами, и способ мсье Армавю Гныщевичу нравился. Тихо, удобно, договороспособно. В благодарность за сотрудничество Армавю просил книг и уехать в Латинскую Америку.

А это было нетрудно устроить.

— Мсье Армавю, — возвестил Гныщевич, — согласился помочь мне и восполнить мою нехватку аристократического воспитания. — Он доверительно привалился к центру всеобщего внимания. — Mon ami, низкое происхождение наверняка мешает мне подметить в дорогих гостях нечто важное. Вы мне не поможете?

Всё важное Армавю пересказал Гныщевичу загодя, но любимые песни так и тянет переслушать.

— Мистер Ричард Флокхарт, — без выражения поведал тот, — двенадцать лет назад лишился позиции наместника города Кирзани, поскольку принял превышавшее его полномочия решение по поводу судьбы соседнего города Тумрани. С тех пор профессионально шпионит в пользу британской короны под видом драматурга с громким именем. Личный друг Первого министра Британии.

— Я не понимаю… — заблеял Флокхарт, но Армавю его даже не услышал. Он шёл по своему непроизносимому Пути.

— Мсье Жан Фили, — продолжал он, — сын маркиза Жан-Жака Д’Арсо, действующего советника французской короны по внеевропейским делам. Сменил фамилию в шестнадцать лет, чтобы скрыть родственную связь. В узких кругах известен тем, что лично находился в Латинской Америке в момент захвата Альтепетля. Один из главных лоббистов использования распылительных успокаивающих смесей в случае конфликтов. Мсье Арсен Жюмьен. Дипломат с тридцатилетним стажем. Долгие годы представлял Францию в Европейском Союзном правительстве, лично выезжал на переговоры с Четвёртым Патриархатом. В глазах публики с годами превратился в безобидного и немного безумного старичка с достойным послужным списком, однако письма во Францию стремится отправлять не с городских почтамтов, а выбираться в пригороды. Хэр Шпраут, профессор имперской словесности. В двадцать пять заинтересовался имперским правом, к тридцати стал одним из самых именитых европейских нотариусов, чем и заслужил доверие самого герцога. Хэр Герлих…

Он продолжал ещё очень долго и очень монотонно — Гныщевич даже забеспокоился, не завёл ли его непроизносимый Путь туда же примерно, куда обычно ведут пилюли. Но l’impression, какая impression! Уж конечно, европейские гости не ожидали, что на них вывалят горы их собственной подноготной. Гныщевич тоже не ожидал, что Армавю сможет столько о каждом поведать.

Это, наверное, любым верхам общества свойственно. Все друг друга знают, и всякий держит на другого зуб.

Сейчас многие зубы в зале заскрипели.

Туралеев краснел, бледнел и значительно покашливал. Гныщевич даже не держал на него зла: просто он привык, что главная фигура Петерберга (будь то градоуправец или наместник) ему приходится чем-то навроде ребёнка или собственности. И по-своему об этой фигуре пёкся.

Да только Гныщевич-то ничьей собственностью не был.

— Занятная выясняется штука, — подытожил он, когда глоссарий европейских персоналий в исполнении Армавю иссяк. — Оказывается, господа, вы все — сплошь personnages politiques et diplomatiques! По крайней мере, в прошлом. А говорите — химики, спиритисты…

Политически-дипломатические фигуры замялись.

— Положим, некоторые из нас действительно имеют неформальное отношение к европейской политике, — осторожно начал Флокхарт. — Собственно, никто и не скрывал своего прошлого. К чему эта комедия?

— Мистер Флокхарт! А вы, мсье Армавю, можете идти, спасибо. Так вот: мистер Флокхарт! — Гныщевич решительным шагом вернулся к столу. — Вы в Петерберг приехали пьесы писать или налаживать наши отношения с Британией?

— Что за нелепая постановка вопроса! — вспылил наконец-то тот. — Разумеется, я, как и многие жители Европ, хочу понять, во что превратила Петерберг революция. Вы усматриваете в этом…

— Мне виднее, что я и где усматриваю. Значит, вы здесь un agent public?

— Вы сошли с ума, — затрясся вдруг Шпраут. — Своим прибытием в Петерберг, своей инициативой, своим признанием того, что вас стоит принимать всерьёз, своим, в конце концов, согласием говорить у вас — точно в цивилизованной стране! — на вашем родном языке, мы делаем вам одолжение, а вы считаете допустимыми подобные унизительные выходки!

— Одолжение… — Гныщевич попробовал слово на вкус, и ему понравилось. — На нашем родном языке ваше поведение зовётся исключительно бранными выражениями, произносить которые вслух было бы невежливо. Вы ведёте себя, как беспутные девки, что вроде бы дают ухажёрам avances, но не желают подкрепить их делом. Засылать в Петерберг дипломатов под видом драматургов и спиритистов — редкостное хамство со стороны Европ, и поэтому, — он со вздохом помедлил, — поэтому ваше присутствие в городе меня оскорбляет.

С ответом никто не нашёлся. Туралеев может сколько угодно распинаться о прелестях подковёрной политики и неформальных договорённостей, но он не видит главного: любую неформальную договорённость можно без последствий нарушить. И доить её можно вечно. Гныщевич думал над этим два дня, но так и не нашёл причин играть под европейскую дуду.

— Хорошо, — встал Шпраут. — В таком случае, я немедленно уезжаю.

— О нет, погодите, хэр Шпраут, не так быстро! — заломил руки Гныщевич. — А то остальные за вами не поспеют. Уезжайте все! Ну или оставайтесь в роли официальных представителей своих стран и Европ.

— Пока вы будете градоуправцем Петерберга, Европам не потребуется здесь представительства, — отрезал Шпраут, сдёргивая салфетку и швыряя её в недоеденный салат. — Я за этим прослежу.

Гныщевич пожал плечами.

Мистер Флокхарт был куда менее радикален:

— Мне потребуется некоторое время, чтобы принять решение, — неожиданно интимным тоном заметил он. — Надеюсь, это вас не оскорбит.

Гныщевич опять пожал плечами, на сей раз — приветливо. Более вопросов не имелось, так что он раскланялся, пожелал гостям приятного аппетита, распрощался и направился в кухню. Следовало поблагодарить мсье Армавю и (теперь уже можно) объяснить ему, что до Латинской Америки придётся добираться в компании тавров.

Сделать этого, au fait, не удалось, поскольку Туралеев нагнал Гныщевича буквально в дверях, без церемоний прижав к стене, стоило тем закрыться.

— Вы просто не представляете, сколько всего сейчас сломали, — задыхался он от гнева. — Просто не представляете…

— Следующей будет ваша рука, если не исчезнет сию же минуту.

Туралеев не перестал сверкать глазами, но руку убрал. Гныщевич, сегодня по-прежнему великодушный, миролюбиво прищёлкнул языком:

— Я сделал именно то, что было нужно, просто у вас не хватало воли. Вы так привыкли дружить с Европами, что забыли: l’amitié есть явление двустороннее. А что они нам дают, кроме туманных намёков на будущее расположение?

— Нет, Гныщевич, это вы так привыкли закупать металл, что забыли: любая политика есть явление постепенное и тонкое. Никто не собирался полностью под них прогибаться! Но условия следует ставить тогда, когда партнёр уже захотел продолжить отношения…

Кажется, Туралеев и правда был вне себя. Гныщевич, конечно, ожидал от него реакции на сей spectacle modeste, но… более постепенной и тонкой, что ли. А тут уже просто какой-то Коленвал случился, вот-вот дойдёт до драки.

— Знаете, вам стоит писать руководства по поиску и завлечению в сети перспективных женихов, — хмыкнул Гныщевич. — Издадите — непременно черкну рекомендацию.

Засим он оттолкнул Туралеева и отправился на поиски Армавю, но загадочный Путь уже увёл того невесть куда. Ну, это ему надо в Латинскую Америку, так что сам и отыщется, решил Гныщевич. В глубине души его тянуло вернуться в зал и подсмотреть, чем занялись несчастные дипломаты, однако ещё сильнее тянуло спать.

Признаваться в том не хотелось, но он устал.

Отношения с Европами Петербергу необходимы, да, но не сильнее, чем Европам — отношения с Петербергом. Мистер Флокхарт никуда не уедет; он напишет длинное послание британскому министру, дождётся ответа и предпочтёт остаться здесь непубличным, но официальным дипломатом. На смену Шпрауту явится кто-нибудь другой. Что значит мелкий скандальчик после расстрела наместника, Городского совета и всех подряд? Им вон даже живого мсье Армавю показали.

И зачем аферистка Брада припомнила Метелина? Судя по реакции Туралеева, тот pavés dans la mare хотел меньше всего. Значит, сама?

По личным причинам?

У неё к Метелину имелись личные причины?

— А вы всё-таки эксцентрик, — когда Гныщевич вырулил из кухни к чёрному ходу, его снова нагнали, на сей раз — барон Каменнопольский. — Я даже и не знаю, ужасаться или восхищаться! И мсье Армавю… Что с ним?

— Он нашёл истину, — Гныщевич с удивлением обнаружил, что истина получилась обширной, а на улице совсем стемнело.

— Я понимаю, что вы наверняка заняты, но… Не уделите мне пару часов? — Каменнопольский умудрился потерять супругу окончательно и ухватил бы за локоть Гныщевича, если бы тот не увернулся. — Я обдумал ваши слова и понял, что нам следовало бы заглянуть в Восточную часть вместе. Ну, чтобы оценить масштабы необходимых санитарных мер. Это ведь недалеко…

— Вы что, без меня вшей найти не можете?

— Могу, но… честно говоря, вы больше моего смыслите в хозяйственных вопросах, — смутился Каменнопольский. — Понимаете, арестанты там… Как бы это… Изукрасили, — страшным шёпотом признался он. — Я не уверен, можно ли их художества вывести или нужно менять всю…

— J'ai compris, — перебил его Гныщевич и бросил сопротивляться.

Когда они вышли из Старшего района в многострадальный Конторский, на него напала некоторая мечтательность. Несмотря на то, что Конторский район считался приличным, фонари тут, в отличие от Старшего, стояли редко и светили тускло. Но с запуском новой электрической станции это изменится — и тогда-то конторские любители повозмущаться осознают глубину своей ошибки!

Поразительным образом эта мысль грела сильнее, чем l'état de choc европейских гостей. Всё же в душе Гныщевич — очень добрый и альтруистический человек.

К середине Конторского, впрочем, спина доброго и альтруистического человека Гныщевича почуяла: что-то не так. Он инстинктивно отступил от фонарного света на середину дороги.

— Не оборачивайтесь, — шепнул Гныщевич Каменнопольскому, — за нами следят.

— Следят? — чересчур громко охнул тот. — Кто?!

«Кого» было человек восемь, не меньше. О compétence господина генерала Охраны Петерберга это, конечно, говорило многое.

— У вас есть оружие? — Гныщевич, отыскав относительно удобное место на углу, замедлил шаг.

— Револьвер…

— Ну так достаньте!

Увидев, что цель их замедлилась, восемь человек перестали скромничать и перешли на бег. А вот ходил бы Гныщевич до сих пор при солдатах, вышел бы честный бой! Почти даже равный.

— Qui êtes-vous? — развернулся он на каблуках, упирая руки в бока. — И о чём бы вы в этот славный вечер хотели поговорить?

От восьмёрки крепкого вида ребят ответа не последовало. Он прозвучал с неожиданной стороны.

— Вы арестованы, — голосом, полным восторга от самого себя, объявил Каменнопольский, упирая Гныщевичу револьвер в бок.

О, этот славный момент, когда время растягивается, позволяя подумать о чём угодно, а тело напрягается, выбрасывая лишние мысли прочь! Гныщевич не успел ещё понять, что происходит, но рука его уже протянулась к голенищу.

Рука барона Каменнопольского тоже не медлила, и правое плечо окатило горячей, дикой болью.

En fait, настоящий мастер драки должен усвоить только одно правило: никогда не делай то, чего ожидает твой противник, даже если это инстинкт. Главное в хорошей драке — научить тело не реагировать на боль. Не сгибаться, если ударили в живот; не наклоняться, если вывернули руку. У Гныщевича имелась обширная практика, поэтому движение он не прекратил, дотянулся до ножа и, не поднимаясь, пнул Каменнопольского каблуком в лодыжку со всей силой, которую допускала неловкая поза. Во рту стало мокро (прокусил губу, стремясь не почувствовать выстрела?).

Второе важное правило хорошей драки: не зевай.

Каменнопольский споткнулся, и этого Гныщевичу хватило, чтобы подскочить и протаранить его макушкой в грудь. На безопасном от генерала расстоянии свистнула ещё пара пуль. Руку с револьвером Каменнопольский отвёл в сторону, но рука интересовала Гныщевича куда меньше, чем генеральское горло.

Брать генерала Каменнопольского заложником нынче в моде.

В отличие от мсье Армавю, способного в ответственный момент хотя бы ткнуть в причинное место, Каменнопольский попытался Гныщевича стряхнуть, но добился только шипения (плечо манёвру не обрадовалось).

— Кто, говорите, арестован? — насмешливо поинтересовался тот, прячась от восьми солдат (а это были, конечно, солдаты — кто ж ещё?) за не слишком широкой, но для скромных его габаритов достаточной генеральской спиной. — Револьвер-то бросьте, зачем он вам теперь.

— Это вам не поможет, — прокряхтел Каменнопольский, но именной гравированный револьвер всё же простучал по брусчатке. — Вы ранены, долго вам не продержаться.

— Ничего, когда я утомлюсь, я просто вас зарежу, и мне сразу станет легче.

Солдаты торопливо брали их в кольцо, а Каменнопольский вовсе не спешил двинуться вслед за Гныщевичем к ближайшей стене. Это осложняло дело. Единственным вообразимым вариантом оставались переговоры, ибо Гныщевич не Хтой Глотка, чтобы перерезать горло троим, пока те догадаются дёрнуть крючок.

Да даже если б был, противников-то восьмеро.

Переговоры так переговоры.

— За что это вы надумали меня арестовать? — вопросил он в генеральское ухо достаточно громко, чтобы и солдаты при желании сумели включиться в беседу.

— За что вы арестовывали людей в период революции? — фыркнул Каменнопольский. — За преступления против Петерберга. Сдавайтесь и пойдёмте по-хорошему.

Он совершенно не паниковал, хотя имел все на то основания. Почему? Ткнуть ножом у него ловкости не хватит. Ещё какие-то заготовки?

Солдаты тем временем замкнули кольцо. Это было неудачно. Гныщевич выбирал угол с расчётом на то, что двое легко сумеют тут разбежаться, поделив между собой преследователей. Что Каменнопольский окажется лживой скотиной, он не рассчитывал.

Задним числом это казалось наивным.

— Это вы сдавайтесь, — предложил Гныщевич. — Пока что у меня складывается впечатление, что я в лучшем положении.

— Иллюзия. Иллюзия! Подумайте сами. Вам больно, вы теряете кровь. Скоро ваша рука ослабнет.

— Но тебя-то я прирезать успею, — промурчал Гныщевич в самое каменнопольское ухо. Тот ощутимо задрожал, но ответил:

— При восьми свидетелях. И потом, если вы… если вы меня убьёте, у солдат не останется причин сдерживаться.

— Да ты шутник. Если б я не нужен был тебе живым, мы б уже не разговаривали. А раз так, давай разговаривать!

Как ни прискорбно, Каменнопольский был отчасти прав. Гныщевич никогда раньше не получал пулевых ранений и не представлял, к чему те ведут. Правая рука его почти полностью онемела, по лицу катились слёзы. Тянуть время было опасно, но что ещё-то поделаешь — не убивать же в самом деле генерала при восьми свидетелях?

— Например, расскажи своим друзьям, что ты перепутал жертву, — разозлился Гныщевич и в припадке воистину мистического вдохновения прибавил самую страшную угрозу, которую только мог озвучить Каменнопольскому: — А не то я порежу тебе лицо.

Угроза возымела эффект. Каменнопольский замер и призадумался.

А потом всю правую сторону Гныщевича свело судорогой.

Он думал, что в него снова выстрелили; тёмную улицу в Конторском районе залило таким ослепительным светом, будто здесь снимали фотокарточки, и ничем, кроме пули, подобная боль, конечно, оказаться не могла. Это было бы естественно: при всём желании Гныщевич не сумел бы обернуться лицом ко всем солдатам сразу, хоть и вертелся как угорелый.

Но через секунду, когда нож уже улетел во тьму, он понял, что выстрела не было. L’improvisation солдат заслуживала похвалы.

Один из них просто метнул ему в простреленное плечо сапог.

Каменнопольский успел вывернуться из захвата и стоял теперь напротив Гныщевича, белея в тяжёлой апрельской ночи своим сюртуком, как пресловутый призрак.

— Я думал, генерал, мы друзья! — закричал Гныщевич, чтобы не завопить бессловесно. — Вас так обидела моя escapade в адрес европейцев? Мы ведь договорились о солдатах…

— И они без шинелей, — победоносно хмыкнул Каменнопольский.

— …Разве я вообще не зарекомендовал себя как человек, с которым можно договориться? К чему вам аресты? Я бы понял, если бы вы сделали это публично, это был бы жест, но на тёмной улице… И мне, конечно, льстят восемь человек, но не перегибаете ли вы палку?

Каменнопольский не сообразил даже подобрать собственный револьвер, от которого Гныщевич отволок его на пару шагов. Стрелковое оружие вообще бесчестно, правы тавры. Удобно, когда исполняешь приговор, но бесчестно. С ним любой дуб справится. И где все патрули?

Гныщевич успел нырнуть за револьвером, но при таком приземлении не опереться на руки невозможно. Улица взорвалась перед ним белыми пятнами, окуная солдат, генерала, фонари и дома в контрастную тьму. А потом во тьме растворился уже сам Гныщевич, сражённый наповал тупой болью в затылке.

Наверное, это был второй сапог.

Глава 90. Никакие не чудовища

А сапоги Золотце всё же заказал.

Стоило сделать это ещё в Петерберге, но хэр Ройш упёрся: мол, повторенная дважды шутка теряет своё очарование!

Во-первых, вовсе и не теряет. Во-вторых, шутки шутками, а перемещаться внутри Патриарших палат хэр Ройш в лакейском не может. Ну какой из него лакей? Девицей куда краше.

Девицей они не злоупотребляли, хэр Ройш сидел в своей каморке смирно, однако необходимость в прогулках всё же изредка возникала — к примеру, в прогулке до музейных подвалов. Тогда-то Золотце и постановил, что с сапогами беда — нельзя вынуждать человека ходить в обуви не по размеру, даже если этот человек хэр Ройш. А вдруг придётся убегать чёрными лестницами? Хэр Ройш и так-то бегает не очень, а уж в юбке да жмущих сапогах его изловит всякий.

Поэтому ко дню сегодняшнему, долгожданному, у хэра Ройша появились дамские сапожки, сшитые персонально на него. Мерки для мастера Золотце снимал сам и, судя по результату, справился достойно. Чему только не научишься, завоёвывая государство.

Сейчас сапожки ютились подле софы в кабинете одного из тех благородных мужей, что бросил Четвёртый Патриархат на произвол судьбы ещё три недели назад. Предстать перед его более храбрыми коллегами девицей хэр Ройш вежливо отказался. Вот и Золотце завернул в этот необитаемый кабинет переоблачиться из кухонного во что-нибудь, что лучше подходило бы к случаю. Ливреи Скопцова и Мальвина висели тут же, и Золотце почувствовал себя опоздавшим на лекцию.

Правда, эту лекцию читали они сами.

С третьей попытки повязав шейный платок, Золотце вдруг понял, что суетиться ни к чему. Достал папиросу, достал зажигалку, которой едва не отвык пользоваться — откуда бы взяться такой роскоши у помощника повара? Затянулся, выкуривая дымом нервную дрожь. Рассмеялся вслух, пока никто не видит.

Опоздал он на эту лекцию, потому что сам захотел идти последним: проверить все заготовленные неожиданности, подтвердить все розданные указания. Буквально подёргать все дверные ручки. Большая наглость требует не меньшего внимания к деталям.

И точного расчёта. Конечно, точного расчёта, но с расчётом не повезло — вести об успокаивающих смесях поставили всё с ног на голову. В наместнический корпус очередным шторовыбивателем так запросто не устроишься, это в Патриарших палатах прислуги наберётся на захудалый городок, а хаун Сорсано — проклятый аскет. При вступлении в должность сократил штат вполовину, росов же и к шторам подпускает неохотно. Росы, видите ли, с ним молиться трижды в день не станут! Так что выбивать шторы у хауна Сорсано из них четверых мог бы разве что Золотце, привычно прикидываясь французом, да и то.

Золотце рассудил иначе. Наличие в колоде графа Жуцкого, способного наведываться к столичному наместнику, делало эту игру азартней. Но одним только Жуцким, безусловно, всю аферу не провернешь, сколь бы горячо ни желал тот вызволить из заточения свою дочь (для публики — отправившуюся в Фыйжевск к болезной матери).

Зачем все эти трижды в день молящиеся европейцы — от лакеев до секретарей наместника — едут в далекую и страшную росскую землю? Преимущественно за деньгами, но вообще-то и за смертными грехами тоже. На то, что трудиться смертным грехом пришлось именно ему, Золотце и роптать, подумавши, не стал: кому ещё-то доверишь сию почётную обязанность? Дошутился о пользе пикантных историй до того знаменательного дня, когда горничными уже не обойдёшься. Нет, можно было бы и через горничных, но это долго и ненадёжно — попробуй подкарауль шанс в бумагах наместнических покопаться. Тем более что бумаги эти с толком по сейфам запрятаны. А у нас время утекает, тут не до сейфов и не до капризов. Лешиный коготь вам в брюхо, а не успокаивающие смеси в воздухе Свободного Петерберга, многоуважаемые члены Европейского Союзного правительства!

«Когда я состарюсь и буду по батюшкиному завету выращивать розовые кусты, — пригрозил он вчера поутру, возвратившись в каморку за курантами, — я, пожалуй, напишу-таки мемуары. „Что есть подлинный патриотизм“ будут они озаглавлены. Ликуйте, господа: мне известен последний перевалочный пункт перед Петербергом, где артиллерийские орудия повстречаются с газовыми снарядами, можем высылать в те края кого-то из Второй Охраны… Да точно, точно известен — сам начальник наместнической гвардии сболтнул».

Поперхнулся тогда даже не жалующий подобные методы хэр Ройш, что, конечно, окрыляло. За Жуцким оставалась самая малость: конкретные сроки, количество участников операции и кто в Союзном правительстве голосовал за, а кто против. Кому мы за определённую плату готовы помочь ресурсами в назревающей войне, а кому предстоит со всей ответственностью за принятые решения сосать лапу.

Господин Ледьер позаботился, чтобы дочь Жуцкого каждый день писала отцу пару строчек о том, до чего же печально ей в заточении. Из подвалов её переместили — не соблазнять же любящего отца на попытки сорваться с крючка! Скажет хоть слово о «петербержских бунтовщиках в Четвёртом Патриархате» — и дочери ему не видать. Будет покладист и полезен — получит и дочь, и перспективу править Фыйжевском. И то, и другое отдадут ему с превеликой радостью: делиться властью с подельником спокойней, чем с каким-нибудь чистоплюем, мнящим о себе невесть что. А дочь столько рыдает, что навещать её всем в тягость. Зачем-то изображает полнейшую политическую невинность, хотя слышал Золотце от горничных, как она встречала фальшивого мсье Армавю.

В последнюю встречу Золотце подарил ей экземпляр «Крови, любви и революции», предназначавшийся секретарю Кривету. Нынешний порядок его содержания не располагал к передаче сомнительной литературы — с секретарём Криветом и просто переговорить удавалось далеко не каждый раз, когда возникало такое желание. Четвёртый Патриархат на удивление серьёзно отнёсся к официальному петербержскому гостю, доставившему в Столицу голову графа Тепловодищева. Держали его не в темнице и не в подвале, а во вполне уютных комнатках, зато правила установили совершенно тюремные — вплоть до того, что пищу подносили не лакеи, а стража Патриарших палат. Ну, как с этим быть, знают даже начинающие читатели авантюрных романов: корреспонденция в багетах, под раковинами устриц, да и попросту среди кусочков рафинада в сахарнице не вызывает особенных затруднений, если и так горбатишься на кухне.

Вчера хэр Ройш постановил, что обедать секретарь Кривет будет самой важной из достававшихся ему записок. Запиской с просьбой созвать останки Четвёртого Патриархата для обсуждения условий, на которых он, секретарь Кривет, согласится оказать содействие душителям Петерберга.

К этому шагу его подталкивали с первых же минут в Патриарших палатах, но до вчерашнего вечера секретарь Кривет являл собой образец равнодушия — что к благам, что к угрозам. Угрозы, впрочем, действительно далеко не заходили, поскольку объект угроз апеллировал к наличию у него баскской родни. Четвёртому Патриархату это было со всех сторон неудобно, но оставалось только морщиться и терпеть — как хэру Ройшу его прошлые дамские сапоги.

Золотце затушил папиросу в запылившейся без хозяина пепельнице, легко спрыгнул с чужого рабочего стола и приклеил к лицу выражение побезмятежней.

Леший, будь с нами сегодня ласков. Мы ведь заслужили.

За дверью импровизированной костюмерной послышались шаги, потом чуть раздражённый возглас — кто-то из Четвёртого Патриархата тоже опоздал к началу и теперь недоумевает, отчего же ему не войти в Изумрудный зал. Отчего-отчего — оттого, что стражу в этом коридоре и на прилежащих лестницах заменить Второй Охраной оказалось проще простого. Возможности работников кухни пугающе безграничны.

Золотце как ни в чём не бывало дверь распахнул и увидел прямо напротив старчески грузную спину графа Памажинного.

— Позвольте, ваше сиятельство, — пропел он и звякнул целой связкой копий ключей.

Памажинный подвоха не заметил — у этих людей вообще редка привычка замечать то, что их окружает. Без всякой лакейской ливреи принял первого попавшегося человека с ключами за прислугу.

Золотце коротко переглянулся с ряженым стражником, у которого имелась своя связка, и, пропустив Памажинного в Изумрудный зал, скользнул следом. Ключи провернулись в замке с другой стороны похвально быстро.

— …это абсурд! Возмутительный и небывалый абсурд! — донеслось до Золотца под аккомпанемент ключей.

Вот ведь тоже незыблемый закон мироздания: явись сколь угодно поздно, а всё равно услышишь про «абсурд», «дерзость», «что вы себе позволяете» и остальной набор нелепиц. Золотце втайне надеялся, что уж в этот раз он избежит порядком опостылевшей процедуры изумления и первичного негодования.

Но нет: хотя бы реакцию Памажинного придётся пронаблюдать.

Тот пока про абсурд и дерзость не голосил, но как раз подносил неверной рукой лорнет — безвкусный, с избыточным перламутром. Такое чувство, что этак трети высшей знати украшения выбирают кабацкие девки сообразно кабацкому же принципу «чтоб блестело».

— Ваша Светлость?!

Золотцу из-за грузной спины не было видно, однако, судя по шороху, многие обернулись.

— О, простите мне мою неучтивость! Я так рад, так несказанно рад, что вы… собственной персоной… в такой непростой для Европ момент… Ваша Светлость, но мы не были предупреждены… — сконфуженно забормотал Памажинный, обыкновенно утомительно велеречивый.

Золотце прыснул. Одно любопытно: он правда так слаб зрением — или на почве напряжённых отношений с Европами помутился умом? Хэр-то Ройш почти в три раза младше «Вашей Светлости»!

— Вы ошиблись, Шурий Шурьевич, — стальным голосом прервал бормотания средний, ныне единственный, Асматов. — Перед вами Константий Константьевич Ройш, сын покойного Константия Вальтеровича. Прибыл из самого Петерберга.

«Петерберг» он выплюнул, не дожевав.

Памажинный до того побагровел, что со спины казалось, будто у него вот-вот задымятся уши. Всё же не дело это — в столь почтенном возрасте управлять государством. А ежели его удар прохватит? А ежели удар прохватит тут всех тех, кому давно пора было укатить в Европы на лечение, плавно перетекающее в погребение?

Кто-то в зале захохотал. По неподражаемым нервическим ноткам Золотце признал барона Улина — этому и возраста дожидаться не надо, чтобы за ним пришёл удар.

— Господа, господа, это великолепно! — воскликнул он. — Предлагаю вступить в сговор. Давайте же подпишем отречение, а Союзному правительству потом ответим, что перепутали младшего Ройша с самим герцогом! А если уж сам герцог требует отречения…

— Отречения? — осоловело переспросил Памажинный.

— Отречения, отречения, Шурий Шурьевич. Коллективного единогласного отречения, роспуска и упразднения Четвёртого Патриархата.

— А как же… кто же… кто править-то будет?

Золотце сделал шаг вперёд и у самого уха Памажинного гаркнул:

— А что значит «править», Шурий Шурьевич?

Удар так удар.

Памажинный дёрнулся и выронил безвкусный лорнет. Лорнет Золотце инстинктивно поймал. Повертел в руках, хотел было отдать, но передумал — редко встретишь настоящий эталон пошлости. Ещё и здоровенная монограмма рубинами на тоненькой ручке, это ж надо!

— Простите, господа, — Золотце улыбнулся всему Изумрудному залу разом. — Продолжайте, вам чрезвычайно увлекательно внимать. Обо мне забудьте, я из свиты герцога.

Изумрудный зал не отличался просторностью — Четвёртый Патриархат в полном составе был бы там стеснён, но полного состава Патриаршие палаты не видели, должно быть, с января. Из восьмидесяти человек шестеро закончили свои дни в Петерберге, ещё почти четыре десятка разъехались кто куда, подальше от европейского гнева, пятеро оставались в Столице, но симулировали разнообразные хвори. Граф Жуцкой недавно тоже этим занялся, но в его случае так решил хэр Ройш.

А значит, в Изумрудном зале собралось сегодня немногим больше тридцати человек.

Они сидели за длинным столом, а хэр Ройш, Мальвин, Скопцов и невозмутимо презрительный секретарь Кривет расположились в специально принесённых креслах подле пары бронзовых грифонов. Грифоны были огромные — гораздо крупнее настоящих волков, от которых им досталось тело, и уж точно крупнее сов, от которых им досталась голова. Сторожили они, конечно же, дверь для прислуги, стыдливо покрашенную под стену. Золотце настоял, чтобы все держались поближе к выходу — тем более что о выходе для прислуги членам Четвёртого Патриархата думать не пристало.

Этот выход, этих грифонов, эти стены он успел выучить лучше собственного дома. Тщательные приготовления, начавшиеся с самого приезда, будто натоптали в Золотцевой голове. Выбрать место, пронести необходимое, всё обустроить, проверить в сороковой раз… Сны Золотцу в последнее время снились тоже в изумрудных тонах.

— Как они здесь очутились?! — не унимался Памажинный. — Они должны находиться под арестом! Они должны ответить!

— Шурий Шурьевич, это мы уже обсудили, — вальяжно запрокинул голову Улин. — И это, и многое другое — вступительная речь уже произнесена, господа уже обозначили свои намерения, уже признались, что сменили нам стражу на своих людей… Вы пришли в самый разгар пиршества! Присаживайтесь и получайте удовольствие. Если сможете.

По левую руку Улина обнаружился его протеже, вечно пребывающий в каком-то едва ли не отроческом недовольстве всем миром — такое в высшей степени странно наблюдать у человека, который не вчера достиг совершеннолетия. Золотце нахмурился: лиц, не состоящих в Четвёртом Патриархате, они (через посредничество секретаря Кривета) не приглашали. Заседанием это мероприятие назвать, безусловно, нельзя, однако явление барона Улина с протеже настораживало. Очень хотелось верить, что это всего-навсего очередной пируэт непростых отношений, а не…

Что именно «а не», Золотце сочинить не мог, но от предчувствия некой неучтённой пакости избавиться тоже не получалось.

— Я ведь вас видел прежде… — заявил злосчастный протеже, поймав взгляд Золотца. — Я видел вас здесь, в палатах…

— Зато мы не видели вас в списках членов Четвёртого Патриархата, — процедил хэр Ройш и кивнул Золотцу. — Предполагается, что увидели бы через год-другой? Хотя нет, по законам вашего государства вы ведь не удались происхождением, чтобы войти в правящий орган, пусть даже и по протекции.

О том, как страстно хэр Ройш ненавидит протекции, можно было бы поставить оперу.

— Чьего, говорите, государства? — осклабился пузатый и лоснящийся граф Придаль, для обладателя столь выдающегося пуза человек поразительно твердого характера. — Уже отмежевались от нас? А ежели мы не признаём автономию Петерберга?

— Сколько угодно, — отмахнулся хэр Ройш. — Что признавать, а что нет — ваше личное дело, имеющее касательство лишь к адекватности вашего же личного восприятия данных нам фактов. А факты таковы: с ноября минувшего года Петерберг не отчислял в казну налоги, никоим образом не сообразовывал свои действия ни с законодательными актами Росской Конфедерации, ни с конкретными указаниями тех членов Четвёртого Патриархата, что удосуживались указания давать. Более того, Петерберг последовательно защищал свои интересы в ущерб интересам Четвёртого Патриархата. Следует ли ознакомить вас с примерами, или все сознают, о чём мы говорим?

Золотце опёрся спиной на бронзового грифона и с наслаждением всмотрелся в лица самых стойких членов Четвёртого Патриархата. В прошлое своё путешествие он не задавался, конечно, таким вопросом, но если бы пришлось мысленно отделить тех, кто сбежит, от тех, кто останется, Золотце наверняка бы угадал почти всех.

Пожалуй, здесь отчётливо не хватало экстравагантного и самовлюблённого графа Тепловодищева… А ещё гибкого и дальновидного барона Зрящих, рассудительных и сдержанных Асматова-деда с Асматовым-внуком, строгого в следовании старым порядкам барона Ярцева, упёртого графа Дубина — но недаром они были первыми, кто попробовал на зуб петербержский нрав, не тронь леший их души.

— Итак, — поднялся с места барон Войбах, породисто седой, спокойный и насмешливый, — вы не отчисляли налоги в казну и не следовали росскому законодательству. Сердечно поздравляем. Зачем вы здесь?

Войбах прошёлся вдоль стола, подняв голову к потолочной росписи. В Изумрудном зале она была о весеннем буйстве жизни.

— Затем, что нам мало, — тоненько заулыбался хэр Ройш. — Вы ведь это хотели услышать? Да, нам мало Свободного Петерберга, мы жаждем свободы и благоразумного устройства по всей земле росской.

— И много росской земли вы повидали за пределами Петерберга? — осведомился у росписи Войбах.

— По-вашему, она столь сильно отличается от земли петербержской?

— Ну а как же иначе. У вас казармы и Порт, то есть вши и сифилис, а, положим, в Кирзани — сплошные шахты и туберкулёз. Более чем осязаемая разница.

— Если бы в земле росской наличествовала медицина, этой разницей можно было бы пренебречь, — парировал хэр Ройш. — Или вы поэтическая натура и увлекаетесь метафорами?

— Отчасти. Петерберг особенный — в том смысле, в котором каждый город в чём-то особенный. Конкретная жизнь всегда представляет собой уникальную совокупность уникальных же проявлений. Поэтому то, что случается в одном городе, объективно невозможно в другом. Поэтому то, что идёт на пользу одним людям, отравит и уничтожит других.

— Избавьте нас от пустопорожних философствований, тем более что вы в них слабы. Существуют закономерности — исторические, экономические, социальные, — которые ведут во вполне определённом направлении так же, как закономерности природные. Если умерщвлённое тело гниёт, оно будет делать это и в жару, и в холод. С разной скоростью, но от анатомической данности не уйти — без принятия каких-либо осмысленных и специфических мер. И да, вы совершенно верно поняли мою метафору: мёртвое тело Росской Конфедерации гниёт. Обращением взора к потолку эту проблему решить не получится.

— Да что вы говорите, — кивнул на роспись Войбах. — Эту проблему решить не получится никакими средствами — если тело мертво, оно мертво, остальное нюансы. По-вашему, Росская Конфедерация мертва? Вот и прекрасно! Зачем тратить силы на Росскую Конфедерацию, раз уж она мертва? Возвращайтесь в свой живой Петерберг и оставьте отечество тем, для кого оно ещё не умерло.

Хэр Ройш тяжко вздохнул.

— Мы были бы рады поверить вашим выспренним речам, если бы не знали, как вы, барон, распоряжаетесь находящимися в вашей власти частями этой страны. Начнём с фактического разорения промысловых рек Куйского ызда…

— Разорения? Помилуйте! Рыбаки спились ещё лет двадцать назад, они так и так не использовали этот ресурс, и потому наиболее здраво было в короткие сроки заработать на рыбе, чтобы покрыть куйские расходы, несоразмерные производственному уровню.

— Вы имеете в виду ту сумму, которую у вас потребовала супруга за молчание о ваших личных делах перед публикой и, главное, её германскими родственниками?

Войбах чрезвычайно приятно для глаз побелел. Новый оттенок его лица гармонировал с потолочной росписью куда лучше прежнего. Золотце не утерпел и сколь мог тайно коснулся плеча хэра Ройша.

— К чему вмешивать личные дела в политику? — добродушно и даже фамильярно укорил пузатый Придаль.

— Вот и мы недоумеваем: к чему? К чему заключать выгодные браки и продолжать при этом жить собственной жизнью? К чему оплачивать свою частную, никакого отношения к политике не имеющую ложь из городского бюджета?

— Кто из нас не совершает ошибок, — упорствовал в лирическом примирении Придаль. Ох, зря он так.

— Мы не видим смысла обсуждать подобные вопросы с человеком, который давно и успешно промышляет шантажом, то есть эксплуатацией личных дел в политических и экономических целях. Предлагаете нам озвучить историю обретения вами охотничьих угодий под Катыжью? Или же назвать цену, за которую вам уступили свадебный подарок для дочери — старинную усадьбу в часе езды от Внутривятки?

Придаль, в отличие от Войбаха, достоинства не растерял. Потому, вероятно, что в своих некрасивых историях был победителем, а не проигравшим, и как минимум не испытывал стыда.

— Продолжайте-продолжайте! — поаплодировал сегодня особенно взвинченный Улин. — Любопытно до дрожи, я сражён и влюблён.

— Премного благодарны. Вы нам тоже симпатичны — поскольку хотя бы не скрываете, что без зазрения совести раздаёте должности своим протеже.

— Нечасто в наше время встретишь таких моралистов! Вы, случаем, не религиозны?

— Барон, вы совершенно напрасно полагаете, будто осуждать ваши грехи можно только с религиозных позиций. И мораль тут ни при чём — мы исповедуем не мораль, а целесообразность. Вот вам простой пример: ваш позапрошлый протеже, вашими стараниями пристроенный не куда-нибудь, а в Городской совет Тьвери, буквально уничтожил тьверское литейное производство, когда ввёл переусложнённый порядок патентования и сбыта продукции. Если мы предположим, что он всё же не руководствовался злым умыслом, нам останется лишь заключить: его компетенция недостаточна для занимаемой должности. Но, видимо, достаточна, чтобы эту должность получить.

Актуальный протеже Улина одарил хэра Ройша подлинно испепеляющим взглядом, зато сам Улин будто бы умиротворился:

— Зачем говорить о компетенции? Такой разговор обречён с рождения. Иногда посмотришь на очередного члена совета — да и нашего высочайшего собрания — и задумаешься: как он читать-то обучился при своих природных способностях? Однако же сын такого-то и племянник этакого, непременно должен занять причитающееся ему место! — За столом, конечно же, неодобрительно зашуршали. — Поэтому, простите великодушно, ваш упрёк я не принимаю. Если уж мы приговорены коротать свои дни в столь неидеальном мире, почему бы не пользоваться открывающимися нам преимуществами? Да, Росская Конфедерация живёт под каблуком Европейского Союзного правительства, которое, в частности, навязывает нам пресловутое разделение аристократии на ресурную и производственную — и не допускает последнюю к законодательной деятельности. Это дурно, но не тогда, когда вы сами родились аристократией ресурсной. Наоборот, можете не учиться читать и хрустеть рябчиками на заседаниях Четвёртого Патриархата! Вы, Константий Константьевич, тоже могли бы. Но отчего-то не стали. Отчего?

Хэр Ройш даже не сразу нашёлся с ответом. Брови его искривились, выдавая самое напряжённое интеллектуальное усилие. За столом возмущённо откидывались на резные спинки кресел и вполголоса бранились, но никто почему-то не стал встревать. А какая бы вышла сцена! Всё равно эта встреча уже распрощалась с приличиями, и упадническая откровенность Улина — ярчайшее тому свидетельство.

— Видимо, — пробормотал хэр Ройш наконец, — придётся признать, что по сравнению с вами, барон, я оптимист.

— Вот именно, — осклабился неутомимый Придаль. — Вы припомнили Арнольду Сургиевичу его личные дела, а ведь Арнольд Сургиевич перед тем задал вам преинтересный вопрос. Преинтересный и незаслуженно канувший! Хорошо ли вы представляете себе ту самую росскую землю, которую так жаждете освободить от нас, лживых, жадных, трусливых, ленивых, обеспокоенных одним только личным благоденствием? Да вы попросту не успели покамест понять, что по всей росской земле люди такие же, в точности такие же. Лживые? А кто не лжёт. Жадные? Да разумеется! Трусливые? До чрезвычайности — иначе бы взбунтовались гораздо раньше. Ленивые? Ещё бы. Только о себе и пекутся? Истинно так, но возможностей у них меньше, вот и всё различие. Хотя вру, вру: не всё. У нас, как бы там ни злословил Гарий Андреевич, имеется и воспитание, и образование, и кругозор, и та самая компетенция — когда владения по наследству передаются, трудно не обучиться хоть чему-то. Думаете, мы из-за давления Союзного правительства в болоте сидим? Ничего подобного. Без Союзного правительства мы бы в болоте не сидели, мы бы в нём уже потонули. Так что оставьте вы росскую землю, с неё, паршивой, хоть бы шерсти клок — и на том спасибо. Оставьте и возвращайтесь в Петерберг, коли уж там у вас удачно всё сложилось…

Хэр Ройш выслушивал эту отповедь с кислой физиономией, но не прерывал. Золотце на кислую физиономию сейчас был неспособен — обернулся к Мальвину и Скопцову, поулыбался, прикрывшись кружевной манжетой.

Хэр Ройш отповедь не прерывал, зато прервал средний, ныне единственный, Асматов:

— Господа никуда не возвращаются. Это Петерберг должен вернуться к нормальной жизни по законам Росской Конфедерации.

Тогда с кресла поднялся секретарь Кривет. Выражение у него было такое, от которого всякий студент вспоминает, что вместо Академии можно было и в Охрану Петерберга податься. Большое достоинство для посланника, сопровождавшего отрезанную голову.

— Аркадий Ванович, вы свои представления о нормальной жизни почерпнули из бесед с хауном Сорсано?

При упоминании хауна Сорсано человек шесть за столом заёрзали. Золотце никогда бы не заподозрил о себе, что он-де кровожаден, но глядя на этих мерзавцев, впервые в жизни испытал порыв достать револьвер не для развлечения и не из опасений, а ради жестокой расправы.

Ощутив, как к нему придвинулся чуткий Скопцов, Золотце стряхнул наваждение.

— Хаун Сорсано справлялся о вашем здоровье, — чинно кивнул Асматов секретарю Кривету.

— Сожалею, что он не надумал справиться лично. Я бы убил его голыми руками.

За столом ахнули. Секретарь Кривет пожал плечами и продолжил:

— Неужели никому из вас неизвестно, как и почему он получил наместнический пост? Хаун Сорсано, несмотря на всю свою религиозность, большой поклонник некоторых достижений прогресса. Он очень горевал о том, что Европы отказались от медикаментозного подавления агрессивного начала в человеке. Когда же ему пожаловали должность главы одного теологического факультета, он по собственному разумению облагородил студенческие нравы приёмом так называемых «пилюль», вернее, их содержимого. Незаконно, ибо в Европах применение «пилюль» не во врачебных целях запрещено. Незаконно и не ставя никого в известность — под видом обряда, подразумевающего преломление хлеба. Когда эта история чуть не получила огласку, хауна Сорсано решили убрать подальше. Чтобы не порочил имя Божье у всех на виду.

Золотце внимал столь же оторопело, как и члены Четвёртого Патриархата, хоть и слышал прежде и о злоупотреблениях хауна Сорсано, и о нелюбви к нему секретаря Кривета. Слышал, но не сводил эти факты воедино, отчего-то решив, что причина нелюбви кроется в неких семейных интригах — они ведь состоят в дальнем, но родстве.

Вот только вопросы родства ни в какое сравнение не идут с вопросами призвания.

Академия же страшно рисковала, используя в качестве дисциплинарной меры фальшивые пилюли — росским-то законодательством пилюли, наоборот, более чем разрешены. Рисковала и ходила по краю, но сопротивлялась подлости в ущерб себе.

…И все студенты, хоть раз жалевшие о том, что не подались в Охрану Петерберга, никак не могли уразуметь: почему добрейший господин Пржеславский взял личным секретарём такую нелюдь?

Да что они понимали. Да что мы понимали.

Золотце не к месту расчувствовался. Дрогнувшие на кобуре пальцы Мальвина подсказывали, что не он один.

— Познавательно, — холодно отозвался Асматов. — Однако же всё это ни имеет ни малейшего касательства к Петербергу.

— Имеет! — выкрикнул Скопцов. — Имеет… Хаун Сорсано — приверженец бесчеловечных методов, а вы… вы всего лишь мстите за сына и отца, вы мыслите не как должностное лицо, вам плевать на последствия!

— Мы утверждаем, — вклинился Золотце, обращаясь к остальным членам Четвёртого Патриархата,— что отнюдь не по здравому расчёту граф Асматов содействует сейчас хауну Сорсано в организации обстрела… простите, распыления в Петерберге успокаивающих смесей. Вдруг кто-то из присутствующих не был поставлен в известность.

— На пути хауна Сорсано встало некоторое юридическое препятствие, — подхватил Мальвин, — он не петербержский наместник. В своём городе применять успокаивающие смеси наместник волен — ему, конечно, придётся отчитываться перед Союзным правительством о мотивациях, но считается, что наместник в общем случае знает, что делает со своим городом. Когда же речь заходит о чужом городе — временно лишённом наместника — наместник города соседнего имеет право на радикальный шаг, но спрашивать с него будут гораздо строже. Пример печально известного мистера Флокхарта свидетельствует о том, что наместнику другого города не помешает заручиться поддержкой, допустим, Четвёртого Патриархата, если он хочет удержать свою должность — разве станет Союзное правительство оспаривать желание росов самих себя травить? Граф Асматов обещался такую поддержку обеспечить. Судя по тому, сколь многие здесь удивлены, — постфактум.

— Граф, — весьма довольный собой хэр Ройш сложил пальцы в островерхую крышу невидимого домика, — у нас для вас печальные вести. Юридически хаун Сорсано имеет право применять к Петербергу успокаивающие смеси, если в Петерберге по некой причине отсутствует собственный наместник Европ. Но вы, видимо, забыли удостовериться: наместник Европ в Петерберге присутствует. Мсье Армавю жив, здоров, и Союзное правительство пока что не лишало его наместнических полномочий.

Островерхая крыша невидимого домика заплясала скромный, но радостный танец.

— Константий, — демонстративно проигнорировал отчество Асматов, — вы всерьёз полагаете, что кого-то волнует ваше крючкотворство? Петербержский наместник жив? Сколько угодно. Задним числом оформим его мёртвым или тяжело больным. Европы на пороге войны, Союзное правительство требует от нас скорейшего возмещения экономического ущерба, из-за чего городишки победнее, вероятно, вынуждены будут в буквальном смысле голодать — а вы толкуете о бюрократической чепухе, возомнив себя хитрецом и мудрецом!

Островерхая крыша сломалась. Не то чтобы они всерьёз рассчитывали, что этот аргумент будет действенным, но хэра Ройша пренебрежение явственно задело.

Золотце напомнил себе, зачем они ведут все эти разговоры, и переспросил:

— Вам в самом деле плевать на Петерберг? На обыкновенных горожан и тех, кто окажется там по случайности?

— Да пусть Петерберг хоть шельмы заберут. Там нет обыкновенных жителей и случайных людей — все они внесли свою лепту в случившееся! Успокаивающие смеси — это ещё гуманное решение. Нам следовало бы разнести этот город в пыль.

— Вместе со стариками и детьми?

— Вместе со стариками и детьми, — чуть-чуть не совладал с голосом Асматов.

Только вернувшись в Патриаршие палаты, Золотце с трудом заставлял себя за ним шпионить. Сам он не знал, что такое не попрощаться с сыном, но хорошо знал, что такое не попрощаться с отцом. Теперь же иллюзия вины перед Асматовым развеялась. В пыль.

— Так вот, господа, — просиял Золотце. — Граф Асматов взваливает на себя невероятную ответственность, вожделея разнести Петерберг вместе со стариками и детьми. Среди вас скрывается шестеро его сторонников, для которых сегодняшние разоблачения разоблачениями не стали. Но пока вы всё ещё коллегиальный орган, быть может, таки проголосуете? Вам хотели преподнести в подарок соучастие с хауном Сорсано в применении успокаивающих смесей, но сюрприз сорвался — и вы имеете возможность от него отказаться.

Над столом заметались хмурые, сосредоточенные взгляды. Конечно, хмурятся они не за судьбу Петерберга, а в первую очередь за собственную, но всегда приятно полюбоваться со стороны на сложный выбор. Памажинный вдруг принялся искать свой лорнет.

— Я бы поостерёгся, — нарушил тяжёлое молчание Придаль. — Во всём этом наверняка имеется подвох. Я, господа, прекрасно помню Тумрань и хочу обратить ваше внимание на то, что вокруг принятия подобных решений всегда немало двусмысленного. На самом-то деле наместник не должен быть самостоятелен, он проводник воли Союзного правительства. А чаще — конкретной коалиции внутри Союзного правительства, мы ведь с вами все понимаем… Следует предположить, что внутри Союзного правительства завелась коалиция, которой выгодно удавить Петерберг руками хауна Сорсано. Что не означает согласия всех остальных членов Союзного правительства. И каждый из нас, конечно, может на свой страх и риск предположить, как именно — с учётом последних событий — распределились по коалициям наши европейские друзья, но слишком высоки ставки, чтобы полагаться на досужие домыслы. Тут бы скататься к Союзному правительству, посмотреть своими глазами, подумать чуток… Но времени наверняка нет, города травят быстро, так ведь, Аркадий Ванович? — Он вздохнул и огладил непомерное своё пузо. — Сложно, господа, сложно. Подыграй мы так мощно одной коалиции, что о нас скажут другие? Очень легко прогадать. Всё ж таки целый город — припоминать потом будут до скончания веков.

Протеже барона Улина хамски прикурил папиросу и возжелал говорить, хотя уж его-то мнение тут не беспокоило никого.

— Постойте… Почему вы все твердите о применении успокаивающих смесей так, будто Петерберг будет ими уничтожен?

По Изумрудному залу шершавым шелестом нарисованной листвы прокатились смешки.

— Юноша-юноша… — только и мог спрятать лицо за ладонью Придаль. — Не принимайте от Гария Андреевича должностей. Берите лучше деньгами.

— Успокаивающие смеси, — вздохнул немного оживший Войбах, — изобретены более тридцати лет назад. С тех пор Европы успели наложить мораторий на их использование — у себя, разумеется. Разработки продолжаются благодаря нестабильности ситуации с Латинской Америкой, но те запасы, что хранятся на территории Росской Конфедерации, хранятся уже тридцать лет. Говорят, более современные смеси действуют относительно гуманно — так, как вы, видимо, и вообразили. Но в нашем случае это скорее яд, что проверил на себе более не существующий город Тумрань. К тому же в идеале смеси следует распылять при помощи специальной техники, но в сопротивляющемся городе сделать это затруднительно, а потому в ход идут артиллерийские орудия и гранаты. Что, в свою очередь, практически не позволяет рассчитать безопасную концентрацию… Продолжать, или вы уяснили?

— Лучше поведайте юноше, как Четвёртый Патриархат тридцатилетней давности вообще согласился принимать от Европ наказания успокаивающими смесями, — фыркнул хэр Ройш.

— Господа, это фарс! — вскочил на ноги Асматов. — Мы улыбаемся и светски щебечем с убийцами и сепаратистами, которые ясно задекларировали намерения отнять у нас власть!

— Не мешайте, пожалуйста, Аркадий Ванович, — Улин раздосадовано покачал головой. — Может быть, мы зарабатываем себе места при новом правительстве. Я слышал, супругу вашей сестрицы это вполне удалось.

— Скажите ещё, что вы готовы подписать отречение.

— О, это решительный шаг, он требует размышлений, обсуждений…

— Есть над чем поразмыслить, — не стал прятать язвительность хэр Ройш. — Вам ведь придётся пересмотреть свои привычки в области раздаривания должностей господам, незнакомым даже с историей Тумрани.

— Вы столько раз за сегодня это повторили, что я уже испытываю отвращение к оным привычкам. Право, господа, я должен принести свои извинения за то, что явился не один. Мне стыдно за невежество, коему вы были свидетелями. Посыпаю голову пеплом.

— Да вы не в себе, — рыкнул Асматов. — Никакого отречения, тем паче в пользу петербержцев, не будет. Никогда. Раз уж вы так хорошо осведомлены о том, кто заработал места при новом правительстве, вспомните, что стало с петербержской аристократией!

— Её проредили, — без выражения бросил хэр Ройш. — Граф, вы апеллировали к городишкам победнее, которые будут голодать, если Европы получат экономическую сатисфакцию от Росской Конфедерации. Если же Европы сатисфакцию не получат, вы, вероятно, предполагаете с их стороны крайние меры — вплоть до военных действий в наш адрес, так? Вы сознаёте, что роспуск Четвёртого Патриархата в такой ситуации — наиболее эффективный способ отклонить все претензии? Их просто некому будет предъявлять. Некому будет слать телеграммами предупреждения. С гипотетическими военными действиями мы, в отличие от вас, знаем, как быть. Европы захлебнутся своей войной: если они снарядят армию и армия не сможет пройти к нам, она пойдёт обратно — и непременно вспомнит о том, как Финляндия-Голландия наживалась благодаря закрытию Порта Петерберга на прочих странах. Будет очень интересно. А торговать мы можем пока что с Индокитаем, через Фыйжевск. Когда же война закончится, у Европ не будет другого выхода, кроме как наладить с новым росским государством новые же отношения. Не то чтобы всё это было действительно легко осуществить, но это уже не ваша печаль. Вам нужно всего-навсего подписать отречение.

— Знаете, — откликнулся прежде Асматова Войбах, — лучше уж пусть росские городишки поголодают, чем настоящая всеевропейская война. Война! Неужели в вас действительно нет ни капли сочувствия к простым европейцам, которые будут расплачиваться жизнями за то, что однажды Петербергу взбрело в голову попротестовать против налога на бездетность?

Золотце демонстративно смахнул воображаемую слезу. Хэр Ройш развёл руками. Мальвин и Скопцов так и вовсе переговаривались полушёпотом о чём-то своём.

— Вы чудовища! — призвал на свою голову ещё немного позора протеже Улина.

— Мы просто не стремимся отвечать за все европейские народы разом, нам достаточно своего, — хэр Ройш отогнал его как муху и снова обернулся к Асматову: — Граф, я выношу на голосование вопрос упразднения Четвёртого Патриархата. Выскажите свои возражения, пока у вас есть такая возможность.

Асматов скрестил руки на груди и воззрился на хэра Ройша, маскируя под отвращение некоторую растерянность.

— Я готов отдать должное вашей затее. Она вызывает массу частных вопросов, но с определённой точки зрения действительно является способом уклониться от санкций Союзного правительства. Однако это низкий и подлый способ, совершенно преступный по своей сути. Как и всё, что мы видели от Петерберга в последние месяцы. Вы не заслуживаете ни уважения, ни доверия — я до последнего буду стоять на том, что отдавать вам на растерзание Росскую Конфедерацию нельзя ни при каких условиях. Голодающие городишки — чепуха по сравнению с тем, что ждало бы их с вами у власти.

— Вы будете указывать нам на низость и подлость? — не сдержался Скопцов. — Вы? После всего, что вы наговорили о разнесении в пыль Петерберга?

— Петерберг сам избрал свою судьбу.

— А Европы сами избрали свою зависимость от Росской Конфедерации, — завёл свою любимую песню Мальвин. — Навязав зависимость и нам. Мы всего лишь хотим от неё избавиться, чтобы не гнить заживо от искусственно установленных ограничений в экономике, политике и даже в быту.

— Ваша самонадеянность страшна. Откуда у вас такая уверенность в своих силах? Почему вы считаете, что справитесь без Европ, без Четвёртого Патриархата, без опоры на старый порядок? Как вы сделаете хоть что-нибудь, отвергнув прежние формы управления?

— Видите ли, граф, — усмехнулся хэр Ройш, — в ваших рассуждениях стройно всё — кроме того, что мы уже справились без старых порядков. Пока в масштабах Петерберга, но и это немало, не находите? К тому же…

Что «к тому же», Золотце не услышал — от взгляда на улинского протеже кровь оглушительно ухнула в ушах, в висках, во всём черепе разом, сметая возможные сомнения.

Да, таким движением можно потянуться за чем угодно — папиросами, платком, часами.

Да, улинский протеже не производит впечатления человека, способного на.

Да, у него попросту нет причины — кроме дурного, по-отрочески бестолкового характера.

Нет, это всё неважно!

Конечно, Золотце выстрелил первым — батюшка приучал его к револьверам с пяти лет, с пяти проклятых лет, когда пальцы не слушаются вовсе, рука устаёт за минуту, когда даже слабенькая отдача дамской модели отбрасывает на шаг!

Золотце не мог позволить улинскому протеже застрелить хэра Ройша.

Улинский протеже взвыл, хватаясь за продырявленную ладонь, и выронил собственный револьвер. Мальвин успел стащить хэра Ройша и Скопцова с кресел на пол.

Конечно, Золотце выстрелил первым — но улинский протеже выстрелил вторым, его пальцы скрючились от нежданной боли и крюками ударили по крючку, подобное тянется к подобному. Пуля — конечно, ещё бы, как же иначе, с пяти лет! — ушла в сторону от хэра Ройша.

Она досталась секретарю Кривету, в последний момент метнувшемуся к креслам. Защитить?

И Золотце понял, что спектакль окончен, всё, довольно — пора уходить через дверь для прислуги, охраняемую грифонами, стыдливо покрашенную под стену, через проклятую эту дверь на крутую лестницу, по которой трудно бегать и ещё труднее волочить груз…

Потому что секретарь Кривет нужен им живым.

Как секретарь Кривет, не как инструмент. Они ведь, конечно, никакие не чудовища.

Глава 91. Зрачки у лихорадочного

Положение Гныщевича оставляло желать лучшего. Он настойчиво повторял себе, что нужен генералам живым, но действительность не спешила подкрепить сие убеждение фактами.

Никогда не делай того, чего ожидает от тебя противник. Вопрос в том, чего он ожидает и что вообще можно сделать.

Гныщевича держали в крошечной, метра с три шириной, подвальной комнатушке — очевидно, не в казармах, а где-то в черте города. Помимо пленника там присутствовали железная койка с тонким матрасом и одеялом, пустая тумбочка, графин с водой, жестяная кружка и ночной горшок. Единственное окошко маячило под потолком и было плотно забито досками. Пока Гныщевич валялся без сознания, ему обработали рану и обчистили карманы.

В довершение ко всему руки его были крепко связаны за спиной.

Интересненькая получается задачка. Un problème interessant!

Коварство генералов оказалось блистательным в своей простоте. Теперь, когда Гныщевич получил полный градоуправческий чин, он мог от этого чина отказаться. Упразднить должность как таковую. Вернуть Петерберг законным владельцам.

«Согласитесь, что это справедливо, — вещал всё ещё довольный собой Каменнопольский, когда Гныщевича впервые приволокли на аудиенцию. — В конечном итоге, революция делалась нашими силами…»

«Но не вашим умом, — огрызнулся тот. — Вы рассказали своим associés, как героически меня арестовывали? Как вам понадобилось восемь человек, как вы бросили револьвер?»

«Восьмерых человек мы все вместе выделили, — Скворцов тоже был чрезвычайно бодр. — Известно же, что вы драчун».

«Помните, я говорил вам, что решение о строительстве дальних укреплений, о частичном уходе Охраны Петерберга из Петерберга приняли не мы? — прогудел Йорб. — Я не врал. И вы, и ваше Бюро Патентов… каждый по-своему — считаете, что стоите во главе политических процессов, не имея особых на то оснований. Изобретательность не стоит ничего, если она не подкреплена силой. Поэтому перед лицом силы вы подпишете указ о немедленном упразднении должности градоуправца и передадите Петерберг тем, кому он всегда принадлежал по праву».

«То есть вам».

«То есть нам».

«А я-то всё думал, что ж вы такие покладистые… А вы схватываете на лету! — Руки Гныщевичу тогда временно развязали, и он отчаянно тёр запястья. — Ну, давайте начнём с классики. Что вы можете предложить мне в обмен?»

«Жизнь», — не изменился в лице Йорб.

«La vie est belle, но это мы уже проходили. Раз вы меня не убили, значит, и не собираетесь».

Надо заметить, что этот разговор ни у кого из участников не вызывал неловкости, хотя хладнокровным убийцей тут можно было счесть разве что Йорба. Каменнопольский потешно надувал щёки, Стошев хмурился, Скворцов багровел. Гныщевич старался прислушиваться и смотреть по сторонам, но ему так и не удалось определить, где они находились. Комната почти что без убранства, где генералы с ним говорили, могла притулиться и на складах, и в Припортовом, и на задворках Конторского. Да хоть в каком-нибудь сарае в Усадьбах.

«Мы не хотим вас убивать, поскольку это неудобно и подозрительно, — Стошев смерил Гныщевича тем же взглядом, которым одаривал подлежащие сносу строения, — поскольку начнутся вопросы и волнения. Но у нас имеется достаточно экземпляров вашей подписи, чтобы попросту её скопировать. Конечно, лучше бы вам выйти к петербержцам, объяснить своё решение публично…»

«Comment? — вылупился Гныщевич — аж плечо ныть перестало. — Барьян Борисыч, vous déraisonnez! Вы в своём уме? Вы правда думаете, что я дам вам слово, выйду на площадь отрекаться и не обману вас в первую же секунду, как окажусь в безопасности?»

Стошев поджал губы. А ведь столько вечеров вместе провели! Не ценит человек старых друзей.

«Не обманете», — сухо ответил Йорб, и Гныщевича вернули в подвал.

Он сбился со счёта времени, но раз в несколько часов к нему заглядывал солдат, наливал воду в кружку и подносил к гныщевичевским губам — самого его скрутили так, что из всех человеческих надобностей ему осталось доступно лишь почёсывание зада. В остальное время Гныщевичу предлагалось выть в темноте от скуки или метаться в лихорадке. Он вместо этого тщательно замерял помещение шагами.

Генералы настроены серьёзно. И какая шельма их укусила? Они вынашивали свой план всё время? Inimaginable. Это им болезнь графа подкинула идею. Неужто у них и правда поднимутся руки убить градоуправца? Смешной вопрос — конечно, поднимутся. Как они будут разбираться с последствиями? Как и всегда, посредством солдат. Что по этому поводу скажет так называемое Бюро Патентов?

Это Гныщевича не очень интересовало.

Подвал освещался тусклой электрической лампой, а в комнате у генералов была керосинка. Приложив ухо к стене, Гныщевич убедился в том, что его догадка верна: неподалёку зудел электрический генератор (уж этот зуд он ни с чем бы не перепутал). Значит, место злачное.

Ещё это значит, что генералам хватило предусмотрительности не оставить Гныщевичу огня, которым можно было бы пережечь верёвки.

Зато им не хватило кандалов и наручников: наверняка где-нибудь в Петерберге ещё парочка завалялась, но огромное их количество уехало в Вилонь с пленными резервными солдатами. C’est un plus. Верёвка всегда лучше металла.

После того, как Гныщевич немного поспал, генералы вызвали его во второй раз.

«После инцидента на балу в городе набирает популярность подозрение, будто вы отравили графа Набедренных, — заявил Каменнопольский. — А графа горожане любят беззаветно. Как вы думаете, что с вами станет, если мы отпустим вас, невзначай подтвердив это подозрение?»

Гныщевич загоготал. Довольно трудно доказать, что некоего человека отравили, когда этот человек живёт по соседству и ничем желудочным не страдает. Тайну о болезни графа Гныщевич ценил, но не выше своей жизни и репутации.

«А давайте, — хмыкнул он вслух, — и посмотрим, за сколько часов мои поклонницы разорвут вас в клочья».

«Не нарывайся, щенок! — громыхнул Скворцов. — Нарочно нас к крайним мерам толкаешь?!»

«Oui, — серьёзно кивнул Гныщевич. — И руки я тоже сам себе связал. Чтоб вам неповадно было».

Под усами у Йорба зашевелилась неодобрительность.

«Вы передумаете», — пообещал он, и Гныщевича снова увели.

Его не пытали всерьёз, но воспалённого плеча, жёсткой койки, темноты и голода вполне хватало, чтобы понять нехитрую затею генералов (генерала Йорба лично?). Просить же еды Гныщевич не решался. Не из гордости, ça va sans dire, и даже не из страха перед отравой. Просто чутьё подсказывало ему, что пытаться завязать дружбу с нынешним караулом — не лучшая идея.

По-своему Йорб был прав, отношение Гныщевича к ситуации сменилось всего за сутки. Ему стало очевидно, что кондиции его отнюдь не улучшаются, а значит, каждая минута промедления их усугубляет.

На третьей встрече с генералами его уже не развязывали. «Вы ж мне руку угробите!» — возмутился Гныщевич. «Начнём с руки», — ответил Йорб, и в выражении его впервые проявилось хищничество.

Генералы повторяли всё то же самое. Они терпели бесчисленные комитеты, потому что не успевали ничего им противопоставить, потому что хаос нельзя подпитывать внутренней грызнёй и потому что солдаты души не чаяли в Твирине, а горожане — в графе. Но сколь наивным нужно быть, чтобы полагать, будто теперь, когда всё улеглось, генералы смиренно примут тот клочок, что выделило им Бюро Патентов, а на большее не позарятся? Бюро Патентов предложило им заложить фундамент новой, всероссийской армии, и они были согласны стать таким фундаментом, но это не отнимало у них приверженности родному городу.

И желания хоть где-нибудь да главенствовать полностью.

Про Бюро Патентов Гныщевич уточнил. Ответ вышел предсказуемым: те заглядываются на всю страну, и им в целом всё равно, кому отдать Петерберг. Более того, расщедрился на сплетни Йорб, идея одного-единственного градоуправца с самого начала вызывала у Бюро Патентов сомнения, и они остановились на ней второпях, только лишь из-за доверия графу. В отсутствие графа они наверняка поприветствуют быструю отмену этой неудобной должности.

«Parfait! Говорите, сами хотите править, ни перед кем не отчитываться, — просюсюкал Гныщевич, — а уже в четыре голоса на хэра Ройша ссылаетесь».

На сей раз обратно в подвал его закинули пинком.

Гныщевича это вполне устраивало. Генералы не потащат его больше к себе, пока ему не поплохеет окончательно. Это даёт немного времени и развязывает руки. Par métaphore.

Руки следовало как можно скорее развязать без метафор, но единственным острым предметом в подвале были собственные гныщевичевские шпоры — разумеется, декоративные и незаточенные. Почему с него забыли снять шпоры? Probablement они слишком крепко слились в сознании людей со светлым образом самого Гныщевича и обернулись частью тела. Или генералы просто не сыскали другой обуви по его изящной и хрупкой ножке. А почему не оставили босым?

Обо всём этом Гныщевич думал, заплетшись в узел и ожесточённо елозя путами по правой шпоре (по правой — потому что так плечо меньше болело). Колёсико шпоры прокручивалось, приходилось на него буквально усаживаться, прижимая к полу. Любопытно, что зад оно кололо, а вот истирать верёвку не спешило.

Ещё Гныщевич думал о том, что Временный Расстрельный Комитет заключённых в столь паршивых условиях никогда не держал. Probablement. Хэру Штерцу полагались книги, а мсье Армавю вон даже сыскал себе Непроизносимый Путь. Но и к заключённым попроще отношение было милосерднее — когда начались первые аресты, Гныщевичу нередко доводилось заглядывать в камеры. Правда, он там не слишком задерживался. Пёс его знает — может, в свободное от допросов время заключённых тоже не кормили да не поили.

Связывали Гныщевича не очень туго, поскольку надолго (а для подписания указа, о котором мечтали генералы, ему б не помешали живые пальчики). Он был уверен, что это не иллюзия: прошло куда больше часа, прежде чем верёвка — не лопнула, конечно, но ослабла в достаточной мере, чтобы, подцепив её всё той же шпорой и ссаживая себе кожу, одну из петель удалось стащить. Остальное — дело техники.

И всё-таки в глубине души Гныщевич был портовым, пусть и родился он не в Порту. Можно было изобрести сорок четыре разных способа провести генералов на словах, заручиться помощью охранников, подписать бумагу с какой-нибудь хитростью; après tout, можно было согласиться с требованиями, выйти на улицу и сочинять план спасения с новой отправной точки. Но не хотелось. Поразительно, но не хотелось. Первый инстинкт был — бежать, и остальные мысли шли только в этом направлении.

Стащив с себя верёвку и размяв стенающее тело, Гныщевич докончил зубами то, что начал шпорой. Получилось два неравных куска, каждый из которых он намотал обратно на запястье. Теперь, если свести руки вместе, казалось, что они по-прежнему связаны. Главное — чтоб какому-нибудь доброхоту не захотелось проявить милосердие и временно освободить пленника.

Первый шаг сделан. Гныщевич ещё не знал, каким будет второй, но уже был собой доволен. Теперь у него имелось хоть что-то, чего противник ожидать не мог.

Подняв на удивление тяжёлую тумбу, Гныщевич как можно тише перенёс её под окно. Забрался. Минут через десять ему стало ясно, что попытки бесплодны. Доски не поддавались ни измученным пальцам, ни рычагу в исполнении верной шпоры. Не то чтобы они были как-то особо крепко прибиты, просто мало кто способен оторвать доску голыми руками.

Тумбу пришлось вернуть на место.

Думай, mon ami, думай. Ты у себя единственный друг остался. Никто не полюбит того, кто позволит сгинуть единственному другу.

Рано или поздно им надоест, и они просто войдут в этот подвал с револьверами. Тело потом выкинут на какую-нибудь неприметную улочку. Удивится ли кто-нибудь, что Гныщевич, который недавно как раз побил покусившегося на него преступника, всё-таки попался следующему? Aucun. Никто не удивится. Ну а генералы заметят Управлению, что, коль скоро второй подряд градоуправец столь бесславно покидает пост…

Ничего, зло ухмыльнулся Гныщевич, им ещё придётся познать на себе гнев Туралеева.

Généralement parlant, генералам было бы выгоднее всего таки прикончить Гныщевича побыстрее. Они же не могут всерьёз верить, что он согласится выйти к людям, отречётся и никого не обманет. Шантажировать его нечем, главный рычаг давления счастливо укатил к Хикеракли. Почему тогда не убивают? Либо чересчур сильно хотят гарантий будущей власти — чтоб непременно с отречением на бумажке, либо между ними самими нет согласия. И одно, и второе можно эксплуатировать.

Вот только как, как?! Не из заколоченного же подвала!

В губу себе Гныщевич вцепился до крови, по давешнему укусу — очень больно. Кровь капнула на шёлковую градоуправческую рубаху.

Хм, а это мысль.

Не формулируя оную до конца, он хорошенько пнул свою жалкую койку, с размаху на неё прыгнул и изогнулся дугой. Крепко сцепил пальцы, чтобы руки ненароком не разделились. Начал молотить ногами и бессвязно кричать.

Обеспокоенная солдатская голова в подвал просунулась мигом. Стоят, значит, под дверью, слушают. Леший. Завывать Гныщевич не перестал, но молотьбу утихомирил. Продолжил сипло дышать и извиваться.

— Чё стряслось? — просунулся второй солдат.

— Припадок какой-то, — растерянно предположил первый.

— Ага, у этого — и припадок.

— Ну он же подстреленный…

Второй, более строгий солдат призадумался.

— Эй, чё с тобой?

— Воз… духу… — просипел Гныщевич и старательно булькнул в горле скопленными за время биения слюнями. — Ды… шать…

— Воздуху не хватает, — любезно перевёл первый солдат. — Смотри, кровью харкает…

Его collègue сомневался. До Гныщевича долетел свежий ветерок с лестницы. Оказывается, в подвале и правда было очень душно. Именно это, по всей видимости, и убедило солдат.

Строгий ушёл, а через несколько минут вернулся с гвоздодёром. С грохотом подволок тумбу к окну. Занятно, он вряд ли бы развёл тут самодеятельность без одобрения генералов. А они не стали сами заходить и проверять припадок на зуб. Всё идёт, как они и задумали? Тогда незачем доски отрывать, пусть бы Гныщевич и дальше мучился.

Значит, заняты чем-то другим. Здесь, не здесь?

Доски, au fait, никто не отрывал. Отрывали доску. Верхнюю. С улицы хлынула приятная влажность. Гныщевичу безо всяких комедий стало лучше.

— Еды всё равно не велено, — жалостливо бормотнул нестрогий солдат, когда его сослуживец унёс гвоздодёр и доску. — Говорят, без еды человек месяц может…

— Врача… — прохрипел Гныщевич, вознося мысленные хвалы жестокости генералов. Еда — это непременно развязывание рук, а сюрприз лучше сберечь.

По поводу врача солдат колебался. Что принесёт врач? Трату времени и лечение от несуществующего припадка.

— Слушай, — обратился Гныщевич к солдату более человеческим голосом, — сколько тебе надо, чтоб меня отсюда вытащить? Чего тебе, денег? Хочешь чин? Будешь высоко в полиции или даже в Управлении…

Солдат отшатнулся. Ну вот, заодно и выяснили, что даже самые мягкосердечные из них не слишком склонны договариваться. Уж конечно, на такую вахту только проверенных ставят.

Когда дверь снова закрылась, а ключ в ней провернулся, Гныщевич ещё немного похрипел pro forma и кинулся к окну. Оторвать остальные доски, когда верхнюю уже сняли, было бы нетрудно — можно было бы просто на них повиснуть. Пролез бы он без труда.

Бы.

За досками на окне красовалась решётка.

Подёргав её чуток, Гныщевич с трудом удержался от того, чтобы не пнуть койку повторно — тогда б к нему точно врачей привели. Решётка. И не абы какая (бывают просто вставные рамы с прутьями), а крепко приваренная к стене. Гныщевич подёргал ещё немного, но безрезультатно.

Que faire maintenant? Ответ ясен: задавить инстинкты и идти с генералами на мировую. Лучше потерять всё, кроме жизни, чем потерять жизнь, цепляясь за всё остальное.

А лучше ли? Разве достигнутое: чин Гныщевича, деньги Гныщевича, влияние Гныщевича — не есть его жизнь?

Вторую доску он всё-таки свернул — сам не зная зачем. Добраться до внешнего мира получалось, только подтянувшись, поскольку устоять на тумбе мешал рост. Подтягиваться получалось плохо.

За припечатанной решёткой щелью виднелось немного мокрой брусчатки и глухая стена дома напротив. Кричать было опасно и бесполезно. Брусчатка и стена не давали ничего нового.

Не придумав умнее, Гныщевич протянул многострадальную руку промеж прутьев и помахал.

Реакции не последовало.

Он махал, сколько хватало сил. Спрыгнул обратно на тумбу. Морщась от боли в плече, почесал в затылке. Подумал. Стащил один сапог и просунул в окно его. Шпора блестит — может привлечь внимание.

Себя он вернул на койку.

Согласиться с генералами, упразднить должность градоуправца. Он сам бы после такого акта смирения смиренника убил. Зачем его отпускать? Ведь сыщет способ рассказать, как из него это отречение выбили. Подписать бумагу и уехать куда-нибудь. Куда? Не считая поездки в Столицу, Гныщевич никогда не бывал за пределами Петербержского ызда. Alors quoi? Он не пропадёт. А здесь — пропадает. Зачитать отречение по радио, так его не заподозрят в обмане. Но так и обмануть не выйдет. Переманить караул на свою сторону. Побег они ему не организуют, не сдюжат. Просто спать и ждать, пока генералы не перейдут к более активным действиям. И проверить, какими эти действия окажутся. Merci beaucoup.

Поссорить генералов. Эта мысль пришла только сейчас, а ведь она была так очевидна! Между ними нет согласия, не может быть. Кто затеял всю эту интригу? Не Скворцов, у него бы ума не хватило. Не Стошев, он сам только стройки затевает. Йорб с Каменнопольским? Первых нужно противопоставить вторым. Но как, леший, как?!

И тут сапог шевельнулся.

Гныщевич вспорхнул так, будто его не морили пёс знает сколько дней голодом, не подстреливали и не истязали душевно. Сапога видно не было; его сменила пара некрупных ног.

— Эй, малой! Иди сюда! — шикнул Гныщевич страшным голосом; малой отскочил. — Да il n'y a pas de danger, не бойся ты. Видишь шпору? Золотая, ну то есть позолоченная. Можешь легко получить вторую.

Выходило лихорадочнее, чем ему бы хотелось, но парень не убежал, и этого было достаточно.

— Дык золотая или позолоченная? — тоном заправского ювелира прогудел он.

— Позолоченная, но на твой век хватит. Послушаешь — дам вторую. Сделаешь, как я скажу, получишь такие же, но совсем золотые.

— А шпоры золотят? Соскабливается же.

Парень попался не слишком острый умом, но это было идеально.

— Для меня — золотят. А теперь скажи мне, где мы находимся. Адрес.

— А ты покажи сперва вторую.

Гныщевич разулся и помахал последним сапогом. Разуваясь, он вспомнил, что нужно говорить потише и по возможности прислушиваться к тому, что происходит за дверью.

— Швартовая, 8, — удовлетворился парень.

Припортовый. Tres bien. Если бежать — то недалеко.

Дальше мысль развилась сама собой.

— Слушай меня внимательно, я дам тебе поручение. Очень простое. Ты найдёшь для меня кое-кого, передашь сообщение, а потом, если попросят, вернёшься ко мне и расскажешь ответ. За это получишь вторую шпору сейчас и золотые завтра. D'accord?

— Ты ж сказал, что вторую — если просто послушаю!

— Я не сказал, что слушать нужно только меня.

Парень глубоко задумался. Усевшись перед окном на корточки, он вертел сапог в руках, что только не пробуя шпору на зуб.

— Ты что, подрался с кем-то, что ли?

Ответ пришёл Гныщевичу бурей вдохновения.

— Хуже, — доверительно хмыкнул он, — у одного важного человека чересчур жизнерадостная жена. Но красивая… Она, понимаешь, с ребёнком была — ну, как это, на сносях. А недавно разродилась — ну и захотела d’amour. А муж узнал.

— Вот и Санька такая же стерва, — парень сочувственно нахмурился, — все они стервы. — Он уставился на собеседника: — Погоди, а я тебя вроде где-то видел.

— Так я ж портовый. Тут рядом хожу.

Близость к портовому парню явно польстила.

— И что, — оживился он, — эти, которые жёны важных, гуляют с портовыми? Так бывает?

— Гуляют-гуляют, иногда и по пять раз на дню. Я тебе говорю, это не я ей — она мне письма писала! Надушенные, всё как надо. А теперь вишь как. — Гныщевич прищурился и оценил восторженность спасителя. — Слушай, я смотрю, ты парень с понятием. Наши ребята такое ценят. Сбегаешь куда скажу — я тебя потом кое с кем познакомлю.

— А Рваного знаешь?

— Двух, — не смутился Гныщевич, — а ещё того знаю, под которым они ходят. — Парень был приобретён с потрохами. — Значит так. Ты сейчас шпору сними — она твоя по праву, а сапог мне верни, а то что я тут босой как шельма. И слушай внимательно, запоминай — забывчивость наши ребята не ценят. Надо будет одному человеку передать привет от Баси.

Гныщевич подробно изложил, что ему нужно от любых тавров-полицейских (уж те-то донесут привет от Баси Цою Ночке), и отпустил парня с миром. Мысль о свидании с таврами (или полицейскими?) того припугнула, но Гныщевич напомнил, что Рваный такой ерунды не боится. Ни один.

Дальнейшее было просто: вернуть отвёрнутую доску на место и ждать.

Сапоги его сгубили, сапоги его и спасут.

Парень вернулся часа через полтора (Гныщевича успели за это время единожды напоить, но более ничего не случилось). Получив вторую шпору, всё донимал вопросами, где да как они встретятся. Но это было уже неважно. План действий предстал dans toute son nudité.

Гныщевич мерил подвал шагами до темноты. Это было долго, но в то же время не так долго, как прежде. Мысли всё равно смешивались, и он уже клевал носом, когда по полу прощёлкал прилетевший из окна камушек. Ожидал он ножа, но, с другой стороны, нож некуда было бы спрятать.

Лишний раз проверив верёвки на руках, Гныщевич глубоко вдохнул и постучал ногой в дверь. Ему открыл строгий солдат.

— Je suis prêt, — мрачно изрёк Гныщевич. — Я готов.

— Что готов?

— Сам знаешь что! С генералами говорить.

— Они без тебя решат, когда ты готов.

— Не пори чушь, — Гныщевич старательно смотрел в сторону. — Они ждали, когда я допекусь. Ну вот, допёкся. Лови момент.

— Ну жди, — неуверенно отозвался солдат и пошёл советоваться с начальством.

Конечно, начальство момент ловило. Только дорога до комнаты, подготовленной для беседы, оказалось совсем не такой, как помнилось.

Потому что его вели в другую комнату.

Гныщевич сосредоточил мысли на верёвках и не позволил себе делать из этого выводов.

Другая комната от прошлой отличалась — генералы надумали поупражняться в остроумии. Ну или у них там в старой кто-то умер. Та была обставлена скупо, по-деловому: большой стол, стулья вокруг да секретер в углу. А эта оказалась жилой. Диванчики, буфет, гардины на окне, коврик. Дверь в следующую комнату.

— Чаю? — с издёвкой предложил Стошев, когда Гныщевича усадили в кресло с цветастой и мягкой обивкой. Сцена вышла de grande classe.

— И закончить свои дни с пеной у рта? Воздержусь.

— Воля ваша, — пожал плечами тот. — Вы что-то хотели нам сказать.

Генералы в самом деле пили чай — даже Йорб. На низеньком столике возле их кресел румянился бочком средней руки сервиз. На коленях Каменнопольского лежала раскрытая книга.

Жутковато было бы предположить, что они не позируют, подумал Гныщевич, но ухмылку подавил. Они ожидают увидеть человека, чьи принципы поломались. Такие не размениваются на сервизы.

— А что тут говорить, — буркнул сломленный человек. — Ваша взяла.

— Вы готовы подписать указ об упразднении чина градоуправца? — Каменнопольский оживился, как давешний парень со шпорами. Как пить дать это всё он сочинил. Йорб оживление воспринял недовольно.

— Да. — Только руки не развязывайте пока, c’est une surprise. — Но у меня есть условие.

— Увести, — отрезал Йорб. В дверь просунулась голова строгого солдата, но Гныщевич заверещал:

— Ну погодите же вы, дайте мне сказать! Я бы не приходил, если бы не думал, что вы можете моё условие принять!

— Пусть скажет, — согласился Скворцов, и солдат исчез. — У нас время есть.

— Можно? Хорошо. Хорошо. — Гныщевич старательно собрался с духом. — Je doute… Глубоко сомневаюсь, что, подпиши я бумаги, вы сохраните мне жизнь. Это имело бы смысл, если бы я не только подписал их, но и выступил с отречением публично, но… для вас этот вариант слишком ненадёжен. Мы уже об этом говорили, да? Да, точно. Так вот: я не думаю, что вы позволите себе такую небрежность. Но мне-то жить хочется! И вот… — Он подержал паузу и со всем отчаянием выпалил: — Позвольте мне подписать бумаги и уехать из Петерберга!

Генералы насупились. Скворцов косился то на Каменнопольского, то на Стошева. Последний безразлично потряс головой, Каменнопольский же скривил губы. Ему не нравилось, но он был готов рассмотреть этот вариант.

— Нет, — ответил Йорб.

— Non? Почему? Мы можем придумать, как обезопасить вас от моих будущих попыток… И потом, я… я многое переосмыслил. Вдали от Петерберга я никто, я просто…

— Нет, — повторил Йорб, отказываясь измениться в лице. — У вас была возможность ставить условия. Она упущена. Теперь вы примете наши требования без переговоров.

Гныщевич искренне опешил.

— То есть это… э-э-э, не про власть, а про l'obédience? — Он чуть было не взмахнул рукой. — Вам не город надо, а поставить меня на место, в процессе покрасочней унизив? Я, конечно, польщён…

— Ваши потуги смешны, — самодовольно объявил Каменнопольский. — Унижаете себя вы сами — своим торгашеством.

— Кто бы мог подумать, что ваши желания столь порочны, — Гныщевич хмыкнул. — И это таким людям предполагается доверить Петерберг!

— У нас нет настроения с вами препираться, — Стошев смотрел Гныщевичу куда-то за левое ухо. — Принимайте уже решение.

И Гныщевич с ужасом понял, что это правда. Им правда надоела эта маленькая jeu — а может, никогда и не нравилась. Генералы скучали и хотели поскорее от него отвязаться, как лектор от тупоумного студента. А скука — кратчайший путь к убийству.

Ещё он вдруг понял, что ничего не происходит, хотя прилетевший из окна камушек он в окно же и возвратил.

— Не хотите препираться? А что ж тогда спектакль устроили? С книжками на коленях, с чаем?

Каменнопольский вспыхнул, а через секунду вспыхнул металлическим отсветом в его руке револьвер. Тот самый, гравированный. До револьвера было метра два, но Гныщевич не сомневался, что генерал промажет.

— Не надо! — завопил он и вжался в кресло. — Je vois!

Револьвер Каменнопольского победоносно вздрогнул, и тот протянулся к комоду за бумагой. Вслед за ней на низеньком столике оказались чернильница с пером. Гныщевич согнулся над ровными строчками указа.

Ничего, ничего не происходило. Его вот-вот начнут развязывать, и сюрприз потеряет свежесть. Нужно действовать. Выбить у Каменнопольского револьвер несложно. Сейчас.

— Слушайте, Гныщевич, — рассеянно свёл русые брови Скворцов, — а почему вы так испугались? Мне казалось, вы не из тех людей, что боятся наставленного дула.

Гныщевич собрал себя в пружину, но тут дверь с грохотом распахнулась, и случилось нечто невообразимое. В комнату ворвалось… нет, не молния; никакие силы природы не умеют действовать столь же быстро, как человеческое тело. С такой скоростью носятся зрачки у лихорадочного. Гныщевич отпустил пружину, рванулся вперёд и с изумлением осознал, что выбивает револьвер уже из скрюченных судорогой пальцев. Вторым прыжком он отбросил себя за спинку кресла, и вовремя: комната наполнилась пальбой и запахом пороха.

Каменнопольский упал навзничь, Скворцов ничком, пустив последние два выстрела в пол. Йорб, зажимая горло рукой, всё стрелял и стрелял в кресло, в угол, в окно, пока пули не закончились. Встал, пошатываясь. Высунувшись из укрытия, Гныщевич применил револьвер Каменнопольского по делу.

Стрелковое оружие остаётся бесчестной штукой. Йорб упал не сразу, но начал осыпаться.

Стошев неподвижно замер с револьвером в руке. Нож Хтоя Глотки был у самого его горла.

Хтоя Глотки, по-прежнему способного зарезать троих, прежде чем те спустят крючок (так что это генералы ещё не промах оказались). И heureusement как раз пребывавшего в Петерберге проездом. Обустраивавшего вояж до Латинской Америки для незаконно добытых артиллерийских орудий.

Никого лучшего Цой Ночка прислать бы не мог.

— Советую бросить револьвер, — хмыкнул Гныщевич, распрямляя спину. Стошев повиновался. Хтой Глотка не двигался и ждал.

— У вас развязаны руки, — почти без удивления изрёк Стошев.

— И язык. Связать язык было бы важнее. — Гныщевич с неожиданной для себя лёгкостью уселся обратно в кресло, прицелился и только после этого кивнул Хтою Глотке: — Спасибо, гад.

— Hvoishadhi:-ti. Там ещё четверо, — тот убрал нож, потянулся и направился к двери, — и один на улицу покурит’ вышел.

— Курить вредно, — хмыкнул Гныщевич, закидывая ногу на ногу.

Ковёр набухал кровью, мешавшейся с разлитым чаем. Из горла её натекает pas mal. Каменнопольский отвернул голову с присущей ему безмятежностью, Скворцова Гныщевич не видел, а Йорб ещё дёргался. Это были конвульсии, но выглядели они так, будто он цеплялся за жизнь.

Quelle naïveté.

— Я не понимаю, — Стошев сложил руки на коленях столь чинно, будто его всю жизнь учили быть заложником.

— Когда пытаешься кого-то убить, иногда получается наоборот, — нравоучительно воздел палец Гныщевич. — Или вы о том, что вас я оставил? Это была моя особая просьба. Знаете, как вас трудно описать? У вас ведь ни бакенбард, ни усов, ни локонов. Пришлось описывать самого непримечательного.

— Что вам от меня нужно?

Гныщевич восторженно откинулся. Он это заслужил.

— Мне нужна ваша… attitude. Вот этот взгляд на вещи. Мне нужен человек, который не спрашивает «почему я?» и не кричит «как вы могли». Мне нужно ваше умение договариваться и видеть компромиссы. А Охране Петерберга по-прежнему нужно командование.

— Всё ещё не понимаю.

— Я не Йорб, чтобы праздновать только полную победу. Я люблю компромиссы. И я хочу, чтобы у Охраны Петерберга было командование, на которое я смогу положиться.

Стошев сдержанно фыркнул.

— Не ожидайте от меня лояльности.

— Oh non. Вы никогда не смущались прямо говорить мне о том, что считаете глупостью. Поэтому на вас и можно положиться. И потом… — Гныщевич мечтательно запрокинул голову. — Вы напоминаете мне одного моего друга, он тут по соседству живёт.

Стошев молчал. Как и большинство военных Росской Конфедерации, он почти не имел дела с войной, но трупы сослуживцев не притягивали его взгляда. Всё-таки есть выучка!

Об этом и твердило Гныщевичу всё это время его чутьё. Когда две стороны категорически не могут сойтись, нужно искать третье решение. Если бы он сдался на милость генералов, пострадал бы Петерберг. Коль уж скоро его Охрана теперь занимается не только внутренними делами, зачем ей четыре генерала? Пусть будет один, и пусть это будет человек, чей разум не затуманен стрельбой окончательно. Человек, который помнит, что армия существует для гражданской жизни, а не наоборот.

А там и второе кольцо казарм достроить можно.

— Я думаю, — лениво предположил Гныщевич, — что три генерала взорвались, пытаясь самостоятельно обезвредить бомбу, — это было модно в прошлом сезоне. Бомбу вы организуете. Конечно, вас будут подозревать, но у вас есть отличное алиби — вы были со мной. Похороним их со всеми почестями в закрытых гробах, выплатим семьям пенсию. — Он опустил револьвер. — Я не буду принуждать вас под дулом. Вернее, буду, но… Вы ведь согласны со мной в том, каким следует стать Петербергу, и не вы сочинили этот заговор. De surcroît! Более того, мне будет легче прислушаться к нуждам солдат, если формулировать их станете именно вы, потому что я верю в ваше здравомыслие. Ну, что скажете?

Стошев продолжал глядеть перед собой — так долго, что Гныщевич успел снова мысленно посетовать на то, как наплевательски генералы отнеслись к шпорам. А в Академии были шутники, которые говорили, что это он, мол, малый рост восполняет. Малый рост! Да если бы его волновали масштабы, он бы ни в жисть не предложил юной Жуцкой разделить постель и с ним, и с Плетью. Потому что тавры есть тавры.

И хорошо, что Плети здесь нет. Плеть бы не отыскал подвал сам, а вот аргументом со стороны генералов стать бы мог.

Хорошо.

— Мы согласны в том, каким следует стать Петербергу? — Стошев поднял на Гныщевича глаза, и лицо его рассекла кривая усмешка. — Не обманывайте себя. Мне не нравится центральная электрическая станция. Я думаю, там должен быть парк.

Глава 92. Сила слова

Из каморки за курантами столичные парки виднелись как на ладони, несмотря на узость и некоторую скошенность окошка. Они разливались между гостеприимно рассыпанными домами, как прогорклые лужи.

Этот город так любит растительные названия, что ему нужен огромный сад, постановил хэр Ройш с усмешкой. Наверняка ведь возможно загородить стеклом целый район — как только уберечь столько стекла? Но если всё же суметь, то под ним, как в теплице, выйдет сохранить высокую температуру и зимой, а значит, там — как в теплице же — приживутся растения из разных стран, даже из Турции-Греции. Если, разумеется, к моменту строительства теплицы размером с район Турция-Греция не прекратит своё существование.

Радиоприёмник хэра Ройша молчал, и ему оставалось только мерить каморку шагами, прохаживаясь от гамака к валикам и шестерням часового механизма и обратно. Некоторые шестерни были бы выше хэра Ройша, даже если бы он нарядился в свои дамские сапожки с небольшим, но необходимым для правдоподобной походки каблучком.

Впрочем, он надеялся, что надевать их ему больше не придётся.

Его отец, хэр Ройш-старший, никогда бы не стал разговаривать с заговорщиками и бунтарями, как сделали это оставшиеся в Столице члены Четвёртого Патриархата. Отец был придирчив и избирателен в людях. Как-то раз он отказал в аудиенции звезде европейского спорта, мастеру троеборья, объясняя это тем, что достижения в одной, узкой сфере ещё не делают человека ни интересным собеседником, ни достойной компанией. Отец был относительно крепок здоровьем, но, как и все Ройши, не отличался внушительным телосложением; по всей видимости, его попросту уязвляла мускулатура троеборца. И заговорщики бы его уязвили, так что он отыскал бы в них недочёты, мешающие опуститься до беседы. «Положим, вы захватили город, — сказал бы он, — но имеет ли смысл говорить о политике с тем, кто не помнит в точности „Летописей Земель Росских, записанных скромным скопником во имя дальнейшего благоденствия“?»

Сам хэр Ройш тоже не стал бы поддерживать диалог с заговорщиками. Люди, подобные Бюро Патентов, попросту слишком опасны, и тем более опасно недооценивать силу слова — пусть даже не заверенного печатями, а всего лишь устного. «Ну мы ведь только поговорим», — думают порой невежды, а после и не замечают, как меняются сами и как меняется мир вокруг них.

Отец был прав: в мире нет ничего ценнее знания, но он ошибался, полагая, будто знание ценно само по себе. Знание, как деньги, — лишь инструмент. Его нужно выменивать, а иногда им нужно делиться.

Справедливости ради следует отметить, что кое-кто в Четвёртом Патриархате наверняка разделял сии воззрения, иначе зачем бы они согласились с Бюро Патентов разговаривать, да ещё так охотно?

«А я, господа, думаю, что это Асматов, — качал головой Скопцов. — Асматов — благородный человек, он не смог бы спокойно спать, если бы нас не выслушал».

«Благородный? — хохотал Золотце, по своему обыкновению взвинченный авантюрностью произошедшего. — Я вас умоляю, если так выглядит благородство…»

«Именно так оно и выглядит», — отводил Скопцов глаза, отказываясь вдаваться в подробности. Хэр Ройш морщился, но в переложении на близкие ему термины понимал, что имеется в виду. Когда некто совершает болезненный для тебя поступок, безусловно, ценно знать, как этот некто к оному поступку пришёл и что планирует делать дальше. Скопцов наверняка апеллировал к более тонким материям, но важнее всего было то, что они в ответственный момент не порвались. А ведь ещё недавно его убеждённость, будто Четвёртый Патриархат в переговорах не откажет, казалась комической.

На столе затрещали заводные часы, и хэр Ройш поспешил извлечь из кармана затычки для ушей, после чего отключил механизм и перевёл стрелки на час вперёд. Ему нравилось жить за курантами: размеренное вращение шестерней и валиков ровно подталкивало мысли, позволяя им течь плавно, без запинок. Но иногда куранты били, и склонный к мигреням череп хэра Ройша не простил бы его, не предпринимай он защитных мер.

Часовщик в соседней башне за двенадцать лет, что здесь прожил, наполовину оглох.

«Он тумранчанин», — сообщил как-то утром Мальвин, заглянувший отчитаться в отправке ещё нескольких солдат Второй Охраны — на сей раз в Кирзань. Хэр Ройш удивился: хитростью выведать сведения о ком-нибудь мог бы Золотце, разговорить — Скопцов, но Мальвин из их четвёрки хуже всех умел подбирать словесную пыль.

«Я не подслушал и не расспросил, — объяснил тот не без самодовольства, — это умозаключение. Вы слышали, как его прозвали слуги?»

«Вот уж чем не приходилось интересоваться», — хмыкнул хэр Ройш.

«Лосиком. Вернее, это я сперва думал, что „Лосик“ — прозвище, но вчера мне понадобилось освежить в памяти списки кирзанской аристократии, и я обнаружил…»

«…Что там есть семья с такой фамилией, — раскладывать по полочкам хэру Ройшу не было нужды, — а часовщик появился в Патриарших Палатах как раз двенадцать лет назад».

«Да. Получается, незадолго до… Тумрани, — Мальвин мрачновато усмехнулся. — И я не думаю, что он просто почувствовал назревающий конфликт и решил сбежать — зачем бы тогда выбирать столь эксцентрическую профессию? Это наводит на мысль, что Лосик, — он непривычно замялся, — наш предшественник».

По всей видимости, сие рассуждение должно было хэра Ройша смутить, но оно его, напротив, оживило. От Тумрани остались пустые и мёртвые дома, поклониться которым наверняка ездил Хикеракли во время своего знаменитого путешествия по Росской Конфедерации; то же самое вполне могло произойти с Петербергом. И Бюро Патентов вдоволь нашутилось о том, чем им предстоит заниматься, если планы пойдут прахом, а тут, в соседней башне, выискалось наглядное подтверждение: такой вариант развития событий вполне осязаем.

Но на самом деле хэр Ройш, сложись всё несчастливым образом, пошёл бы на радиовышку. Радио его чаровало: мысль, что по воздуху, преодолевая километры, летят слова — уловимые, но неосязаемые, — была в высшем смысле восхитительна.

Он не верил всерьёз, что Бюро Патентов может превратиться в часовщика Лосика, даже если Петерберг всё-таки успокоят распылительными смесями.

«В Петерберге новый градоуправец, — напомнил хэр Ройш, когда Скопцов — сегодня утром — не вытерпел и сломал молчание на страшную тему. — Не стоит забывать, что господин Гныщевич, помимо всего прочего, отличается изрядной хваткостью. Он справится — если, конечно, прежде не справимся мы».

«Новый градоуправец? — ощетинился Золотце. — Позволю себе напомнить, что старый градоуправец, насколько мы можем судить, тоже пребывает в Петерберге! Тот самый, что отказывался кормить пилюлями своих слуг… И не испугался спонсировать аптекарей, и… — Он смешался. — А теперь мы оставим его на милость чьей-то хваткости?»

Хэр Ройш позволил себе тогда выдержать паузу, созерцая висевшую на стене карту Росской Конфедерации. Как и всех аристократических отпрысков, в детстве его терзали искусствами, но прижилась одна лишь графика. Только приехав, хэр Ройш в порыве вдохновения нарисовал вокруг Петерберга вполне убедительную орхидею.

«Мы доведём наши планы до конца».

«Рискуя Петербергом?» — сосредоточенно переспросил Скопцов.

«Петербергом как политическим активом невозможно рисковать, мы его уже наработали. Петербергом как живым городом… — хэр Ройш опустил веки. — Это не такой серьёзный риск, как вам кажется».

«Не такой серьёзный?! — Золотце, прежде примостившийся на хлипком подоконнике, вскочил. — Жуцкой доложил, что артиллерия уже выдвинулась — ваш благородный Асматов удостоверился в этом, как только закончилось наше… заседание! Сколько ей потребуется дней — два? Три?»

«Жорж, прекратите истерику, — в тоне Мальвина не было обыкновенного для этих слов раздражения. — Позвольте напомнить вам, что артиллерия выдвинулась не из Столицы, а из Внутривятки — Четвёртый Патриархат сейчас ни за что не откажется от своих немногочисленных орудий. От Внутривятки до одной только Столицы два дня пути. В лучшем случае, а по весеннему бездорожью — вся неделя».

«Судя по тому, как движутся события, нашим планам по весеннему бездорожью — месяц», — буркнул Золотце и отвернулся. Доводы холодной логики действовали на него отрезвляюще.

«Сегодня», — изрёк хэр Ройш. Мальвин кивнул, Скопцов поднял брови.

Золотце немедленно забыл свои обиды.

«Если мы позволим распылить над Петербергом смеси, — прибавил хэр Ройш с усмешкой, — нам придётся ответить Европам на этот жест, что фактически означает участие в их назревающей войне. Я бы предпочёл избежать столь категорических шагов».

Это было ранним утром, а сейчас куранты гудели пятый час пополудни. Их грохот пробирался по всей башне дрожью; заводные часы на столе, мелко подскакивая, прыгали к краю. Хэр Ройш остановил их и вернул на место.

Когда гул завершился и затычки вернулись из ушей в карман, он понял, что с площади доносится шум. Высунув нос в оконную щель, хэр Ройш разглядел, что перед Патриаршими Палатами собрались люди — не в таком количестве, как видал Петерберг, но в достаточном, чтобы их ор долетал до самого верха башни. Люди кричали и разворачивали флаги — что на них было нарисовано, рассмотреть не удавалось, но точно не орхидея, да и полотнище отчётливо синело.

Мальвин с иронией рассказывал, что синие флаги — это следствие мимолётной идеи, о которой сам хэр Ройш, томясь в часовой башне, почти успел забыть. Небезразличные жители Столицы уверовали, что разгром Резервной Армии был выгоден в первую очередь Четвёртому Патриархату, который цинично подставил собственных солдат, и веру эту хорошенько подпитала корреспонденция от непосредственных участников сражения. Даже далёким от политики людям подозрения о заговорах приходятся по сердцу. По какому поводу небезразличные жители Столицы цивилизованно жаждали не патриаршей крови, но объяснений. И отставок. В произвольном порядке.

Не улыбнуться их энтузиазму было трудно.

Евгений Червецов, взрыватель, должен был прийти в себя пару часов назад недалеко от того места, где повторно познакомился с теперь уже не префектом Мальвиным: на одной из тихих улочек за Терентьевским садом. При себе он обнаружил объёмистую холщовую сумку, наполненную листовками, в которых излагались подробности коварного замысла Четвёртого Патриархата, сгубившего целую армию. Хэру Ройшу было не слишком интересно, как именно Евгений Червецов с этими сокровищами поступит, тем более что листовки, по рассказам того же Мальвина, ещё позавчера мелькали на некоторых столичных улицах. Но теперь Евгений Червецов мог совершенно безболезненно рассказывать всем, кто согласится его слушать, о том, что члены петербержского Революционного Комитета живут в подвалах Патриарших палат. Те, кто не только согласится слушать, но и поверит ему, наверняка поверят и в то, что члены петербержского Революционного Комитета зачаты жабой и полевой мышью при свете стареющей луны.

Пару же часов назад Скопцов, один из Бюро Патентов, снял ливрею, взял портфель с документами, покинул Главное Присутственное и, перейдя площадь, постучался в тот из гостевых домов, что не теряется в лабиринтах Патриарших палат, а примыкает к корпусам штаба ныне не существующей Резервной Армии. Там Скопцов, ссылаясь преимущественно на своё происхождение, скромно, но очень настойчиво попросил аудиенции у некоторых высоких чинов, прибывших в Столицу по срочному зову Четвёртого Патриархата. Четвёртый Патриархат нуждался в четвёртой армии, но его желания не вполне совпадали с желаниями Росской Конфедерации. Кто согласится отослать людей, в наибольшей степени напоминающих военных, прочь, когда обстановка столь напряжённая? А напряжение чувствуется — по крайней мере, его чувствуют значимые фигуры. Над этим неустанно трудились в городах господа и дамы, которых хэр Ройш метафорически назвал когда-то пальцами Бюро Патентов, предназначенными для тонкой и мелкой работы там, куда не просунешь руки (и которых Золотце ехидно именовал «фалангами» — до целых пальцев, мол, пока не доросли).

В сущности, именно это Скопцов и объяснил тем чиновникам, что всё же приехали обсуждать с правительством перспективы создания четвёртой армии. Не упоминая фаланг, разумеется, зато упоминая напряжённую обстановку и тот факт, что ради сомнительного удовольствия послужить Четвёртому Патриархату они бросили насиженные места, где в этот самый момент могут происходить значимые перестановки. Если же они альтруисты и прибыли по велению долга, то им, возможно, следует задуматься о том, как исполнить оный эффективнее. С кем именно будет воевать четвёртая армия? С Петербергом? Глупости, Петерберг успокоят смесями и без их вмешательства — полюбуйтесь на переписку графа Асматова с хауном Сорсано. Или гостей прельщает перспектива блюсти личную безопасность Четвёртого Патриархата? Если же нет, вариант остаётся один: рано или поздно, по тому или иному поводу их перебросят в Европы. Но зачем перебрасывать в Европы бессвязную дружину, когда под Петербергом обучается и растёт настоящая армия?

Скопцов предложил прибывшим чиновникам поскорее возвращаться в родные города или же присоединяться к петербержской — нет, ко всероссийской армии.

Или ещё только предложит. Прошло два часа, но пока что он не вернулся. Бюро Патентов рассчитывало, что происхождение позволит Скопцову опустить утомительные разбирательства, кто он такой и по какому праву он полагает допустимым набиваться на беседу со взрослыми и занятыми людьми. Но всё могло пойти не по плану.

И радио до сих пор молчало.

Вчера ведь пошло не по плану. Вернее, всё развивалось бы удачно, если б не злосчастный выстрел улинского протеже, чтоб ему леший загноил рану. Выстрел не пришёлся в цель, но перекроил задумки неожиданным образом.

«Его нужно доставить к господину Ледьеру, — непривычно спокойным, даже просящим голосом пробормотал Золотце, когда Бюро Патентов выволокло беспамятного секретаря Кривета чёрным ходом из Изумрудного зала и передало в руки Второй Охраны. — Вернее, сперва перевяжите его, а потом к господину Ледьеру. — Золотце даже не смущался называть своего верного связного по имени вслух. — Слышите? Там ведь не очень серьёзно…»

«Там» действительно было не так серьёзно, как могло бы — к вечеру выяснилось, что пуля пришлась в ребро недалеко от сердца, а ребро, треснув, царапнуло лёгкое. Плохо, однако бывает гораздо хуже. Тем не менее до ночи секретарь Кривет в сознание так и не пришёл.

Сейчас Золотце должен был находиться на столичной радиовышке, но ещё утром Мальвин, кинув на него один только взгляд, сказал, что справится один. Кокетничать Золотце не стал, зато быстро и складно повторил, что нужно делать.

«Я пока что не слишком разбираюсь в радио, — прервал его Мальвин с улыбкой, — зато разбираюсь во Второй Охране. Хорошо разбираюсь и хорошо подбираю. Поверьте, Жорж, там есть мастера, которые вас не за пояс — за отворот штиблет заткнут».

Называть помещение за часами «комнатой» или даже «каморкой» было бы слишком громко. В сущности, это была площадка, опоясавшая журчащий часовой механизм. Шестерни его, безусловно, смогли бы в мгновение перемолоть человека, а хэра Ройша отделяли от них одни только скромные, пусть и сколоченные на совесть перила. Пространство от механизма до изнанки циферблата оставалось достаточно обширным, и именно к этим перилам Золотце привязал один из хвостов гамака. Рядом с оным, на самом обороте курантов, висела огромная карта Росской Конфедерации, под ней разместился стол с канцелярскими принадлежностями, заводными часами и приёмником. Правее, под вторым узким окошком, темнел ларь с одеждой и прочими принадлежностями.

Жить здесь было дивно. Ничто не мешало письмам добираться до самого верха башни, и единственным затруднением оставалась необходимость спускаться по винтовой лестнице в уборную. Хэр Ройш никогда не стремился к целенаправленному аскетизму, но тут, под курантами, ему вдруг ясно открылось, как мало нужно человеку для покоя. Часовщик Лосик, шельма-искуситель, наверняка понял это уже давно. Если радио сейчас не оживёт, хэр Ройш может и призадуматься о том, что политику отечества стоит вершить из-за часов.

Но радио ожило. Мальвинский мастер оказался не так рукаст, как тот грозился, и частота сползла — а может, выверенные настройки хэрройшевского приёмника сбились от тряски. Нужную волну, впрочем, удалось вернуть почти сразу.

— …официальное обращение графа Асматова, барона Войбаха, барона Улина, графа Придаля и других, — из всего Бюро Патентов именно Мальвин при необходимости умел говорить наиболее представительно, низким и будто специально поставленным голосом. Хэр Ройш с наслаждением откинулся на стуле и даже зажмурился.

Когда он перестал жмуриться, взгляд его упал на чернильницу. Вчерашний казус с подслеповатым графом Памажинным зародил в разуме хэра Ройша смутную мысль.

— Прежде Четвёртый Патриархат не обращался к жителям Столицы по радио, однако всякий старый порядок рано или поздно отходит в прошлое. Вот, к примеру, что говорит почтенный барон Войбах, — приёмник шикнул паузой и с хрустом вгрызся в запись существенно худшего качества: — «Росская Конфедерация мертва? Вот и прекрасно! Зачем тратить силы на Росскую Конфедерацию, раз уж она мертва?».

Золотце не зря сетовал на то, что Изумрудный зал является ему во снах: за прошедшие дни им пришлось облазить там каждый закоулок, заглянуть во всякую щель, пристраивая микрофоны и аппараты, записывающие речь на магнитные ленты, и за обшивку стен, и под столешницу, и в пасти бронзовым грифонам. Теперь эти ленты хранились в неприметном портфеле у Мальвина, способного без сомнений свернуть шею всякому, кто попытался бы на них посягнуть.

Даже если жителей Столицы не впечатлят исповеди Четвёртого Патриархата, свидетельства оных останутся в руках Бюро Патентов, а это значит, что отречься не выйдет.

После вчерашней короткой перестрелки им дали ускользнуть. По всей видимости, Четвёртый Патриархат не сомневался в том, что петербержские бунтовщики кинутся в родной город, надеясь спасти его от расправы успокоительными смесями. А может, им попросту не было до Бюро Патентов дела; может, им достаточно было поквитаться с самим Петербергом. Обстреляв его, Четвёртый Патриархат намеревался обратиться к ыздам, напугать их чудовищным примером, а потом умаслить — это вызывало у хэра Ройша приступы меленького смеха; умаслить, отменив проклятый налог на бездетность.

Они в самом деле полагали, что этого достаточно, и готовили громкое выступление о «компромиссах», «цивилизованном пути» и «упреждении дальнейшего кризиса».

Но сегодня по радио передавали совсем другое выступление.

— «Если уж мы приговорены коротать свои дни в столь неидеальном мире, почему бы не пользоваться открывающимися нам преимуществами? — посвистывал приёмник речами барона Улина. — Да, Росская Конфедерация живёт под каблуком Европейского Союзного правительства, которое, в частности, навязывает нам пресловутое разделение аристократии на ресурную и производственную — и не допускает последнюю к законодательной деятельности. Это дурно, но не тогда, когда вы сами родились аристократией ресурсной. Наоборот, можете не учиться читать и хрустеть рябчиками на заседаниях Четвёртого Патриархата!»

«Mein lieber Herr», — вывел хэр Ройш на листе, но тут же, укоряя самого себя за небрежность, его смял. Хэр Ройш не познал германского языка, но ещё в детстве вызубрил набор вежливых клише, которыми пристало услаждать взор родственников, особенно герцога Карла Константина Ройша XVI. Герцогу не следовало писать ничего, что не исчерпывалось перечнем клише, и уж тем более ему не следовало писать по-росски.

«Дражайший герцог Карл Константин Ройш XVI, Ваша Светлость! — вывел хэр Ройш на новом листе и почувствовал на своём лице хулиганскую улыбку. — Пишет вам четвероюродный ваш внучатый племянник по бабке, Константий Ройш, пока что номера, по своему счастью, лишённый».

— «Хорошо ли вы представляете себе ту самую росскую землю, которую так жаждете освободить от нас, лживых, жадных, трусливых, ленивых, обеспокоенных одним только личным благоденствием? — Радио прятало добродушно выпяченные губы графа Придаля, и его слова звучали куда резче, чем когда он их произносил. — Да вы попросту не успели покамест понять, что по всей росской земле люди такие же, в точности такие же. Лживые? А кто не лжёт. Жадные? Да разумеется! Трусливые? До чрезвычайности — иначе бы взбунтовались гораздо раньше. Ленивые? Ещё бы. Только о себе и пекутся? Истинно так, но возможностей у них меньше, вот и всё различие. — Короткий щелчок означал, что здесь ленту разрезали и сменили. — Без Союзного правительства мы бы в болоте не сидели, мы бы в нём уже потонули. Так что оставьте вы росскую землю, с неё, паршивой, хоть бы шерсти клок — и на том спасибо…»

Люди перед Патриаршими Палатами ещё не слышали откровенности тех, к кому обращались: в отличие от Петерберга, в Столице пока не размещали радиодинамики на улице. Смешнее же всего было то, что и сами члены Четвёртого Патриархата наверняка ещё не успели ознакомиться с тем, как звучат в записи.

Опасно недооценивать силу слова — пусть даже не заверенного печатями, а всего лишь устного. Тем более опасно недооценивать её в наш век прогресса и стремительно развивающихся технологий.

Конечно, Росская Конфедерация сделала всё, чтобы этот прогресс замедлить. Если задуматься отстранённо, доходит до полнейшего абсурда: радиосвязь изобрели почти двадцать лет назад, а восемь лет назад во всех крупнейших городах отечества уже стояли непонятно для чего предназначенные вышки. По радио крутили музыку, постановки, но даже хроники в некоторых ыздах — как, в частности, и в ызде Петербержском — зачитывать отказывались, поскольку это «несолидно». Несолидно! Хэр Ройш наморщил нос.

До чего же бессодержательные поводы отказаться от новшеств выискивает себе тривиальная лень.

«Я никогда не был в Германии, — обратилось его перо к герцогу, — но слышал, что в вашей стране первейшей добродетелью почитают труд. Поэтому я решил взять на себя труд уведомить вас…»

Между радиовышками Росской Конфедерации не было налажено связи, они не складывались в сеть. Зачем, если Четвёртый Патриархат почитает такую форму обращения с народом ниже своего достоинства? Жителям Куя было не слишком интересно, что происходит в Кирзани (хотя как раз кирзанцы вели более чем осмысленное вещание, пусть и с местным колоритом), а фыйжевцы спокойно спали и без старожлебинских хроник.

До сегодняшнего дня.

Хэр Ройш отложил перо и, кинув взгляд на часы, потащил ползунок приёмника в сторону.

Старожлебинск он поймал почти сразу — сам по себе сигнал бы не добрался до Столицы, но сегодня все радиовышки Росской Конфедерации сменили режим вещания силами постепенно разосланных по городам умельцев из Второй Охраны. Теперь вышки не только посылали сигнал на ближайшие окрестности, но и подхватывали сигналы чужие, передавая их по всей стране — от Столицы до Фыйжевска.

Сегодня росы вдруг узнали, как живёт их отечество. Всё, целиком. И радиосигнал из Старожлебинска добирался до приёмника в башне с курантами через Спеченск, Новно, а потом и саму столичную радиовышку.

— …снова старожлебинские хроники, и мы позволим себе не тянуть. Господин Тарий Андреевич Кожгелижен, владелец всего металлообрабатывающего комплекса нашего любимого города, наконец-то объявил о помолвке с баронессой Селёцкой. По этому радостному поводу Городской совет также решил выступить с инициативой и обнародовал ряд указов, судя по всему, негласно обсуждавшихся в его кулуарах на протяжении последних недель. В первую очередь они касаются реорганизации самой структуры Городского совета: в частности, открытым объявлен Комитет по старожлебинскому хозяйству, который согласился возглавить упомянутый господин Кожгелижен… — сигнал вильнул в сторону. — …нического корпуса города Старожлебинска, объявил, что наш наместник, мистер Фьюри, тяжело болен и, цитирую, «не имеет обязательства комментировать противозаконные начинания». Источники, приближенные к наместническому корпусу, тем не менее, сообщают, что мистер Фьюри попросту сбежал…

И, вероятнее всего, сбежал недалеко: грозная Вишенька Ипчикова, вооружившись десятком солдат Второй Охраны, намеревалась его догнать. Мистер Фьюри был даже непреклоннее хэра Штерца. С Кожгелиженом же оказалось чрезвычайно просто найти общий язык: по отцу он был чухонцем, корнями уходил под Петерберг, а жажду поднимать промышленность разделял. В сущности, Старожлебинск оставался крупнейшим и наиболее пахуче цветущим городом Росской Конфедерации именно благодаря ему и двум его старшим братьям. Помолвка с баронессой Селёцкой, наверняка обустроенная хитрой Вишенькой, дала этой фамилии официальное право взяться за рычаги власти обеими руками.

Рука же хэра Ройша подтолкнула ползунок дальше.

— …что творится у нас, вы и сами знаете, дорогие кирзанцы, — еле-еле выкарабкался из помех раскатистый мужской голос. — Так вот я вам хочу сообщить, что не только у нас! Да, не только! Вот послушайте, послушайте, какой нам сигнал из Столицы переслали — это, значит, говорит граф Асматов, член Четвёртого Патриархата. — В приёмнике долго возились, выставляя плёнку с записью, совсем недавно прозвучавшей в Столице. — «Европы на пороге войны… — скрипел и трещал Асматов, — из-за чего городишки победнее, вероятно, вынуждены будут в буквальном смысле голодать…» — тут конферансье оборвал его и влез сам: — «Городишки победнее» — это знаете кто? Это, доложу я вам, мы сами и есть! Там дальше ещё один говорит — мы вам вечером запустим плёнку, сейчас тут… тут ведь горит… Но вы мне, братцы, так поверьте: он говорит, что, мол, пусть уж лучше мы поголодаем, чем война в Европах! Понимаете?!

Сигнал взвизгнул и оборвался. Хэр Ройш усмехнулся. Из Кирзани господа фаланги обеспокоенно писали, что город мечтает последовать примеру Петерберга: перерезать всех, кто плохо стоит, и объявить о своей независимости. Но хэр Ройш по этому поводу не переживал, поскольку подражательство роднило Кирзань с Петербергом. Ей не захочется идти наперекор старшему брату, ставшему столь ценным источником вдохновения, а петербержское происхождение оказалось лучшей рекомендацией фалангам-студентам, рискнувшим в Кирзань поехать.

Ползунок уткнулся в правый бок приёмника, но Куй и Фыйжевск молчали. Хэр Ройш пробежался по другим, менее значимым городам. В Супкове исполняли романсы — уже не первый день те звучали по радио с четырёх до пяти вечера. Это означало, что ситуация там пассивно-благоприятная: смены ключевых фигур не произошло, но старые согласны прислушиваться к колебаниям порядка. Тьверь молчала, воздерживаясь от вещания.

Со стороны могло бы показаться, будто хэр Ройш нарочно подгадал единый момент, когда по всем городам Росской Конфедерации старая власть окончательно бы перевернулась. Но это, само собой, было не так. Подобные процессы не могут разрешиться в один момент, даже если некто совершает выходящий из ряду вон поступок — как Твирин, расстрелявший Городской совет. Но ведь и после Твирина революция в Петерберге тянулась долго. Ровно то же самое происходило и в остальных городах отечества, а прямая патриаршая речь по радио призвана была даже не подстегнуть, а скорее скрасить этот процесс. Хэр Ройш активно вёл переписку и с Кирзанью, и с братьями Кожгелиженами лично.

Подобные процессы не могут разрешиться в один момент, но в то же время темп жизни нарастал, будто недавно вставший на рельсы поезд революции наконец-то сумел оставить перрон позади. Первое время в Столице Мальвину и Золотцу достаточно было встречаться со своими контактами раз в три дня; теперь же письма приходилось забирать ежедневно, и тех всё равно накапливалось по два десятка. Когда граф Жуцкой сообщил хэру Ройшу и Скопцову об участи, уготованной Петербергу, возможный конец родного города показался обоим концом света, но сейчас стало видно, что угрозу можно отвести, варианты — изыскать, до сведений — добраться, а ситуацию — вывернуть себе на пользу, и ужас отступил, как отступал когда-то ужас перед экзаменами, генералами и осадой. События настоящего и образы будущего мелькали, как цветные картинки в индокитайском бумажном проекторе.

А дальше будет только быстрее.

«…я решил взять на себя труд уведомить вас…»

— …хроника, — заговорил вдруг из приёмника Куй. — В городе выявлено очередное гнездо мятежников, вынашивавших планы убийства членов Городского совета. К мятежникам применены успокоительные меры, и сейчас они пребывают под стражей, где и останутся до частичной реабилитации. Вот их имена: Жельбицына Лада Власовна…

Хэр Ройш поджал губы. Куй был гордым городом, и именно он наверняка станет последним оплотом старого порядка. Это объясняло, почему молчит Фыйжевск: куйскую радиовышку некому было перенастроить на передачу сигнала, а ни один другой населённый пункт вещание далёкого Фыйжевска поймать не смог. Но самый восток отечества волновал хэра Ройша не так сильно — в конце концов, прямо сейчас в родные пенаты поспешали граф Жуцкой с дочерью. В ближайшее время Фыйжевск станет на карте одной из важнейших точек, поскольку это ключевой пункт торговли с Индокитаем, но и у Жуцкого, разгласившего третьим лицам наместнические секреты, не так много пространства для манёвра. Его стараниями с Индокитаем всё наладится. И тогда, окружённый переменами со всех сторон, не выдержит и Куй. В конце концов, граф Ильмешкин всё-таки соизволил ответить на письмо и завуалированно намекнул, что согласен пересмотреть городской кодекс в том случае, если пересматривать дозволят ему самому.

«Я решил взять на себя труд уведомить вас о том, что Королевскому Географическому Обществу, вероятнее всего, придётся в ближайшее время внести в атласы и компендиумы некоторые изменения».

Поставив точку, хэр Ройш поднялся и вновь заглянул в окно. Синих флагов на площади было меньше: люди побросали их, взбудораженные пересказами радио. Секретари из Патриарших палат тоже высыпали наружу и, по всей видимости, бранились со всяким, кто готов был побраниться в ответ.

Мятеж не нужен там, где достаточно смятения.

Парадная дверь гостевого дома напротив, подле штабных корпусов, отворилась, и оттуда выскользнула крошечная светловолосая фигура. Хэр Ройш не сумел бы разглядеть выражения скопцовского лица, но это не было так уж важно. Через четверть часа подробности станут известны.

Развернувшись на каблуках, хэр Ройш в который раз подошёл к часовому механизму. Это было опасно, но ему с самого первого дня хотелось прикоснуться к шестерням своими руками, а скоро такой возможности может уже не быть. Впрочем, послушав с минуту их цоканье, он от этой мысли всё же отказался: погибнуть, попав в часовой механизм манжетой, было бы чрезвычайно глупо, а понять, как тот работает, можно и без тактильного контакта. Достаточно посмотреть и подумать.

Вместо этого хэр Ройш вернулся к столу, а вернее — к расположенной над ним карте. Сперва он помышлял нарисовать орхидеи вокруг Старожлебинска и Кирзани, но этого ему показалось недостаточно, тем более что цветник пришлось бы развести и в россыпи городов помельче. Тогда хэр Ройш обмакнул перо и одной тонкой и ровной, как по линейке выведенной линией перечеркнул протянувшиеся через всю карту слова «Росская Конфедерация».

Он ещё не придумал, что написать вместо них, но сейчас его это не волновало.

Глава 93. Кружок отличников

Они могли бы написать Гныщевичу сразу по возвращении в Петерберг, но соизволили сделать это только в середине следующего дня. Et pourquoi? Разве так обращаются со старыми своими друзьями? Нет, смуту кружок учинил знатную, этого у них не отнять. Когда городские приёмники вдруг начали принимать сигналы со всех городов, жизнь Петерберга на полдня замерла, и даже сам господин градоуправец пару часов не мог оторваться. Затея нехитрая — патриаршим дурням следовало следить, что покидает их уста. Но, в общем, в отсутствии изящества Гныщевич кружок отличников не винил.

Но что ж не написали сразу? Неловко вышло, когда мальчик Приблев, привычно не думая о том, что покидает его уста, поведал днём: мол, Бюро-то Патентов вернулось ещё вчера, они уж и к Туралееву зайти успели, и графа проведать, и таинственные свои алхимические печи вниманием не обделили, а теперь направили стопы в Академию. У них к господину Пржеславскому важный визит, а господину градоуправцу — только вот это письмо.

В письме кружок отличников рассыпал комплименты гныщевичевской шляпе (в честь успешного выскакивания из могилы он снова переставил на ней перья) и приглашал посетить их вечерком в особняке хэра Ройша. C'est-à-dire не просили аудиенции в Управлении, а оказывали таковую.

«В Академию, говоришь, отправились?» — переспросил Гныщевич у мальчика Приблева и, выслушав утвердительный ответ, решил, что не отказался бы заглянуть в Академию и сам. Вечером ему предстояло срывать голосовые связки на Стошева, отговаривая того от мысли в кратчайшие сроки вернуться к строительству второго кольца казарм (для кого?!). Entre autres, Гныщевичу и самому следовало бы повидаться с многоуважаемым главой Академии.

Пригласить того на похороны трёх генералов, так неудачно подорвавшихся на одной бомбе.

Три дня назад, не без ошаления вытерев с сапог густую кровь и проспавшись, Гныщевич кружными путями вернулся в Управление. В Управлении по нём особо не скучали. Тогда Гныщевич грохнул кулаком по столу и заорал, что нельзя и в Порт отлучиться, как в городе генералов взрывают. Потом он скорчился и признал, что ему не помешал бы врач.

В общем, его petite aventure осталась воспоминанием для личных мемуаров.

Академия чернела поясами и серебрилась бляшками. Их носители по-прежнему были выше Гныщевича, но почтительно при виде него расступались. А ведь он когда-то тайно, но сильно гордился тем, что сумел поступить сюда не вольнослушателем, а полноценным студентом. И ведь нечем вроде гордиться, ясно же, что лекции и грамоты об образовании в жизни не помогают.

Они не помогают, а Академия помогла.

И учился Гныщевич, entre autres, весьма прилично. Не на высший балл, но все экзамены сдавал. История — в сущности, не слишком сложная наука, а пересказывать её куда проще, чем творить.

Никто из Революционного Комитета курс не окончил, поэтому у них имелись некоторые пробелы. Небось за этим кружок отличников к Пржеславскому и явился — зачисляться обратно в курс. Четвёртый Патриархат повержен, теперь нужно сдать экзамен о том, как его основали.

Ухмыляясь собственному остроумию, Гныщевич зашёл к многоуважаемому главе без стука — в былые времена даже он бы себе такого не позволил, потянуло воспользоваться возможностью. Против обыкновения мрачный Пржеславский учтиво привстал, прервав разговор.

Отличники удивились, но быстро пришли в себя. Выглядели они так же, как и всегда — хорошо одеты, гладко выбриты (за исключением, конечно, Золотца), аккуратны. В общем, les hommes respectables. Один Скопцов был отчётливо бледен и слишком часто моргал покрасневшими глазами.

До сих пор Гныщевичу как-то не приходило в голову увязать эти два факта, но теперь он сообразил, что руками Хтоя Глотки убил скопцовского отца. Отчего даже сделалось слегка неловко.

«Господин Гныщевич, — ядовито улыбнулся хэр Ройш, дождавшись, когда Пржеславский примет приглашение на похороны, — вы как всегда своевременны и уместны. Вы получили наше письмо? Нам необходимо побеседовать. Господин Пржеславский, у вас отыщется незанятый зал?»

Именно чувством лёгкой неловкости Гныщевич был обязан тому, что покорно проследовал за отличниками в названную аудиторию. Ему не нравилась их манера распоряжаться, но он ведь за этим и явился в Академию, а вовсе не приглашения раздавать. Отличники не наносили визитов вежливости, у них имелся конкретный разговор.

Конкретные разговоры Гныщевич любил.

— Господин Гныщевич, — Золотце замешкался, выбирая, куда усесться, и нахмурился с показной рассеянностью, — давно было любопытно, однако всё не складывалось спросить… Почему вы не носите косу?

Господин Гныщевич от таких вопросов приопешил.

— Не растёт, — пожал плечами он и сел на студенческий стол в первом ряду, — а тебе что?

— Да так, — дрогнул ресницами Золотце. — Вы же во всех смыслах тавр, а косы нет. Досадно за эстетическую целостность.

Аудитория была по меркам Академии не самой обширной, но Гныщевич всё равно чувствовал в ней некоторый неуют. Не полагается учебным залам стоять без студентов, и хорошо, что по соседству лекции сейчас проходили.

Отличники в итоге разместились на второй скамье в ровный рядок.

— Mes garçons, — доверительно нагнулся в их сторону Гныщевич. — Вы на досуге обвели вокруг пальца Четвёртый Патриархат — кстати, хвалю. Я на досуге управляю городом Петербергом. Все мы добились этого, потому что умеем отличать пустопорожнее от содержательного. — Он сладко улыбнулся. — Не тратьте бесценное градоуправческое время.

Хэр Ройш пристально изучил ногти и вздохнул, как если бы вовсе и не собирался обращаться к содержательному, но жестокий ход истории его принуждал.

— Вы зря считаете своё время бесценным, — вымолвил он наконец, — и зря считаете его градоуправческим. Мы полагаем, что вам лучше покинуть Петерберг.

Гныщевич расхохотался — без надрыва, совершенно искренне. В плече погорячело.

Ему стало вдруг совершенно ясно, что он с самого начала этого ожидал — с того ещё момента, когда Приблев приветливо отдал ему письмо. А может, со слов покойного Йорба о том, что Петербергом правят сочинители официальных форм. С бормотания Твирина о зелёных шельмочках, у которых имеются на него свои планы.

С тех пор, как За’Бэй беззлобно припомнил студентов, ходивших в Академию за знаниями и баллами.

Не могут такие люди, как Гныщевич и отличники, сосуществовать мирно и параллельно, слишком уж они разные в одних вопросах и похожие в других. В желании оставить за собой последнее слово, например.

— Были тут недавно одни… — Гныщевич осёкся, поймав чересчур внимательный взгляд Скопцова, но дух не растерял: — Становитесь в очередь, mes garçons. Перед вами в ней будет множество людей, которые тоже так полагают. И за вами место займут: минуты не прошло с того момента, как хэр Ройш высказал свою мысль, но — уверяю вас! — схожая idée успела посетить ещё какого-нибудь петербержца.

— То есть… Получается, вы сами признаёте, что в городе вас ненавидят, — Скопцов недоумённо поискал объяснений на лицах прочих отличников, — но это вызывает у вас смех?

— Ненавидят? Quelle absurdité. Любого, кто добился определённого положения, пытаются сместить. Это закон общества — и не такой уж дурной. Но в то же время, — лекторски пощёлкал языком Гныщевич, — любой, кто добился определённого положения, пытается его удержать. Это тоже закон.

— В каком хищническом мире вы живёте! — иронически вскинул брови Золотце. — А мы, наивные, прежде чем отправиться в путешествие, всё пытались выдумать такой разворот проблемы власти в Петерберге, который бы никого не соблазнял на эти ваши хищные штучки — сместить, подвинуть, перехватить…

Чтобы танцевать с градоуправцем могли вы одни — о, это Гныщевич уже сообразил. Ему по-прежнему не удавалось взять в толк, почему хэр Ройш или даже все отличники разом попросту не назначили петербержской властью себя, но смысл слов Золотца он уловил вполне.

Да только ce n'est pas vrai, неправда это. Ум свой и тело надо держать в тонусе, а сильнейший есть лишь там, где ежедневно отстаиваешь права на собственный кус.

К счастью, никакие любители формуляров не в силах переменить это свойство человеческого общества.

— Вы думаете, графа бы сместить не попытались? — повторил Гныщевич золотцевское движение бровями. Здесь, кстати, пригодился бы рассказ о генеральских затеях, вот только пятеро молодых людей, собравшихся в лекционном зале, давно уже не были студенческими приятелями, а в хищническом мире такими тайнами не делятся с кем попало.

— Это непринципиально, — хэр Ройш сложил пальцы. — Вы, господин Гныщевич, бесспорно, талантливы в определённых областях — мы это видим, не сомневайтесь. Но вам не место во главе города, а вашим талантам найдётся лучшее применение. Сколько бишь европейских языков вы знаете?

Гныщевич с неудовольствием подловил себя на раздражении. Мальвин — совершенно не демонстративно, а будто бы в задумчивости — поднялся со скамьи и принялся прохаживаться по залу.

Раздражала эта утомлённая, grimacière манера. И ещё раздражало, что отличники нападали, а Гныщевич вынужден был защищаться. Может, следовало напасть на них первым?

Но — quelle ironie! — нападать совершенно не хотелось — ни прежде, ни теперь. Йорб, да не тронет леший его душу, говорил, что кружку отличников безразлично, кому передать Петерберг, а Гныщевич готов был даже пожелать им удачи на иных пастбищах. У них не имелось причин враждовать, но они как-то сами собой оказывались друг к другу в оппозиции.

Что с таким противоречием делать, Гныщевич не знал.

— Кто же будет править Петербергом, если не я? — поинтересовался он, не теряя ласковой улыбки. Хэр Ройш отмахнулся:

— Нашлись люди до вас, найдутся люди после вас.

— Будет ли там чем править, если править будете вы? — подал голос Мальвин, замерев на полушаге. Il semblait que он в самом деле думал вслух.

Сейчас будет первый виток — рассказ о том, что Гныщевич плохой градоуправец. Что брехня, поскольку градоуправец он хороший. Это признают даже те, кто его не любит.

— Чем меньше меня будут смещать, тем больше останется.

— В этом-то всё и дело, — Мальвин с готовностью кивнул. — Разумно ли доверять некую ценность человеку, если для этого человека главная ценность — он сам? Пример доверившегося вам графа Метелина не слишком воодушевляет.

Это сбило Гныщевича с толку. Припоминать Метелина было приемлемо для аферистки Брады, но как-то неожиданно мелко для кружка отличников.

— Ah, bon? — Гныщевич ехидно прищурился. — Неужели? Напомните-ка мне, когда это я поступал с ним или его имуществом не самым рациональным образом?

— Вы его убили из-за завода, — Скопцов всё не знал, куда пристроить руки.

— Я его убил из-за того, что он стрелял в графа.

— Стрелял. Напомнить вам, какое именно помрачение на него нашло? — ощерился Золотце.

— Давай, напомни.

— Вы так нехитро защищаетесь или в самом деле не видите, в чём состояло ваше участие в судьбе графа Метелина? — вернулся к столу Мальвин, но не сел, а упёрся в него забором пальцев, навалившись вперёд. — Господин Гныщевич, вся история ваших удач шита белыми нитками — не требовалось даже читать те памятные последние письма, чтобы уловить суть связывавшей вас договорённости. Верно ли мы понимаем, что, передавая под ваше управление завод, граф Метелин фактически взял с вас обещание помочь ему… кхм, — он поискал слово, — погубить себя? Причём не просто погубить, а погубить предельно конкретным способом, чтобы достичь конкретных же целей?

Откуда им было это знать, Гныщевич не представлял. Желаний Метелина не ведал даже сам Метелин.

И в некотором смысле — по официальной форме — Мальвин был, конечно, прав. Да, Гныщевич обманул Метелина. Потому что, передав завод под управление Гныщевича, Метелин вверил ему не только корпуса и набор станков. Метелин вверил дело.

Чего стоит маленький обман перед лицом большого дела?

— Пусть плюнет в меня тот, кто скажет, будто я ему не помогал, — хмыкнул Гныщевич, но сам заметил, что звучит вовсе не так насмешливо, как хотелось бы.

— Это неправда, — прошелестел Скопцов в сторону.

— Неправда? Тебе-то, конечно, видней.

Золотце сверкнул ювелирной зажигалкой, щёлкнул портсигаром и закурил прямо в лекционном зале. Он разглядывал Гныщевича с видимым удовольствием, наслаждением даже — наслаждением злорадной мести за человека, которым и сам-то бросил дорожить, как подвернулся граф позанятнее.

— Нет, с тем, что метелинский завод вы подняли, а самого Метелина таки погубили, не поспоришь! — Золотце вычертил дымом широкую петлю.

— Как говорил сынок одного известного человека, — парировал Гныщевич, — нашлись люди и до меня, нашлись люди и после меня.

Хэр Ройш гадливо скривился, но отвечать на это не стал. Вместо него слово взял Мальвин:

— Мы можем ошибаться в нюансах — мы всё же не устраивали по этому поводу каких-то особенных расследований, — хмыкнул он. — Но общая картина ясна. Как я уже говорил, граф Метелин вам, по всей видимости, доверился: избрал вас помощником в чрезвычайно существенном для него деле, отдал вам в руки не только свой капитал, но и, выходит, себя самого.

— А вы и взяли, не робея, — укусил папиросу Золотце.

— И не гнушались распоряжаться тем, что было вам дано, не считаясь с интересами подателя, — Мальвин распрямил спину. — Вы хотели прибыли заводу — и граф Метелин наверняка хотел, но совпадая до поры до времени в нуждах, вы всё равно не совпадали в замыслах.

Золотцевский дым кольцами поднимался к лепному потолку. Скопцов разобрался-таки со своими руками и укоризненно вытянул губы:

— Вот только вы не стали предупреждать о том графа Метелина, делая вид, будто противоречий промеж вас нет. А потом вы доехали до развилки и… отцепили лишний вагон.

Гныщевич вскочил со стола. Сперва ему хотелось ответить что-нибудь грубое, но потом он рассмеялся. Память о Метелине de temps à autre возвращалась и цапала его, как Золотце папиросу, однако чувствовал он при этом разве что недоумение.

И чего все пристали к нему одному?

— Наверняка это было почти так же неприятно Метелину, — обернулся Гныщевич к Золотцу, — как и то, что друг детства сменил его на менее нервическую компанию, едва представилась возможность.

Золотце дурашливо закатил глаза.

— Ну вы сравнили! Потеряв друга детства, он не кинулся ни в кого стрелять. Последствия несопоставимы.

— Так ведь и для Петерберга — мы же про Петерберг говорим? — последствия моего градоуправчества сугубо положительны. Чего стоит одна только центральная электрическая станция.

Которая, между прочим, и золотцевские портовые печи будет энергией обеспечивать.

— Чувства тоже несопоставимы. Эта дружба… Масштаб у той и этой дружбы совершенно различный, — Скопцов вздохнул с неподдельной печалью, проигнорировав напоминание о Петерберге. — Вы же сами знаете, как он к вам относился.

Гныщевич знал. Просто он об этом не думал. Зато у него имелись карманы, а в карманах по-прежнему валялась пара измятых фотографических карточек с росчерком.

— Я знаю, как они ко мне относятся,— ткнул он одной в Скопцова. — А вы меня склоняете их нежные чувства предать, vous mauvaises garçons.

В ответ ему, однако же, усмехнулся не Скопцов, а Мальвин — без нападения, но недобро:

— Вы неверно нас понимаете — мы не склоняем вас, мы пытаемся не допустить повторения истории. Единожды предатель не изменится оттого лишь, что ему довелось пуще прежнего улучшить своё положение. Считайте, что мы предлагаем вам самостоятельно уйти с должности градоуправца для того как раз, чтобы нежные чувства петербержцев не постигла судьба чувств графа Метелина. Иначе непонятно, зачем все мы — не только мы четверо, разумеется — лезли из кожи вон полгода кряду… если в финале граф Метелин, доверившийся и за доверие преданный, обратится метафорой самого Петерберга. А с вами в роли градоуправца так оно и будет.

Это оно, лицо Петерберга, вспомнилось вдруг Гныщевичу. Благородное лицо, par nature удачное, по-своему простое и потому честное. Такому человеку не то чтобы сразу тянет поверить, но имеется в нём иная честность — честность с самим собой. И даже уместно, что Метелин по крови, выходит, только наполовину рос, а на вторую — кассах; Петерберг и сам только наполовину — Росская Конфедерация, а на вторую — не то Европы, не то вообще не пойми что.

Что-то в этом духе Гныщевич и сам давным-давно про Метелина думал. Ну так где поэтические размышления и где управление городом? Что между ними общего? Да rien между ними общего.

Quelle absurdité. Метелин был взрослым человеком, пусть и глупым, а вверенные тебе жители города — они, наоборот, как дети. За них ты отвечаешь. Какое «повторение истории»? Эта история совершенно другая.

Вот только перед кем он сейчас оправдывается? И зачем?

— Считайте, что я отказываюсь, — Гныщевич вздёрнул подбородок (Мальвин по-прежнему был существенно выше) и неожиданно для себя прибавил: — Самим-то не совестно в этих делах имя Метелина склонять? Ему и так в могиле неспокойно спится.

А что жизнь в странную позицию поставила, с фамилией обманула и кольцом казарм окружила, так с этим уж ничего не поделаешь, такова notre vie.

— Не можем не заметить вам, что его кремировали, — тотчас съязвил хэр Ройш. — И не захоранивали, если, конечно, о том не позаботились в наше отсутствие вы. — Он о чём-то задумался, потом стряхнул мысли и посмотрел на Гныщевича очень внимательно, как если бы они только-только заговорили: — Господин Гныщевич, я уже признал вслух, что вы не лишены талантов — вы хороший политик. Когда мы сообщили, что вам предстоит уехать из Петерберга, вы не стали расспрашивать, почему и зачем, поскольку знаете не хуже нас: союзники не друзья; если уж говорить в подобных выражениях, мы с вами всегда скорее были врагами. — Хэр Ройш выдавил улыбочку, в которой имелась доля уважительности, а Гныщевичу немедленно стало досадно от сходства их мыслей. — И вам было прекрасно известно, что однажды настанет момент, когда нам придётся проверить, кто усидит, а кто подвинется.

И Стошеву он то же говорил — мол, что любит его за отсутствие «почему», «за что» и «как вы можете».

— Более того, — фыркнул Гныщевич, — мне прекрасно известно и то, кто усидит, а кто подвинется.

— Нет-нет-нет, не слушайте хэра Ройша! — вскрикнул вдруг Золотце и что только руками не замахал; в руках у него был невесть откуда взявшийся перламутровый лорнет. — Он утаивает от вас главное: на самом деле мы готовы уступить вам Петерберг. — Гныщевич недоумённо поднял брови, и Золотце поспешно закивал: — Готовы, да! Мы с вами вряд ли уживёмся по соседству, слишком уж мы различны и в разные же стороны стремимся, но вы уходить не намерены, а мы… Мы люди негордые, да и багаж у нас покамест не распакован. Вот только понимаете ли, господин Гныщевич, в чём загвоздка… — он доверительно наклонился вперёд, расправляя лорнет резким взмахом кисти. — Озабоченное росскими недугами Европейское Союзное правительство — нет, не само, конечно, а руками некоторых наместников некоторых городов — прописало Петербергу пилю… простите, смеси. Смеси успокаивающие, для распыления в воздухе. Ну, знаете ведь, как это бывает? — Золотце склонил голову набок, уставился через лорнет. — И нам, по счастливому стечению обстоятельств, известно, как от сих врачебных предписаний увильнуть. А по стечению обстоятельств несчастливому — увиливать с вами вместе мы не желаем. И уж точно не желаем — ради вас в роли градоуправца. А вы в пустом и успокоенном городе градоуправствовать желаете?

И вот так просто забыли про Метелина, перелистнув его имя, как страницу. Это второй виток, самодовольно распознал Гныщевич. Надавить на совесть не вышло — теперь, значит, вздумали запугивать?

Распылительными успокаивающими смесями? Эх, рано Гныщевич выгнал из Петерберга мсье… как его? Фили? Который, по словам Армавю, был когда-то лоббистом этого вопроса.

«Если бы не Тумрань, страшно и вообразить, в каком бы сейчас состоянии пребывала ваша страна», — вздыхал Армавю задолго до того, как отыскал свой Путь. Тумрань вымерла, обернулась призраком — вот куда нужно было Жюмьена посылать.

Петербержцем Гныщевич себя никогда не ощущал, но это не повод плодить призраков.

— Вы войдёте в историю, — в тоне Скопцова прозвучала несвойственная ему прямая насмешка. — Человек, который погубил упрямством целый город. — Он вздрогнул от собственных слов: — Ах, это звучит подло, подлейше с нашей стороны, но… Вы ведь сами сказали — или, вернее, намекнули, что готовы брать на себя ответственность за то, что вам вверили. Так берите…

Если сперва Гныщевич и прислушался к отличникам с излишним вниманием, то насмешка отрезвила его окончательно. Он заложил руки за спину, поднял глаза и сосредоточенно пошевелил губами.

— Давайте-ка, mes garçons, посчитаем. В этом городе… сколько жителей? Впрочем, все нас не интересуют, только некоторые. Фрау Ройш, не покидавшая, насколько мне известно, особняк в спешке. Туралеевы с ребёнком. — Гныщевич загибал пальцы. — Мальвины — хотя этих со счетов списать как раз можно. Мальчик Приблев и граф, За’Бэй тоже. Коленвал и зачем-то нужный вам Твирин. В Петерберге стоит взрастившая нас всех Академия, в Академии сидит и не спешит эвакуироваться многоуважаемый глава. — Он внимательно изучил сложившийся кулак и панибратски ткнул им Мальвина в плечо. — По моим подсчётам выходит, что вы, господа, блефуете.

Мальвин досадливо поморщился. Скопцов отвёл глаза. Золотце преувеличенным жестом загнул пальцы, перепроверил свои вычисления второй рукой, картинно насупился в потолок и кивнул.

— Да, — ответил хэр Ройш. Лицо его осталось по-йорбовски неподвижным, но Гныщевич буквально расслышал неозвученное хихиканье.

И тогда стало ясно: они издеваются. Тянут время и валяют дурака, тыкая в него с разных сторон, причём тыкают бесцельно, глумления ради. Qu'est-ce que cela signifie? Опыт подсказывал: это значит, что козырь у них заготовлен.

Отличники ведь на то и отличники, чтобы в самом деле не любить пустопорожние разговоры.

Золотце не удержался и всё же прыснул, и Гныщевич почувствовал жаркий, как в плече, всплеск злости.

— Что-нибудь ещё, прежде чем я вернусь к работе?

Отличники снисходительно и как-то все одинаково усмехнулись.

— Вы хороший политик и страшный человек, — хэр Ройш хотел было откинуться, но вовремя заметил, что у скамьи нет спинки, — поскольку ничего и никого, кроме себя, не любите. Следовательно, вас невозможно шантажировать: вы и друзей, и предприятия, и сам Петерберг заложите ради собственной выгоды. А самое в своей жизни ценное, то есть себя, вы научились недурственно защищать, и я имею в виду не исключительно физическую подготовку. Мы, без сомнений, с вами бы справились, но не можем же мы просто взять и посягнуть на градоуправца, да ещё и в публичном месте?

— Зря вы себя в это «мы» записываете, — фыркнул Гныщевич.

— Ничем вас не проймёшь, ничем не убедишь, — продолжил хэр Ройш тем же медлительным, вальяжным, выверенно раздражающим тоном. — И торгуетесь вы только на своих условиях. Значит, придётся прибегнуть к таврам.

Гныщевич чуть не расхохотался опять. Переоценил он отличников, ох переоценил! Козырь-то оказался предсказуемым до невозможности — а значит, паршивеньким. Никогда не делай того, чего ожидает от тебя противник.

Это Гныщевич выучил ещё в общине.

— А что тавры? — осведомился он с безмятежным любопытством.

— А тавры, господин Гныщевич, провоцируют агрессию на территории Росской Конфедерации. И таким образом не позволяют напрочь отнять у Росской Конфедерации её армии, и оказывают пусть скромное, но всё же содействие латиноамериканскому сепаратизму. Тавры, господин Гныщевич, являются давней болевой точкой Европ. Не первого порядка точкой, даже не второго, но вы ведь понимаете нынешнее положение, — по лицу хэра Ройша разлился перекисший мёд. — Кризис в Петерберге повлёк за собой чрезвычайно серьёзные последствия в Европах. Не будет преувеличением сказать, что они стоят на пороге войны, вызванной экономическим сбоем. Мы полагаем, что наше отечество и конкретно Петерберг обязаны перед Европами извиниться, насколько это возможно, и совершить некий жест доброй воли — более символический, разумеется, чем практический. Скажем, помешать очередной волне таврских перебежчиков добраться до Латинской Америки, передав их вместо этого законному Союзному суду.

Если бы Гныщевичу не потребовалась помощь Хтоя Глотки, «очередная волна» уже успела бы удариться о берег Латинской Америки, но генеральская farce принудила равнинных братьев подождать следующего грузового корабля, куда уместились бы орудия.

Но вот незадача: этот корабль вышел из Порта несколько часов назад и качался теперь где-то на чёрных волнах и безопасном расстоянии от каких бы то ни было отличников. Тавры плыли в страну, где баллы выставлять не любили, предпочитая действия.

— Желаю удачи в этом блистательном предприятии, — Гныщевич с трудом удержался, чтобы не подойти к хэру Ройшу и не хлопнуть его сочувственно по плечу. — Как петербержский градоуправец я могу отрядить вашей Второй Охране — или чьими силами вы собираетесь за таврами гоняться? — партию резиновых покрышек. Отличные, плавучие! Догонять корабль — самое то. — Он добродушно развёл руками. — Не серчайте, mes amis, но нету таврских перебежчиков в Петерберге. Придётся вам меня как-то иначе шантажировать.

Мальвин строго нахмурился, как в былые префектские времена.

— Ну почему же? — формальным тоном поинтересовался он. — Вы правы, те тавры, о которых идёт речь, уже не в Петерберге, поэтому в Петерберге мы сейчас на них всерьёз воздействовать не можем. Но такой необходимости, собственно, и нет: раз уж вы нашли вас в Академии, то наверняка представляете, какие ещё визиты мы успели нанести за неполные сутки в городе. Немногочисленные. Но большая удача, например, что к первому градоуправцу Петерберга можно обратиться и за советом в морских делах. Граф всегда был редким знатоком Морского кодекса, — Мальвин чуть замялся, очевидно, привыкая к новым впечатлениям от встречи с графом. — Он подсказал нам, как и куда с наивысшей эффективностью послать сигнал о целом корабле пособников латиноамериканских сепаратистов.

— Граф не в себе, — Гныщевич сам до конца не понял, обозначает он ситуацию или выражает к ней отношение, но тут же себя одёрнул: — Да рассылайте свои сигналы, хоть станцуйте им. Корабль плывёт быстро, у Союзного правительства не хватит волюшки дать разрешение на обстрел с наскоку, а дальше уж латиноамериканские сепаратисты сами разберутся.

— Может, граф и не в себе, но разве это повод забыть Морской кодекс? — отсалютовал лорнетом Золотце, в который раз пропуская слова Гныщевича мимо ушей, а потом сентиментально прибавил: — Знаете, когда-то давно я мучительно завидовал успехам вашего завода. Вернее, тому завидовал, что вы в столь юном возрасте — уже! — успешно заняты важным, настоящим делом. И попросил графа пристроить меня на верфи — ассистентом при ком-нибудь из управляющих. Все мне твердили, что я напрасно выкинул пару месяцев из жизни, а я теперь думаю, нет, не напрасно, — он коротко рассмеялся. — Мы не только пошлём сигнал Союзному правительству о незаконно переправляемых артиллерийских орудиях и тех, кто их сопровождает. Мы можем послать сигнал прямо на корабль: моих знакомств на верфях хватило, чтобы за ночь сменить помощника капитана на готового нам помочь. Готового по сигналу направить корабль туда, где латиноамериканские сепаратисты не успеют вмешаться в его судьбу.

— S’il vous plaît. У меня складывается впечатление, что вы, съездив в Столицу, забыли, кто такие тавры. Позволю себе напомнить, — Гныщевич сложил руки на груди с видом досадливой усталости, — это те ребята, что вырезали целую Резервную Армию.

— Во-первых, всё-таки не целую, — меланхолично заметил хэр Ройш. — Во-вторых же, навыки обращения с холодным оружием и даже с артиллерией не слишком помогают тем, кого обстреливают с берега.

Проклятая жестянка над большой, большой водой, где не на что и ногой опереться. В Гныщевиче жило недоверие к морю.

— Что же, ваш лояльный сообщник готов и сам за правое дело, за bonne cause вашу пойти ко дну?

— Он готов рискнуть, — жестоко улыбнулся Золотце. — Он, в конце концов, моряк, а не сухопутный коневод. Выплывет как-нибудь.

Никто не будет сразу обстреливать — сперва нужно досмотреть или хотя бы попытаться. Отдать приказ причалить, или как это на море делается. Хотя зачем нужен приказ, если тебе уже накляузничали, что плывёт не просто случайное судно — целый корабль незаконно добытых артиллерийских орудий плывёт! Как назло, европейского образца — французские на семьдесят пять, германские на семьдесят семь! Даже две новейшие британские дурищи непомерного какого-то калибра сыскались у Хтоя Глотки.

Не проскочишь с таким грузом мимо сторожевых судов, если им дадут наводку. Не обратишь в недоразумение, за борт тоже не выбросишь.

Не докажешь, что к латиноамериканским сепаратистам никаких дел не имеешь.

Гныщевичу это не нравилось. Особенно сильно не нравилось ему то, что поделать он отсюда ничего не мог — не садиться же ему в вёсельную лодку и не отправляться в погоню! А действовать на расстоянии он не умел. Только своими руками.

— Вы блефуете.

— Помощник капитана рискнуть не боится, — нагло щёлкнул лорнетом Золотце. — А вы?

И дело даже не в том, что таврская полиция Гныщевичу такого не простит, а без полиции удержаться в кресле градоуправца будет сложновато. Не в том, что Хтой Глотка спас ему жизнь собственными руками. Не в том, что данное слово нужно держать — нужно это, только пока нужно.

Дело всего лишь в том, что — как Гныщевич ни сопротивлялся — в его жизнь всё-таки влезло нечто, что он мог назвать своим.

— Знаете, господа, а мне кажется, что мы заблуждаемся, — тихо заметил Скопцов. — Европейское Союзное правительство не станет обстреливать корабль с берега — тем более что на нём плывёт и мсье Армавю, верно?.. Нет, артиллерия — это всё-таки дикость, дикость… Но прогресс не стоит на месте, — он улыбнулся, и улыбка эта была куда большей дикостью, чем любая артиллерия. — Европы отказались от успокаивающих смесей как штатной меры воздействия, но Петербергу эти санкции грозили ещё вчера, а значит… Мы ведь не усомнимся в наличии у них запасов на собственных территориях? На экстремальные, выходящие за пределы обычной юрисдикции случаи. Я уверен, что случай данный относится как раз к таким.

— Вынужден согласиться, — буднично поддержал его Мальвин. — Не стоит забывать и о том, что пассажиры этого корабля плывут из Петерберга, а правительствам многих европейских стран наверняка было бы небезынтересно узнать о положении в нашем городе из первых рук. Для этого рукам лучше оставаться живыми.

— Но спокойными, — кивнул Золотце.

— И после этого вы говорите, что я предаю Петерберг?! — не сдержался Гныщевич, но встретили его, само собой, лишь новые смешки.

— Мы ищем компромиссы, — пояснил хэр Ройш. — Вы неоднократно заявляли, что являетесь апологетом взвешенных решений. Подобный размен Петерберг может себе позволить.

«Я не смог», — сказал Хтой Глотка, когда Гныщевич спросил его, добил ли он своего отравленного пилюлями отца. И не нужно быть восьми пядей во лбу, чтоб догадаться: нет для Хтоя Глотки судьбы страшнее пилюль. Смесей, газов или чем ещё можно успокоить буйных.

— Допустим, — процедил Гныщевич. — Давайте поищем компромисс вместе. Вам настолько припекло выдворить меня из кресла градоуправца?

— Учреждение этой должности само по себе было провальной затеей, — пожал плечами хэр Ройш.

— Но мы хотим выдворить вас не из кресла градоуправца, а из Петерберга, — подхватил Золотце.

— Вы циничный и ненадёжный самодур, — Мальвин всё ещё стоял, заложив теперь руки за спину, — и вы заражаете пространство вокруг себя. Вас нужно устранить полностью, иначе вы найдёте щель, через которую можно пролезть обратно.

— Уезжайте из Петерберга, — попросил Скопцов скорбным тоном, но на губах его по-прежнему играла тень улыбки. — Вы ведь понимаете, что нам вовсе не хотелось бы делать Европам такой подарок.

У Гныщевича не было слов. Он ведь говорил себе, говорил сорок тысяч раз: не привязывайся ни к чему. Ни к чему. Мир жесток. У тебя отберут. Но проклятые тавры — проклятый толстосум и кровопийца Цой Ночка, проклятый maniaque Хтой Глотка —

Проклятые тавры оказались тем, чем он рисковать не готов.

Цоя Ночку жутко захотелось поколотить.

— И какие вы можете дать мне гарантии?

— Прямой радиоканал с кораблём, — охотно объяснил хэр Ройш. — Как только вы сложите с себя полномочия, мы в вашем же присутствии проинструктируем помощника капитана никак не вмешиваться в корабельный курс. Но не стоит думать, что вы сумеете просто потянуть время, а потом судно окажется вне зоны досягаемости. Оно будет ожидать окончательной команды столько, сколько потребуется, и проволочками вы лишь поставите его под угрозу нехватки угля.

— Всесильный же у вас помощник, — буркнул Гныщевич.

— Не у нас, а у капитана, — Золотцу было так хорошо, что, казалось, он вот-вот заурчит. — Как-то раз — очень давно — я говорил, что человек может всё, и мы сами являемся тому ярчайшим примером.

— Верно, — Гныщевич мрачно и с обещанием усмехнулся. — Я, например, могу найти способ поквитаться.

— Звучит так, будто вы назначаете свидание.

— С тобой — отдельно.

Золотце затрепетал лорнетом, как веером.

— В ближайшее время сделать это будет затруднительно, — переплёл длинные пальцы хэр Ройш, — поскольку мы полагаем, что вас займут непосредственные рабочие обязанности на новом месте.

Тут Гныщевич снова рассмеялся.

— Êtes-vous sérieux? В самом деле? Вы не просто меня гоните, вы мне ещё и занятость намереваетесь обеспечить?

— Конечно. Иначе вы, как верно заметил господин Мальвин, отыщете щель, через которую можно просочиться обратно. — Хэр Ройш неожиданно отбросил всю свою снисходительную вальяжность и заговорил нормальным деловым голосом: — В обозримом будущем Росской Конфедерации — или государству, которое образуется на месте Росской Конфедерации, — потребуется новый представитель в Европах. Посол. Вы уже играли роль наместника, и играли успешно. — Он снова ядовито усмехнулся. — Я полагаю, что через некоторое время вам даже понравится.

— Я никуда не поеду без Плети, — ответил Гныщевич, чтобы ответить хоть что-нибудь.

Он никогда ещё не проигрывал. Или, вернее, никогда не оказывался в ситуации, где единственный верный — единственный возможный шаг — добровольно выйти из игры.

Будь ты проклят, Хтой Глотка, за свои лихорадочно быстрые руки. Будь ты проклят, Цой Ночка, за то, что подобрал когда-то с улицы голодного росского мальчишку. Будьте вы все прокляты.

— Ну так заскочите за своим другом, — кокетливо пожал плечом Золотце. — Возьмёте авто, и дорога веселей покажется. Мы ведь вас не торопим.

— А ну как я потеряюсь? — прищурился Гныщевич. Золотце надул губы почти с обидой:

— Ну куда же вы потеряетесь? Ведь тавры есть не только на корабле, но и в общине, а община в Петерберге потеряется навряд ли.

— И не страшно гнать меня в Европы? — усмехнулся Гныщевич хэру Ройшу. — Вдруг я им понравлюсь?

— Ваша самонадеянность не знает границ. — Хэр Ройш встал, и вслед за ним поднялся Золотце, Мальвин стоял и так; один Скопцов остался сидеть. — Верно ли я уловил, что мы с вами нашли взаимопонимание?

Будьте вы все прокляты, и будь проклят сам Гныщевич за то, что всё же не сумел ни к чему в жизни не привязаться.

Он и рад бы был огрызнуться, но лицо невольно перекосило улыбкой. Гныщевич знал европейские языки, но мало что знал про сами Европы — до сих пор те являлись в Петерберг своим ходом, не требуя прилагать к знакомству усилия. И вроде бы здесь полагалось сказать самому себе нечто решительное и значительное, но голова пустовала. Только одно и подумалось: леший тебя дери, графьё, ну какого рожна ты не выстрелил, когда уже прицелился?

Гныщевич совершенно не жаждал умирать. Он был très heureux, рад чрезвычайно, что живёт, и чем меньше в нём побывало пуль, тем лучше. Поэтому сейчас он сам болтавшейся в голове мысли удивлялся.

Стоило стрелять, графьё. Попадать не стоило, а вот дёрнуть крючок — да. Тебе ведь хотелось, хуже того — ты был должен, хоть бы и pro forma, хоть бы и мимо, совсем в сторону.

Неужто тебе тоже было страшно рисковать?

— Вы, мне кажется, думаете, будто мы над вами нарочно смеялись, — спас Гныщевича скопцовский голос, по-прежнему тихий и какой-то жалобный, — совестили вас, угрожали… Мы нарочно, правда, только это ведь не для смеха. Мы… Я надеялся, что найти общий язык всё же можно. Что необязательно вас принуждать, что можно по-другому, что вы поймёте… хоть что-нибудь. Что-нибудь почувствуете — по поводу графа Метелина или по поводу успокаивающих смесей в городе… Что у вас хоть какая-то тень скользнёт по лицу, — он судорожно вздохнул.— И что у нас с вами всё-таки есть хоть толика общего. Жаль, что вы действительно такой, каким казались.

Гныщевич не стал отвечать. Он молча развернулся на каблуках и вышел из зала вон — первый и сам, без звона шпор, которые как-то не успел наладить. Будь Метелин тоже проклят — как подумаешь о нём, так и хочется вдруг от шпор отказаться вовсе.

А они Гныщевичу, между прочим, жизнь спасли.

Притворив дверь, он с полминуты молча глядел перед собой. Отличники могли бы в любой момент споткнуться о его спину, но на то ведь они и отличники, чтобы задерживаться в аудитории, даже когда лекция закончилась.

Вокруг Гныщевича сновали студенты. Такие же, как и всегда, как и год, и два, и три, и всего час назад — весёлые и с книгами в сумках. Один из них до того увлёкся пересказом недавней лекции (фрайдовской, naturellement), что чуть не сбил с Гныщевича шляпу, за что и получил по руке. Рассеянно извинился, обернулся, прищурился снисходительным взором второкурсника:

— Что-то ты какой-то… Где твой пояс, бесценный друг?

— В надёжном месте, — отстранённо ответил Гныщевич, размышляя, не следует ли обрушить проклятие и на голову студента тоже. Тот об этом не знал, и потому немедленно сделался насмешливым:

— В надёжном? Это в котором? В сердце, что ли?

Гныщевич сфокусировал взгляд и обнаружил, что у самого студента пояс продет перевязью через плечо. Перевязь вышла так себе, поскольку носителю явно жала, но он однозначно своей находкой гордился.

— Non, cher ami, — усмехнулся Гныщевич и щёлкнул его по бляшке. — В надёжном месте — это не в сердце, а в сейфе.

Эпилог

— Надевай болотники, потонешь.

— Ни за что.

— Это ж болото, остолоп ты проклятый, слизи да хляби. Потонешь, говорю.

— Не потону.

— Я такую дорожку знаю, где точно потонешь, — Хикеракли нежно приобнял Гныщевича за плечо и встряхнул. — Надевай.

Тот скорчил физиономию, но выделываться более не стал и натянул болотники прямо поверх обыкновенных своих сапог. Хикеракли счёл, что засим подготовка окончена, и они захлюпали в направлении остова будущей всероссийской тюрьмы.

«Остов» — слово громкое. Посреди болота, кое местные кличут «Колошмой», зиял теперь здоровенный котлован, поверх котлована налит был бетон со всяческими строительными смесями, а из бетона торчали три палки.

Гныщевич вертел головой, заинтригованно пялясь по сторонам. И чего он там, спрашивается, высматривает? Слева степь, справа степь, посерёдке мы по колено в грязи. Картина, так сказать, чарующая.

— Но pourquoi болото? — Гныщевич черпанул голенищем мутной водицы, однако же возмущаться на то не стал. — Получше места не нашлось?

— Невежда ты, — укорил его Хикеракли, — и невежа. Тут, в Вилони, свои люди живут, нас к себе не ждавшие. А коли так, то к местным и полагается на поклон ходить, с них выспрашивать, где строиться прилично, а где захватничество выйдет. Иначе кирпичи разворуют, пленных уведут и вообще в колёса нашего, так сказать, прогресса понатыкают палок. А местным это болото не нравится — говорят, тут не то шельмы, не то болезни какие водятся. Ну а нам что болезни? Мы ж не люди, мы пленники да заключённые. Перекантуемся. — Невысокое степное солнце развозило по кочкам длинные их тени. — И потом, Драмин говорит, это всё предрассудки, что на болоте строиться нельзя. Говорит, на болоте целый город поднять можно, не то что тюрьму.

— И что, — Гныщевич оборвал какой-то весенний цветочек, понюхал, — ты здесь останешься?

— А куда мне? Ты не смотри, что голо да хлюпает, ты на другое смотри. Знаешь, как тут поутру пахнет? Телеграф — в дне пути, сон — в палатке, нужник — за кочкой. Доброе это место для хорошего человека, а уж для нас, предателей, и того добрее.

В этом Хикеракли не врал, не кривил душой ни чуточки: он ведь и не знал раньше, каково это, когда выходишь спросонок облегчиться, а на все стороны от тебя — травы мягкие и волнистые. Здесь и по зиме ещё было, как в варежке, уютно, а нынче-то и вовсе запестрело безымянными сиреневыми цветами да вздыбилось стеблями. Увольте уж, Хикеракли б отсюда и за монету не уехал, не то что по доброй воле.

Гныщевич прибыл на незнакомом авто с вязью «Кожгелижен и Кожгелижен» по правому борту. Он, мол, любимую «Метель» в эти хляби бы не потащил, сменил коня в Старожлебинске. Плеть намеревался забрать. Это было хорошо: Плеть того не показывал, но изводился по гныщевичевскому поводу изрядно, уходил вечерами думать на кочке да косу переплетать. Но и плохо это тоже было.

— Ты вот дружка своего заберёшь, и солдатики мои совсем от рук отобьются. У Плети всё строго, по дисциплине, его они слушают. А со мной никто не хочет тюрьму строить, со мной хотят костры жечь и байки травить. Собаченцию вон подобрали — это в степи-то, соображаешь? Зуб же даю, у местных выкрали. Говорю им: такие эксцессы нам всем аукнуться могут, лучше гоните её, откуда взяли. А они мне: какое гоните, она, мол, щенится. — Хикеракли помолчал и набок как-то усмехнулся. — Я тебе покажу, волчище — с меня размером и с двух тебя. Но щенится… — Он покачал головой. — А мораль, друг Гныщевич, в том, что со мной у наших пленничков один только досуг и никакого авторитета. Заберёшь Плеть — все тут только щениться и будем.

— Переживёшь, — буркнул Гныщевич строже, чем требовала ситуация.

— Переживу, — не стал спорить Хикеракли, — и не такое переживали.

Они месили ногами травы, с каждым шагом проваливаясь в обманку. Болото — оно ведь какое? Это в детстве представляешь, что оно состоит из трясины, эдакой земляной кашицы, а на деле там просто стебли, прикрывающие воду. Наступаешь, и под воду ухают цветы. Можно наклониться и рассмотреть, как их опыляют головастики.

Гныщевич, кстати, наклонился.

— У меня к тебе, друг Гныщевич, просьба есть. — Тот тряхнул перьями, выражая готовность услышать. — Мы сейчас дойдём до лагеря, там Драмин, Плеть… Будут тебя о петербержских вестях расспрашивать, здесь ведь телеграф — в дне пути. А просьба такая: ты им сразу не отвечай, погоди, пока я в сторонку отойду, и тогда уж рассказывай.

Гныщевич иронически и недоверчиво улыбнулся.

— Что, друг Хикеракли, на душе неспокойно?

— Спокойно. Вот и дальше пусть тоже спокойно будет. — Хикеракли медленно вдавил кочку, наблюдая, как разнервничалась побежавшая между стеблей вода. — Знаешь, почему я с Драминым подружился — тогда ещё, когда малёхонькими были совсем? Я ему завидую. Он мне тут с недельку назад говорит: а хорошо всё-таки, мол, что революцию устроили, а то бы так из Петерберга и не выбрались, а здесь, мол, благодать. Ну, я тогда в настроении был склочном, отвечаю: уж чего, брат Драмин, лучше! А как же, брат Драмин, утраты, как же трагедии человеческие? Он меня даже и не понял. Трагедии, говорит, это грустно, но в целом-то хорошо. Только стирать трудно, ближайшая река чистая — за тот же день пути, а водопроводов в степи нет. — Хикеракли усмехнулся. — Водопроводов! Каков, а?

— У вас здесь и правда хорошо, — невпопад лирическим тоном отозвался Гныщевич. — Très bien.

Невысокое степное солнце смягчало его черты — или, может, это не зрительная была иллюзия, а в самом деле он заделался мечтательным? Как бы то ни было, подумал Хикеракли, это теперь уже неважно; нет отчизне больше дела до душевного переживания Гныщевича, ибо исторгла она его, накушамшись. В Петерберге такие мысли, наверное, показались бы ему грустными, но в Вилонской степи грусти не существовало, потому как какая может быть грусть, когда под ногами твоими головастики опыляют безымянные травы, а над головой твоей солнце щурится дай леший в четверть силы? Это был конец мира — не в том смысле, что всего света, а в том понимании слова «мир», которое означает человеческое, так сказать, сообщество. Сообщество досюда не добиралось.

— Что же ты теперь, действительно в Европы? — поинтересовался Хикеракли.

Гныщевич пожал плечами:

— Может, в Европы, а может, и не в Европы. Тут уж как карта ляжет. La carte terrestre.

— И не обидно тебе? — заприметив на гныщевичевском лице недоумение, Хикеракли пошире махнул руками. — Не обидно, что карьера твоя, так сказать, политическая подобным образом закончилась? Что революция догорела — или не догорела, не рассказывай! — а ты в итоге, — он указал на степь, но и дальше — на весь неважный мир, — здесь?

Гныщевич ответил не сразу. Он созерцал своё отражение в мутной водице. Чего там было искать, Хикеракли не знал; может, головастиков или ужей.

Очень трудно было бы жить в конце мира, ежели б телеграф провели на болото, а без телеграфа, наоборот, выходило ка-те-го-ри-чес-ки легко.

— Закончилась карьера? — Гныщевич распрямил спину. — У тебя, mon ami, превратные представления о действительности. История заканчивается тогда, когда ты велишь ей закончиться. Следовательно, — он покрепче нахлобучил съехавшую шляпу, — всё только начинается.

И, выдрав ноги из мокрых стеблей, Гныщевич решительно зашагал вперёд, к невысокому — рукой подать — солнцу.

КОНЕЦ

Table of Contents

Альфина и Корнел «ПЁСИЙ ДВОР», СОБАЧИЙ ХОЛОД

Пролог

Том I

Глава 1. Птицы разного полёта

Глава 2. Невиданные удовольствия

Глава 3. La pratique rend parfait

Глава 4. Должные меры

Глава 5. Как выпускают пар

Глава 6. Чужие разговоры

Глава 7. «Какой я тебе Гныщевич?»

Глава 8. Январские ветры

Глава 9. Бесчестие

Глава 10. Граф в белом

Глава 11. Курочка по зёрнышку

Глава 12. Социальная психология

Глава 13. Люди столь юного возраста

Глава 14. Пробка

Глава 15. Дела сердечные

Глава 16. О теле, душе и даже перемещении по небу

Глава 17. Ни капли стыда

Глава 18. Игрушки

Глава 19. Павлины и навоз

Глава 20. Аферисты

Глава 21. Шаги войны

Том II

Глава 22. Электричество и первоматерия

Глава 23. Жизнь за витражами

Глава 24. И полетело кувырком

Глава 25. Жужжание

Глава 26. Плеть промолчал

Глава 27. Без sentiments

Глава 28. Высказывание

Глава 29. Кораблик

Глава 30. Худшая ситуация, в которой только может оказаться джентльмен

Глава 31. Безымянное чувство под названием «гордость»

Глава 32. Алмазы

Глава 33. Человек может всё

Глава 34. Барон Копчевиг был довольно неплохим дядькой

Глава 35. Злодеев не существует

Глава 36. Опека

Глава 37. Мышление перспективами

Глава 38. Способ отвлечься

Глава 39. Генриетта

Глава 40. Но как

Глава 41. Парадоксы Приблева

Глава 42. Что считать предметом мечтаний

Глава 43. Красоты не отыщешь

Глава 44. Par force brute

Глава 45. Правила игры в нарды

Глава 46. Отражение небес

Глава 47. «Революция. Шампанского!»

Глава 48. Этот снег никогда не растает

Том III

Глава 49. Хоронить

Глава 50. Гад

Глава 51. Симптомы болезни

Глава 52. Телеграмма

Глава 53. Анатомический театр

Глава 54. Учение о прогрессе

Глава 55. Кошмар хэра Ройша

Глава 56. Патриархи, древние и летописные

Глава 57. Супруга господина Туралеева

Глава 58. Повинуясь камертону

Глава 59. Быть может, пора остановиться

Глава 60. Потребность цепляться

Глава 61. Души нет

Глава 62. «Я вернулся в свой город»

Глава 63. Накануне

Глава 64. Как по нотам, часть первая

Глава 65. Как по нотам, часть вторая

Глава 66. Как по нотам, часть третья

Глава 67. Как по нотам, часть четвёртая

Глава 68. Уборка со стола

Глава 69. Пока цел «Пёсий двор»

Глава 70. Только совесть, только укор

Глава 71. Старый друг лучше

Глава 72. Справедливость

Глава 73. Изящество и сложность мышления

Глава 74. Не давать человеку умереть в одиночестве

Глава 75. Новая жизнь

Глава 76. Посреди руин

Глава 77. Элизабета переплела волосы

Глава 78. Та ещё картинка

Том IV

Глава 79. Как чахнет половина зимних деревьев

Глава 80. Перед отъездом в неизвестность

Глава 81. Сорок тысяч девятьсот девяносто две

Глава 82. Естественная очерёдность

Глава 83. «Что?»

Глава 84. Незадавшийся день

Глава 85. Меня зовут Гныщевич

Глава 86. Велико отечество

Глава 87. Старая память

Глава 88. Юношеский реализм

Глава 89. Призраки

Глава 90. Никакие не чудовища

Глава 91. Зрачки у лихорадочного

Глава 92. Сила слова

Глава 93. Кружок отличников

Эпилог